Book: Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Закат



Вера Камша

Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Закат

На рубеже, на кривом ноже

время податливо, ночь темна,

ехать еще далеко, но уже

вычислена война.

То, что хочет сожрать река,

не на гибель было дано,

ехать еще далеко, но пока

все определено.

Подготовленную руду

ловит горн раскаленным ртом —

я не умру, пока не дойду,

и не умру потом.

Даниил Мелинц

Война является актом насилия, и применению его нет предела; каждый из борющихся предписывает закон другому; происходит соревнование, которое теоретически должно было бы довести обоих противников до крайностей.

Карл фон Клаузевиц

Автор благодарит за оказанную помощь Александра Бурдакова, Ирину Гейнц, Марину Ивановскую, Даниила Мелинца (Rodent), Кирилла Назаренко, Ирину Погребецкую (Ira66), Эвелину Сигалевич (Raene), Елену Цыганову (Яртур), Михаила Черниховского, Игоря Шауба, Татьяну Щапову, а также Донну Анну (Lliothar) и Yaneck del Moscu.


Часть первая

«Суд»[1]

Счастье и несчастье человека в такой же степени зависят от его нрава, как и от судьбы.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1

Дриксен. Метхенберг

400 год К.С. 9-й день Летних Скал

1

Новостей про Олафа еще не было и быть не могло, но Руппи себя не обманывал – адмирала цур зее признáют виновным, и приговор будет, в соответствии с законами кесарии, смертным. Отец Луциан считал так же. Епископ и лейтенант сходились и в том, что регент с принцессой сделают хорошую мину при плохой игре, соблюдя то, что оставят от закона: казнь назначат на седьмой день от оглашения приговора, а осужденного переведут из Морского дома в замок Печальных Лебедей. Здесь ясность кончалась и начинался туман. Преступников благородного звания казнили в Липовом парке на поле Зигфрида. Адмиралу цур зее, барону и кавалеру шести орденов, надлежало умереть там, но с Фридриха сталось бы отправить Ледяного на площадь Ратуши, как простолюдина. Это было бы наглостью и глупостью, только Фридрих, став регентом, вряд ли поумнел, а значит, приходилось брать в расчет обе возможности.

О том, что казнь устроят прямо в тюремном дворе, лейтенант запретил себе думать раз и навсегда. Фридрих должен сохранить лицо! Должен, раздери его все кошки мира! Руперт едва не проорал это вслух, но сдержался, только сжал четки. Бронзовая львиная головка впилась в ладонь, возвращая к тому, что нужно делать немедленно.

Создатель, как просто сказать: «Отобьем адмирала» – и как трудно сочинить даже самый общий план, а ведь они еще толком и не начали! Хорошо хоть в аббатстве раскопали приличную карту. Руппи просиживал над ней днями и ночами, планируя бегство из Эйнрехта, высчитывая время, намечая пути покороче. Еще в столице лейтенант облюбовал для погрузки Щербатую Габи, небольшую гавань на полпути между Метхенберг и Ротфогелем; теперь он утвердился в своем выборе окончательно и даже слегка возгордился: адъютант адмирала цур зее неплохо изучил побережье! Севернее Габи берег вполне удобен, шлюпка пристанет легко, да и к Эйнрехту ближе, а несколько часов в их положении могут решить все. Слегка беспокоили береговые тропы, которые дорóгой не назвал бы даже бергер. Что ж, если карета не пройдет, придется немного проехать верхом, только бы Олафу это оказалось по силам…

Тряхануло – закрытая орденская повозка свернула на улицу Паршивой Кильки, куда выходил черный ход любимого кабачка Канмахера. Дед Зеппа и хозяин, тоже отставной боцман, уже ждали. Канмахер ловко подхватил тяжеленный латаный мешок – деньги на первые расходы и задаток капитану – и скрылся в доме. Брат Ротгер степенно вылез – не выпрыгнул! – из повозки с одной лишь кружкой для сбора пожертвований. На него никто не смотрел, голуби и те были заняты крошками, брошенными подпирающим стену бездельником. Бесшумно закрылась на совесть смазанная дверь, с урчаньем сунулся под ноги откормленный хозяйский котяра.

– Два десятка у нас в кармане. – Канмахер казался довольным, и, закатные твари, за эту неделю он помолодел лет на десять! – Люди проверенные. Нужно еще столько же.

– Хорошо. Но… Не будет ли лучше, если все деньги останутся у вас?

– Соображаете, лейтенант! Не волнуйтесь. Я же сказал: люди надежные, больше, чем на дорогу, не возьмут. Вот за оружие задаток нужен…

– Не нужен. Оружие отсюда лучше не тащить, купим прямо в столице. Я знаю у кого.

– Ну, знаете так знаете!.. Тогда посудина остается. Сговоримся со шкипером – Добряк сам все устроит, но деньги, как повелось, вперед.

– Ясное дело.

На всякий случай из кабачка выходили порознь, чтобы встретиться в таком же заведении, с такой же задней комнаткой для «своих», только в соседнем квартале. Первым отправился Канмахер с золотом, следом за стариком вперевалку шагал давешний «бездельник» – Рыжий Зюсс. Руппи глядел в сутуловатую спину, не в силах отойти от окна, и в носу предательски щипало. Раньше такого не случалось, раньше будущий адмирал цур зее Руперт фок Фельсенбург «всякие чувства» не одобрял.

– Ваше платье, господин лейтенант!

– Спасибо.

Сейчас не время оплакивать павших, они уже пали, а Ледяной в опасности, и время не терпит, только… Как же больно вновь топтать улицы, которыми еще осенью ходил с друзьями, – и понимать, чувствовать: их уже нет и никогда не будет… А ты остался и теперь живешь за всех.

Руппи потер глаза, хотел посетовать на дым, не стал, молча взялся за принесенную хозяином одежду – со шкипером надлежало разговаривать дворянину из провинции.

– Удачи, господин лейтенант. И… поосторожнее там! Выжига еще тот!

– Я осторожен…

Ему здóрово повезло: и Канмахер, и пара его старых друзей оказались людьми трезвомыслящими. Спасти Олафа они согласились сразу же, после чего перешли к делу. По-боцмански перешли, не по-лейтенантски. Когда старики кончили перечислять то, что им представлялось важным, Руппи малость загрустил. До этого он не вдавался в детали будущей операции, теперь – пришлось.

Сколько нужно народу, где набирать, кому верить, а на кого полагаться нельзя?

Как, не вызывая подозрений, вывезти всю компанию из Метхенберг и как доставить в столицу?

Как их устроить там, чтобы было тихо и безопасно? Собирать людей в одном месте, чтобы были под рукой? Прятать по разным углам? И где эти самые углы искать?

Нужно осмотреть город, выбрать места для засады, составить план, объяснить участникам нападения, что делать и как. Нужно подготовить пути для бегства, обеспечить сменных лошадей и, самое главное, найти корабль. А еще нужны оружие и снаряжение.

И еще… и еще…

Руппи не успел перебрать в памяти и четверти того, что висело над головой, а кабачок, в котором ждал найденный Канмахером шкипер, уже распахивал двери. Неужели так сразу получится нанять корабль? А почему бы и нет?!

2

Добряк Юхан был зол, как сотня крабов при встрече с сотней тещ. Он подсчитывал убытки, вторую неделю подсчитывал! Убытки от непринятых фрахтов. Убытки от налогов. Убытки от пошедших под хвост селедкам взяток. Убытки от войны с ее блокадами и конфискациями, а теперь еще и убыток от дури. Само собой, чужой – себе шкипер дури не позволял, но он регентом не был, а этот миножий пащенок был…

Столичные новости застигли Юхана, когда он честь по чести готовился к праздникам. Проскочив в Метхенберг на хвосте зимних штормов, доставив ардорский груз и вдобавок выиграв два спора, Клюгкатер не мелочился. Накормил от пуза в «Бородатом Карле» ораву бездельников, внес достойный вклад на помин душ угробленных под Хексберг, особо отметив поганца-интенданта, и купил подарки родичам, даже самым дальним. Он все сделал честно, но удача окрысилась не то чтоб лично на Добряка, но на всю кесарию, потому как хуже придурка у штурвала только придурок на троне. Шкипер почти жалел, что по весне отказался от парочки вкусных фрахтов. «Почти» – потому что соваться в Ардору и вообще на юг не хотелось, хоть умри. Судьба, она такая – три раза из одной миски накормит, на четвертый тебя самого сожрет и не хрюкнет, а трижды Добряку уже повезло, значит, пора под корягу, пережидать.

Юхан собирался, отгуляв Торстеновы дни, заняться наконец килеванием, заменить кое-что из рангоута и приглядеться к оставшейся без болвана-сыночка госпоже Браунбард с ее коптильнями, но тут Готфрида хватила кондрашка, а дружки регента на пару с Ледяным угодили под суд. Того и гляди примутся ловить свидетелей, а где у нас свидетели, господа селедки? А свидетели кто у фрошеров, кто у крабьей тещи, один «Селезень» в порту торчит, как нос на морде. И что прикажете делать, если возьмут за жабры и поволокут в суд? Утопишь Ледяного – в Метхенберг можешь не возвращаться, цапнешь Бермессера – того хуже: Фридрих за своего прихвостня хоть кого заклюет. Башка у притырка петушиная, будет кукарекать и клеваться, пока в суп не угодит, и кабы он один!

В том, что дело кончится супом, Юхан не сомневался и в кастрюлю отнюдь не стремился, потому и согласился переговорить с наладившимся в Седые земли молодчиком. Дело на первый взгляд не обнадеживало, но старый Карл, и раньше подкидывавший Добряку фрахты, по праву слыл человеком солидным, совсем уж ерунду сватать бы не стал, и Юхан отправился на встречу.

Молодчик, небогатый дворянин из Фельсенбурга, оказался высоким лохматым парнем с настороженными светлыми глазами и быстрыми движениями. И начал он по-быстрому.

– Мне сказали, господин Клюгкатер, что вы – человек удачливый и серьезный…

– Кто сказал? – осадил разогнавшегося сухопутчика Добряк. Говорить сразу о деле с людьми незнакомыми он не любил. Незнакомый мог оказаться пройдохой или, того хуже, дураком, а с дураками Юхан дел не вел. Покойный интендант в счет не шел – Добряк его не выбирал, блюющая скотина на «Селезне» оказалась по милости кесаря, тоже, к слову сказать, преизрядного болвана.

– Мне посоветовали спросить старого Карла. – Молодчик смотрел прямо, и взгляд у него был хороший. – Я спросил. Карл назвал вас и ваш корабль, я сходил, посмотрел – красавец! Господин Канмахер, с ним меня тоже познакомил Карл, говорит, ваша «птица» еще и умница, и название мне понравилось… «Хитрый селезень» вывернется там, где «Глупый лев» утонет.

– В Метхенберг «Глупых львов» отродясь не водилось, – хмыкнул Юхан. Сухопутчик начинал нравиться. Кораблики – не люди, у них имя почти судьба, только не до всех это доходит. – Вы мне вот что скажите, сударь, – что вы в Седых землях забыли? И как вас называть?

– Называйте Ротгером, а в Седых землях я забыл золото. Как и вы.

– Золото, говорите? – Дворянин, и о деньгах! Либо не дурак, либо врет, но тогда все равно не дурак. – И где это мы его забыли?

– Там же, где Мартин Фельсенбург. Слышали о таком?

– Все слышали, а охотиться кто станет? Мои ребята зверье бить не обучены.

– Зверя будут бить охотники, – улыбнулся Ротгер. – Скажем, десятка три. Влезем?

– Влезть-то влезете…

Добряк охотником не был, но понять, что Ротгер о седоземельской охоте не вчера услыхал, мог. Молодчик знал, за чем и куда суется, хорошо знал, и руки у него были подходящие – не моряцкие грабли и не вялые ручонки, как у некоторых… Затея становилась все привлекательней; она не просто позволяла под благовидным предлогом поднять паруса, но и сулила какие-никакие барыши. На особо денежного гость не тянул, но рассчитаться можно и на обратном пути, мехами. А то и сговориться с охотниками годика на четыре. Возить им харч и снасть и забирать добычу, а кому продавать, найдем. Главное – поживей убраться из Метхенберг. Пока Фридрих не выдумал очередную гадость и пока не вспомнили, что хексбергскую драку видели не только Бермессеровы хвосты.

– Я рассчитываю на вашу сдержанность, капитан. Не хотелось бы, чтобы негоцианты раньше времени проведали о нашей затее.

– Крупные барыши болтовни не любят, – согласился Юхан, – хотя, бывает, и на болтовне заработаешь. Впрочем, такое раз в жизни выпадает.

Ротгер пожал плечами. Ему явно никогда не платили за болтовню; ему вообще вряд ли раньше платили, но голова у парня варила. Ишь как «Утенка» облизал, и ведь ясно, что подходы к шкиперу подбирает, а все равно приятно.

– Когда выйти думаете? – осведомился Добряк и «нечаянно» зевнул. Он уже почти решился, только подумывал, как бы поторопить партнера, но ответ огорошил. Этот Ротгер собирался отчалить через месяц-полтора! Через месяц! А такие дела за месяц не делают, такие дела готовят загодя, если только… Если только кое под кем тоже не загорелось. Ну и кого тогда, господа селедки, пошлют в порт насчет кораблика разнюхать?

– Экий вы шустрый… – протянул враз подобравшийся Юхан. – Спешить – крабью тещу тешить. Путь опасный, в море сейчас неспокойно… Парни мои при деньгах еще, да и подустали. Шутка ли, в такую погоду да из Ардоры… Ребята, почитай, всю дорогу с мачт не слезали, ни часа передышки!

– И за Страббе?

За Страббе они, само собой, отдохнули, но откуда об этом знать охотничку с гор? Неоткуда ему знать…

– А что за Страббе? – переспросил Юхан, вцепившись взглядом в собеседника. – Шквал был за Страббе, чуть не булькнули!

– Надо же, – посочувствовал Ротгер, и Юхан понял – врет! Вот сейчас и врет, как поп вдове, только другой оказии поди дождись, а убираться надо, в этом Добряк не сомневался. Вот как тогда, у Хексберг, чувствовал, что надо свернуть на юг, и не прогадал, так и теперь.

3

Попался! И как глупо… Этот Юхан слова вяжет не хуже, чем узлы, но играть надо до конца. Шкипер слишком часто зевает, чтобы это было правдой, ему нужно исчезнуть из Метхенберг, пока не поволокли в свидетели, исчезнуть под приличным предлогом и желательно без убытков, но вот полезет ли Добряк в змеиное гнездо? Ведьмы его разберут, такого…

– Я мечтал об этой охоте всю жизнь, – улыбнулся Руппи, – но мог рассчитывать разве что пристать к чужой экспедиции, а тут неожиданно повезло… Меня отыскал наш сосед, я не стану называть его имя. Он не из тех, кто готов ждать. Сейчас он хочет поохотиться в Седых землях, и мне поручено найти корабль и собрать охотников. Это богатый человек, достаточно богатый, чтобы уплатить задаток.

Какой-то вельможа, которому приспичило скрыться, вспомнил про обедневшего соседа-моряка, свихнувшегося на северной охоте… Хорошо, что он загодя придумал вторую сказку, которая оказалась бы правдой, будь Фельсенбурги и Штарквинды не столь сильны. Бабушка может позволить себе отсиживаться в родовых владениях и принимать у себя союзников послабее, но не всех же!

– Он едет с нами, этот сосед?

– Да, ему наскучил дом и особенно жена… Мы будем обсуждать условия или Седые земли для «Хитрого селезня» слишком далеки?

– Не дальше Агмарена! Но месяц – это мало. Идти на север нужно под другими парусами, а если еще и зимовать…

Они еще не ударили по рукам, но Руппи понял – есть! В Седые земли Добряк пойдет, именно в Седые, и будет там зимовать, а к следующей весне от Фридриха мало что останется.

– Господин Карл считает, что человек с вашим опытом сможет за месяц закупить все необходимое. Господин Йозев Канмахер, он бывший боцман, вам поможет. Давайте посмотрим, что нужно…

– Мы еще не договорились.

– Разумеется. Но закупить припасы – еще не отплыть. Если что, я заплачу вам как посреднику и буду искать другой корабль. Так выйдет быстрее.

– Найдете вы, как же… После Хексберг лоханка с одной мачтой уже линеал! Значит, закупаем? Чего и сколько?

– Все, что нужно для обустройства лагеря и зимовки «Селезня» и моих охотников. Я примерно прикинул…

Как же к месту оказались расчеты! Они не просто облегчили разговор, они убедили. Именно они и убедили, что «сосед» Ротгера в самом деле наладился за Седое море, причем надолго. Юхан вгрызся в цифры, как краб в утопленника, цéны он знал, а вот потребности… Через час шкипер уверился в добросовестности нанимателя, а Руппи охрип, но вторую линию обороны удержал, до конца его не раскусили. Добряк согласился добыть всё необходимое, выговорив себе полуторную посредническую долю за срочность. Руппи торговался упорно. Сперва потому, что тратил чужие деньги, потом – потому что понял: торговля укрепляет договор. Мошенники не цепляются за каждый золотой, мошенники сулят золотые горы, и Руппи жадничал как мог. Потом настал черед Канмахера с его мешком. Нужная сумма – наследник Фельсенбургов угадал с точностью до сотни – была отсчитана и проверена как на зуб, так и кислотой, принесенной ждущим уже своей доли Карлом. Пожали руки. Выпили из помятой шкиперской фляги, договорились, что о точном сроке отплытия сообщат отдельно, и распрощались. Собиралась гроза, было душно. Руппи рванул воротник, понимая, что больше всего хочет оказаться на корабле. Гроза, шквал, буря – это не страшно, страшно заживо гнить на берегу.

– Вот же ж штилюга подлючий! – буркнул шагавший рядом Канмахер. – Хоть бы к вечеру прóлило.

– Раньше… – неожиданно поправил Руппи. – Дождь будет раньше. Как вам шкипер?

– Крабья теща его знает! О Добряке разное говорят, но о том, чтобы слово нарушил, – нет… Человек опытный, себе на уме. Проныра, восьмерых гоганов обставит, но моряк милостью Создателя… И удачлив, собака такая! Из Хексберг вынуться живым и с прибылью уметь надо. А вам-то он как?



– Мне? – переспросил Руппи и вытер отвратительно липкий лоб. – Мне он понравился.

Глава 2

Талиг. Оллария. Придда. Тарма

400 год К.С. 20-й день Летних Скал

1

Ворота Роз в самом деле стали таковыми; тонула в цветах и Мытная площадь, и прилегающие к ней улицы. Чтобы проводить мертвую королеву, в Олларии и ее окрестностях ободрали все сады и разорили все оранжереи. Так кончается жизнь и начинается житие, или его начинают дальновидные наследники, только с Катариной все вышло само собой. Случайность, подлость, ошибка, и вот оно – кровь на полу и цветочная топь под ногами… Арлетта поправила выбившуюся из-под траурной вуали прядь и тоскливо вздохнула: после королевы осталось слишком много того, что требовалось либо доделать, либо понять, так что данные Бертраму клятвы не задерживаться пошли прахом.

Карваль по-прежнему что-то инспектировал, исправно присылая донесения, и провожать Катарину выпало Пуэну. Графиня Савиньяк немного подумала и решила не искать раков в степи. Сопровождающие гроб отправлялись прямиком в объятия Бертрама и имели все шансы застрять в Эпинэ, даже не будь карантина. Позволить себе подобное Карваль не мог; не мог он, не уронив свеженькое генеральство, и увильнуть от высочайшей чести; оставалось одно – отлучиться по делам, что и было сделано. Очень просто и очень толково. Арлетта восхитилась и тут же выкинула маленького хитреца из головы. Явится – поговорим, а явится Карваль, надо полагать, недели через две. Готовым немедленно взяться за дела и с важными – действительно важными – новостями о беженцах и ноймарах.

Еще четыре розы – малиновые, полностью распустившиеся – попытались улечься поверх цветочной кучи, не удержались и скатились вниз, увлекая за собой ароматный обвал. Вызвавшая его Краклиха в голос возрыдала и собралась что-то сказать, но гвардейский офицер взял красотку под локоть и отвел в сторону, освобождая место следующей даме. Эта не плакала, и в руках у нее алели маки. Невысокий человечек в черном держался на четверть шага позади спутницы, его лицо было безупречно-скорбным. Арлетта заметила эту пару на первой же церемонии, куда допустили посторонних. Невероятно красивая женщина в изысканном туалете, позабывшая о своей красоте, и отменно вежливый коротышка. Барон и баронесса Капуль-Гизайли. Те самые…

Недобрые, непохожие на жеманных предшественников цветы выпали из разжавшихся пальцев. Барон со сдержанным достоинством поклонился, баронесса прошла вперед. Она не просто не пыталась привлечь внимание, она ничего и никого не замечала… Божественная Марианна. Звезда Олларии. Какое-то время она светила Марселю, потом перешла к Ли и наконец влюбила в себя Робера. Или влюбилась сама?

Барон надел шляпу, торжественно колыхнулись подвитые черные перья, но даже в шляпе он был ниже жены. Зачем Ли понадобилась эта женщина? Зрелость и темные волосы его никогда не влекли…

Снова всхлипы и заломленные руки. Капуль-Гизайли скрылись за страдающими Карлионами, решившими вновь встать среди баронов. Выкинуть бы, но на Мытную пускали всех. Горожане пришли проводить свою королеву, а не любоваться на балаган, хотя изгнание Краклов и Карлионов их бы только порадовало. Блюдолизов и ничтожеств не любят нигде и никогда, но они живут и нелюбимыми, раздери их кошки! Живут и возлагают цветочки на чужие гробы.

2

На столе фок Варзов не валялось ни яблочных огрызков, ни грифелей, на нем не было даже карты. Только курьерский футляр, пара стаканов и серебряная морисская фляга, немало повидавшая за годы маршальских странствий. Сам маршал в расстегнутом – второй день стояла чудовищная духота – мундире откинулся на спинку стула, исподлобья глядя на спехом выдернутого из седла Жермона. Значит, пока он две недели играл в догонялки с дриксами, что-то случилось. Доннервальд или хуже? Но, судя по лагерным физиономиям, никаких разгромов…

– Садись, – разлепил губы маршал Запада и глубоко вздохнул. Очень глубоко. На обратном пути надо натравить на старика Лизоба, пусть поищет что-нибудь от сердца. – О своих похождениях доложишь позже… Толку вышло мало, но и беды особой нет. Звал не за этим. Прибыл гонец от Рудольфа.

Значит, не Доннервальд. Конечно, не Доннервальд, сидеть с таким лицом из-за крепости, которую, по сути, уже списали, Вольфганг не станет.

– Кто убит?

– Ясновидящим стал, не иначе! – Фок Варзов с ненавистью отпихнул украшенный регентским «Победителем» футляр.

Выходит, Катарина родила и придется вечером ей писать, только вряд ли письмо выйдет путное.

– Свои бумаги я забрал. – Командующий смотрел на черно-белую коробку, как смотрят в костер. – Что осталось – твое. От Рудольфа, Арлетты и теперешнего Эпинэ… По-хорошему тебе надо сейчас в Ариго, но хорошего не предвидится, да и поздно уже. Ты так сестре и не написал?

– Сегодня обязательно…

– Уже нет. Катарину убили. Глупо и подловато, как и все, что делают эти субчики. Слава Создателю, ребенка спасли. Мальчишка… Назвали Октавием. Хорошо, Рудольф Манриков загодя в бараний рог свернул, а то пошла бы теперь свистопляска. Дошлый законник не чихнет, брякнет, что Фердинанд отрекся только за себя и за Карла… Леворукий, как же мерзко!

– Ее убили из-за этого? Чтобы не было второго наследника? То есть… сына, за которого не отрекались?

– Если бы! Прости, вырвалось…

– Мой маршал. – Жермон сказал слишком тихо, а Вольфганг стал глуховат, пришлось повторить громче. – Мой маршал, могу я прочесть письма?

– Прочтешь у себя. Захочешь поговорить – приходи, хоть бы и ночью. Нет – я без тебя денек обойдусь.

Журчит золотистая струйка, льется в стакан. Катарине можно не писать.

– Будем помнить, Жермон. Будем помнить их всех…

– Будем помнить. – Когда он вбил себе в башку, что умирает, королева вдруг стала сестрой, потом было не до родственников, да и это ее… регентство. – Я думал, это не с ней…

С кем-то другим, более важным для них обоих. Даже не важным – тем, кого знаешь как себя, с кем говорил, пил, умирал и выживал. Фок Варзов Катарине никто, а краше в гроб кладут, это братец будто чужой.

– Арлетта все расписала, лучше не скажешь… Тут другое вылезло. Все, парень, кончай гадать, с чего на тебя отец взъелся. Не взъедался он. Не было ничего такого, слышишь?! Все подделка, кроме… Кроме твоих орденов и его смерти. Бедолага ждал тебя до последней минуты, а до нас ни до кого не дошло! Бумагам верили, себе – нет. До того докатились, что, приглядевшись к тебе, решили, что Пьер-Луи свихнулся!

– Я…

– Леворукий бы побрал эту геренцию и нашу тупость! – Маршал схватился за стакан, и генерал его не остановил. – Куда не надо – лезем, а тут сожрали, не подавились!

«Кончай гадать…» Хорошо, он кончит, он уже кончил. Странно только, что нет ни обиды, ни радости, ни, наверное, ярости, а ведь должны быть! Должен же он возненавидеть себя за то, что убрался в Торку, не попытавшись объясниться. И тех, кто подделывал отцовские письма, тоже надо ненавидеть, а ему просто хочется понять… Даже не кто, зачем? Если Ойген прав и какие-то ублюдки по всему Талигу охотятся на старших в роду, то… Джастина убила не семья!

– Надо рассказать Райнштайнеру, – твердо сказал Ариго. – Я угадал с Бруно, он – с заговором.

– Нечего ему рассказывать… – Фок Варзов вытащил платок и отер лоб. – Хотя вы же друзья… Друг тебе сейчас точно пригодится, а Райнштайнер еще и пить здоров. Я-то свое почти выпил.

– Дело не в дружбе. – Умерла сестра, а он не написал. Умирал отец, а он задирал теньентов и капитанов, двоих даже убил. Это было просто, проще, чем появиться в Гайярэ. Теперь брату и сыну, даже самому негодящему, впору мчаться в церковь и жрать себя поедом, а он думает о Юстиниане Придде… Жуть. – Мой маршал, Ойген считает, что налицо заговор против первых семейств Талига. Началось с Ариго, кончилось Приддами. То есть еще не кончилось.

– Все проще и… гадостней. Ты вечно писал Арлетте и никогда – матери. Был в обиде?

– Нет, просто… – А что, собственно, просто? Они даже не «не ладили». Они жили в одном замке, пока он не уехал в Лаик. Сын и мать… Она была красива, грустна и занята своими книгами и младшими детьми, а он никогда не любил читать, и ему было скучно с братьями. Иорам все время ревел, Ги дулся. Убраться из такого дома стало радостью. Назад унара, а позже гвардейца не тянуло, пока Гайярэ не стал запретным. Тогда – да, тогда он чувствовал себя обделенным, но писать матери и братьям не хотелось тем более.

– Что «просто»? – Вольфганг ждал ответа, тяжело дыша. Он все хуже переносил жару. Если б не разговор о принятии командования, Ариго спросил бы старика о здоровье, а так пришлось мямлить, пытаясь высказать то, чего самому не понять и что держат при себе.

– Графиня Савиньяк волнуется за сыновей, и потом… она всегда ждет писем из Торки. Даже после восстания Борна. Мне есть о чем писать, а она всегда отвечает.

Это были забавные письма с рассказами про соседей и странными историями про птиц и зверей, иногда даже с рисунками. Графиня ни разу не упомянула об отце и Гайярэ. Про маршала Арно она тоже не написала ни слова, только Жермон чувствовал: она помнит.

– Закатные твари! – Вольфганг отшвырнул смятый платок. – Хожу вокруг да около, как какой-нибудь Креденьи… Жермон, письма твоего отца подделывал Штанцлер, сожги его наконец Закат, но просила его об этом твоя собственная мать!

3

Бароны, баронессы, просто дворяне… Одетта Мафрá рыдает, и это не лицедейство, она и в юности ревела от души. Дурочке это не шло, а она хлюпала покрасневшим носом над каждой дохлой птичкой и над каждой пошлятиной. Мэтр Капотта не рыдает, но и не живет… Сочинил себе беду, как сонет, и сам не понял. Долго ему не протянуть, а может, так только кажется. Некоторые страдают десятилетиями, а мэтр уже пережил свою обожаемую, неплохо так пережил… Вот возьмет, напишет что-нибудь по-настоящему великое и останется в веках. Гением, не нашедшим понимания у занятых всякой ерундой современников.

Все еще гордо сидящая белая голова притягивала взгляд и бесила. Жермон уже получил письмо и прочел. Пока мальчишка доказывал… нет, не невиновность, право считаться человеком, отец умирал от яда и мечтал хотя бы увидеть сына. Не увидел. Умер, так и не поняв, почему тот не едет… Графиня едва не топнула ногой – привычка, от которой столица не избавила, а Эпинэ и не подумала избавлять, – и поняла, что ноги устали, хоть и не так, как спина. Во дворце и в церкви она сидела, но на площади нужно стоять, а люди с цветами все шли. Простые люди, не «краклионы». Теперь розы и лилии ложились прямо на камни, катафалк поедет, как по скошенному лугу.

Арлетта сощурилась, и убранные траурными гирляндами ворота обрели четкость. Красивое все же сооружение, именно таким и должен быть главный въезд в столицу великой державы. Плохо, если от величия останутся только ворота, мосты и дворцы, но этого не будет, пока в Талиге есть «жалкая чернь», «недалекие торгаши», «грубые вояки»…

Месяц со смерти Катарины. Двадцать лет со смерти Пьера-Луи… Оскорбленный Жермон жил и выжил; теперь ему придется жить с виной перед отцом, невольной, но непоправимой. И все равно Арлетта не жалела о своем письме, хотя, успокоившись, написала бы иначе. Ложь во спасение хороша для беременных и больных сердцем. Жермон, слава Создателю, здоров, а матери у него и без того никогда не имелось, так пусть будет хоть отец!

Желание своими руками прибить Капотту, а также воскресить Каролину – чтобы тоже убить – становилось невыносимым, и Арлетта вынудила себя уставиться на кем-то – Робером! – извлеченные из общей кучи и положенные на освобожденный от иных цветов гроб маки. Сынок Бертрама все понял верно, это она, решив, что Эпинэ не до нежных чувств, села в лужу. Робер любит красотку-баронессу, но что-то у них пошло не так. А верней всего, дурашка наказывает себя за то, что не уследил за кузиной, или, как он выражается, сестрой.

«Сударь, я недостойна вашей любви…», «сударыня, обстоятельства вынуждают меня навеки покинуть Талиг, но моя любовь к вам…» Сколько же их, ослов и ослиц, готовых сгоряча испоганить свою и, того хуже, чужую жизнь, и что с ними, такими, делать? С ними и капоттами с дидерихами, вбивающими в чужие головушки, что приносить себя в жертву правильно, а быть счастливым, наплевав на никому не нужную дурь, нет?!

4

Ариго тщательно, не пропустив ни единой закорючки, изучил все три послания, но перечесть смог лишь письмо родича. Главное было там. То есть главное было сказано Вольфгангом и даже запито, и главное же было расписано Арлеттой от начала и до конца…

– Мой генерал, я хотел доложить о состоянии полка после похода, но, видимо, сейчас не время?

– Леворукий его знает… Я выпил и плохо соображаю, а у вас с Гирке вечно все в порядке… Давно хотел спросить о… о моей сестре. Вы ведь ее знали.

– Я бывал при дворе и несколько раз удостаивался аудиенции.

– Что вы о ней думаете?

– Простите?

Болван! Не Придд – он сам. Валентин, тот умница, но даже умницы мысли не читают.

– Валентин, у меня была сестра… В последний раз я видел ее девчушкой, а она стала королевой. Я писал, она не отвечала. Она писала, я не отвечал, а теперь… Ровно месяц… Двадцатого Весенних Молний ее убили. Зарезали. Какой она была, раздери тебя кошки?! Какой?!

– Ее величество убита? – Сел. Без спроса… Сидит и смотрит. Вольфганг смотрел, этот туда же.

– Язык проглотил?

– Я не могу сказать о ее величестве ни единого дурного слова.

Дальше дороги нет, даже если не знать о допросах, но Ойген раскопал и это. Подтверди тогда еще граф Васспард и герцогиня Придд то, что хотели дознаватели, Катарина до бегства Манриков не дожила бы, но сын и мать молчали.

– Здесь тебе не Багерлее! Тебя никто не просит выдумывать гадости, но ты ее знал, а я нет! Расскажи…

– Ее величество пять раз удостаивала меня аудиенции наедине до своего заключения и один раз – между бегством временщиков и мятежом Рокслеев. Ее величество была другом моего покойного брата. Юстиниан беспокоился о ней, даже… когда он приходил последний раз. Я счел своим долгом предложить ее величеству свою службу, но она только однажды попросила меня об услуге. Я должен был передать письмо герцогу Окделлу. Я передал.

Окделл ее и убил… Тот самый Окделл, которого собрался уговаривать малыш Арно. Все повторяется. Все, кроме убитых. Близкие или нет, они уходят навсегда!

– Выпьешь?

– Мой генерал, разрешите выразить вам…

– К Леворукому! Я сестру не знал, и я был в обидах, будто какой-нибудь корнет! Меня вышвырнули из дому, как последнего поганца. Катарине тогда было… Закатные твари, опять забыл!.. Забыл, а сам хотел, чтобы она меня помнила и мне верила! Когда меня у Языка прихватило, думал, ты ей расскажешь про мою доблесть… Чтобы она заплакала. Точно, корнет! Ты бы до такого не докатился… полковник!

– Мой генерал, я не рискну за себя поручиться. Я не был в вашем положении. В нашей семье лишить наследства могли лишь одним способом.

– Скажи уж прямо, что мне повезло!

– Я могу говорить только за себя. Я был бы счастлив оказаться в армии. При условии, что мои близкие живы и в безопасности.

– «При условии…» Тебе таки надо к бергерам! Можешь не пить, а я буду… Я должен это переварить, чтобы не вылезло, когда станет не до старья! Доннервальд возьмут со дня на день, как наш Язык… И нам всем придется куда-то прыгать… Так выпьешь?

– Да. Мой генерал, при всем моем уважении к барону Райнштайнеру я хочу остаться с вами. Прошу простить мою манеру выражаться. После смерти Юстиниана я слишком много читал, слишком мало говорил и еще меньше доверял. Я надеюсь, в армии это пройдет.

Пройдет ли, нет ли, но списаться уже списалось. У каждой кошки свой хвост, главное, чтоб крысиным не был.

– Ты знаешь, как тебя прозвали?

– Да, мой генерал.

– И верно, между прочим. Зараза ты и есть! Что ж, за твою Торку, Валентин! Чтоб была не хуже моей! И за нашу с тобой войну.

Скрип. Стук. Длинная и широкая тень на стене. Словно на снегу… В Зимний Излом снега были красными. Швырнуть кошку в красный снег – это к войне… К войне всё, а Доннервальд не отстоять. Нет, не отстоять! Нельзя было пускать Бруно за Хербсте, а он переправился. Ловко так, и никакой Пфейтфайер ему не указ, а у Вольфганга мешки под глазами и резервов кот наплакал… Даже не наплакал, собирается.

– Вы пьете без меня? Послушай, Герман, это не свидетельствует о твоих дружеских чувствах. Тем более после того, как ты сообщил маршалу о своих намерениях.

– О намерениях? – не понял Ариго и покосился на пустую бутылку. Она была одинока, как луна, и генерал точно помнил, что ни о каких намерениях с Вольфгангом не говорил. – Ты что-то путаешь. Бери стакан.

– Охотно. Значит, ты не собирался рассказать мне, что случилось?

– Вот ты о чем… Все очень просто. У меня убили сестру, а из дома меня выставила мать. С помощью Штанцлера, которого тоже прикончили… Вот и все. Выпей за Валентина. Пусть ему повезет в Торке, и пусть у него останутся все… кто еще остался! Леворукий, я же почти не пил!

– У фок Варзов была касера, а здесь я вижу вино, при таком сочетании много не требуется… Я сожалею, Герман. Я очень сожалею, но то, что стало известно, дает пищу для размышлений. Я уже знаю об убийствах в столице, но не о твоих личных делах. Полковник Придд в них посвящен?

– Если ты хочешь его выставить, то не выйдет… Закатные твари, я верю вам обоим… И я хочу за вас выпить! За обоих!

Они выпили, благо вином Жермон запасся, что-то даже пролилось на стол. Генерал отодвинул от красной лужицы регентский футляр и, повинуясь какому-то порыву, вытащил письмо Эпинэ. Двоюродного брата. Единственного близкого родича, не считать же за таковых удравших Борнов!

– Читайте! – велел Ариго двум северным заразам. – Вы его знаете… И того, второго, тоже… Я хочу, чтобы вы прочли!

Заразы не спорили. Две башки – белокурая и каштановая – склонились над письмом. Ариго перечитывать не стал, он и так помнил:

«Вы меня видели, но вряд ли узнаете, – писал кузен, которого Жермон пристрелил бы у Ренквахи и не чихнул. – Мне следовало либо написать раньше, либо не писать вообще. Вы всегда хранили верность присяге, я ее нарушил. Не по убеждениям и не по слабости, а потому что так решил дед, хотя это меня никоим образом не оправдывает. Я не жду ответа и тем более не претендую на Вашу дружбу. Я пишу Вам только потому, что Вы имеете право знать, как умерла Ваша сестра…»

Хорошо, что они не встретились у Ренквахи, и хорошо, что этот Робер жив. Арлетта надеется, что они станут друзьями. Вряд ли. Слишком много за каждым своего, нестерпимого для другого, но пусть живет… Ждать, когда Ойген с Валентином оторвутся от бумаг, становилось невмоготу, и Жермон вытащил письмо регента. Последний из трех листков. Рудольф всегда писал коротко и по существу, не изменил он себе и сейчас.

«Взятие Доннервальда – вопрос времени, после чего тебе станет не до прошлого. Тем не менее я подписал и огласил указ, объявляющий письма твоего отца подделкой. Это все, что следует знать посторонним. Как регент я обязываю тебя хранить тайну рождения твоей единоутробной сестры. Не буду повторять графиню Савиньяк, но ты должен знать, что самое малое с начала восстания в Старой Эпинэ и до своего последнего дня Катарина Оллар действовала безупречно. Талиг слишком многим ей обязан, а наше нынешнее положение слишком неустойчиво, чтобы я позволил кому бы то ни было бросить тень на память королевы. Я рассчитываю на твое понимание.

Я знаю, как это тебе неприятно, но моя обязанность – прояснить твое собственное положение. Любая огласка, а следовательно, изменение твоего статуса невозможны, но, даже будь иначе, ты являешься графом Ариго по закону. Согласно Кодексу Франциска, брак твоей матери и твоего отца не состоялся, так как эсператистский брак Каролины Борн перед венчанием не был открыто отринут. Соответственно, твои права определяются статьей о незаконнорожденных. В отсутствие иных наследников ты можешь претендовать на титул и собственность, а твои заслуги перед короной и очевидное желание твоего отца делают это право неоспоримым…»

Зашелестело: Ойген или Валентин давали понять, что прочли. Про Окделла, не про… Каролину Борн и ментора. Рудольф с женой, фок Варзов, Арлетта, Валмон… Если отыщется Алва, он тоже узнает, и всё. Капотта будет молчать, и никто и никогда не увидит его рядом с детьми, потому что их больше нет. Страшная старость, страшная и пустая.

– Нам уйти?

– Допить эти проклятые бутылки, пока они не скисли!

– Тогда нужно принести хлеба и мяса, – постановил Ойген. – Я займусь этим. Ты переживаешь больше, чем хочешь показать, но переживать не значит портить желудок.

Ойген этим займется. И этим тоже! О Леворукий и все твари его…

Глава 3

Нижняя Кагета. Замок Хисранда

400 год К.С. 21-й день Летних Скал

1

Это было хуже дожихи. Это было в четыре, в шестнадцать, в шестьдесят четыре раза хуже дожихи, потому что Зоя была одна, а казаронов – множество. Мало того, за каждым казароном катилась свита. Крутила усы, бряцала оружием, благоухала только что слопанным обедом и чем придется. Усугубляя суматоху, сновали слуги – разносили вино, фрукты и сласти, над которыми жужжащими тучками вились мухи и осы. Гайифец насекомых не терпел, как и пропитавших чертоги курений, напоминавших одновременно о клириках и морисках. Маршалу отчаянно хотелось сунуть нос хотя бы в пороховницу, заткнуть уши и закрыть глаза, но когда это командующему имперским корпусом удавалось избежать местного гостеприимства?!

Незнание языков превращало вырывающиеся из общего гула слова в лай, фырканье, гогот, визг. Верный Курподай не единожды выражал готовность переводить, Капрас вежливо благодарил, но до сих пор не удосужился воспользоваться помощью. Это становилось неприличным, и гайифец указал на двух красивых казаронов, окруженных немалой толпой.

Казарон в летах что-то со страстью втолковывал более молодому, тот время от времени отвечал, всякий раз отступая на полшага. Старший, напротив, продвигался вперед, размахивая перед собой указательным пальцем, на котором блестел огромный камень.

– Они оба из рода Шаримлетай, – объяснил Курподай. – Более молодой – Вариф-ло-Капрунчп, после Дарамы он стал очень богат. С ним говорит его двоюродный дядя по матери Поррехт-ло-Капабуна. Он трижды овдовел, и у него в прошлом месяце родился сын.

– Его каза… – Леворукий знает, как сказать, не казаронша же. – Его супруга умерла родами?

– Нет, она благополучно разродилась, умерли предыдущие жены. Теперь Поррехт-ло-Капабуна просит родича одолжить ему восемь тысяч на ремонт подъемного моста, так как замку угрожают набеги подручных Лисенка. Вариф-ло-Капрунчп деньги дать отказывается, ведь у него возникли многочисленные траты. Кроме того, он уже одалживал родичу большие деньги на похороны предыдущей супруги, последующую свадьбу и ремонт моста, но Поррехт-ло-Капабуна их истратил на празднования в честь рождения сына. Счастливый отец возражает. Он просил Варифа-ло-Капрунчпа стать одним из шестнадцати вторых отцов ребенка, и тот согласился, следовательно, упомянутые деньги являются даром новорожденному. Который теперь из-за невозможности поднять мост подвергается угрозе вместе со своей матерью, одиннадцатью единокровными сестрами и девятью братьями. Вариф-ло-Капрунчп…

– Спасибо, – прервал переводчика Капрас, – я понял.

Дядюшка-транжира вымогает деньги у племянника… Как же это по-казаронски, и как же это надоело! Туча казаронов пятый день клубилась в одном из доставшихся Хаммаилу замков Адгемара. Капрас по совету Ламброса задержался на два дня, надеясь пропустить хотя бы пиры, он мог пропустить еще столько же – ни казара, ни толку на съезде пока не наблюдалось. Туча, впрочем, не скучала. Разве может скучать казарон среди других казаронов, жареных баранов и винных бочек? Карло тоже не скучал – он злился на весь свет и Хаммаила, то ли набивающего себе цену, то ли получающего наставления от дражайшей супруги, в свою очередь живущей умом гайифской родни. То, что какая-то Антисса знает, что творится в Паоне, а маршал живет чуть ли не зимними приказами, вызывало желание кого-нибудь придушить. Если не дальнего Забардзакиса, то хотя бы ближайшего казарона. Капрас сдерживался, как сдерживался всю жизнь, но кипящая вокруг бессмыслица доводила до зубовного скрежета.

– Я не могу надолго оставлять корпус, – брюзгливо сообщил Карло Курподаю, предусмотрительно уступая дорогу оранжевому носатому смерчу, с саблей в руке преследовавшему меланхоличную золоченую гору. – Почему бы казару не запретить во время съезда кровопролитие?

– Это обидит гостей, а Пургат-ло-Прахонджак из рода Парасксиди никого не убивает. Он опасен только окрестным собакам. Я понимаю вашу озабоченность, маршал, во время войны полководец должен быть во главе своей армии, а не проводить время на чужих пирах. Боюсь, не-кагету тяжело принимать наши обычаи всерьез. Вы, имперцы, люди дела, а многие из нас – люди хвастовства и пустых разговоров.

Капрас ограничился поднятием бровей. Он не настолько доверял Курподаю, чтобы делиться с ним мнением о Военной коллегии Гайифы, но по части переливания из пустого в порожнее Доверенный стратег его величества Забардзакис обставил бы дюжину казаронов, благо те предпочитали молоть языками, а не составлять инструкции и циркуляры.

– Маршал чем-то озабочен? – Курподай заговорщицки понизил голос. – Никто из нас не сомневается в победе гайифского оружия…

– Я не вижу здесь тех, кто достаточно разбирается в военном деле. Достаточно для того, чтобы оценить силы как империи, так и морисков. И я не уверен, что моему императору не потребуются все имеющиеся в его распоряжении войска.

Говорить в таком тоне было ошибкой, но окружающее гоготанье и бряцанье бесило все сильней. Сидеть в Кагете, когда дома творится Леворукий знает что! Одна радость – уроды из Военной коллегии обнаружили, что враги бывают не только на бумаге и ведут оные враги себя отнюдь не так, как им предписывал Забардзакис… Четверть маршальской души гаденько радовалась посрамлению настольных стратегов, но три четверти переживали из-за творящегося на побережье.

– …ства Дивина пока неизвестна, – пропело над ухом, и Капрас сухо кивнул. Он зря сорвался, но с другой стороны… Пусть знают, что корпус может в любой момент сняться и уйти. Вдруг да допрет, что разжигать войну с Лисенком не ко времени. Может, хоть до кого-то допрет?!

Прокатившийся по увешанному чудовищным оружием залу ураган звуков позволил многозначительно пожать плечами и проорать, что некоторые вещи лучше обсуждать в тишине. Курподай понимающе кивнул, а вокруг трубило, стучало, гудело, звенело и завывало. Его величество Хаммаил-ло-Заггаз возвещал о том, что готов почтить возлюбленных подданных своим августейшим присутствием.

2

Дальше оставалось либо продолжать злиться, либо смеяться, но этого-то Капрас себе позволить и не мог. Маршал стоял по правую руку Хаммаила и сохранял величественное спокойствие, а Хаммаил говорил. По-кагетски, что создавало дополнительные трудности: дружественный казар, пользуясь случаем, мог брякнуть что-то от имени Капраса, а в некоторых мозгах не опровергнутое на месте становится подтвержденным.

Гайифец как мог напрягал слух, выуживая из бурлящего потока знакомые слова и имена. Пока до империи не доходило – Хаммаил яростно поминал Лисенка и надрывно – убитых при набегах казаронов. Вряд ли искренне поминал, ну так на то и политика – интриганов, от души оплакивавших погибших, Капрас еще не встречал. Вот генералы, те убитых, случается, жалеют, только генерала из Хаммаила не выйдет, даже кагетского. В этой суматошной стране воевали по-дурацки, но от души, а ло-Заггаз уродился трусом и ябедником, уместным в паонских приемных, но не в седле и не с саблей, которую даже держать толком не умел.

– Фршт… храштв… пршушт… пхмак! – возгласил казар. – Шмурж… бжахт!

– Грм… пш… бры, – подтвердил удивительно тощий для Кагеты кардинал. – Орстон!

– Мэ… ра… тхон! – откликнулось из казаронских рядов. – Пш… манх!

– Хыррр!

Привычный к обстрелам Капрас увернулся от чего-то оранжевого, пронесшегося совсем рядом и лихо шмякнувшегося о стену.

– …прымс… хучфа… хып!

Второй снаряд баловавшийся в юности мячом маршал поймал на лету прежде, чем сообразил, что делает. Оранжевое нечто оказалось потертым сапогом с огромной золоченой шпорой. Сомнений не было – добыча не только выглядела как сапог, но и должным образом пахла. Гайифец оглянулся, не зная, куда девать летучую обувь, а вокруг кипело, шумело и бушевало.

Хаммаил вздымал кулаки и топал ногами, как истый кагет, и при этом визжал на гайи. Казару басовито вторила казаронская разноголосица, гремела доспехами стража, усугубляя суматоху, за какими-то кошками выли трубы, метались потревоженные мухи и осы.

– Казнить! – потрясал кулаками Хаммаил. – Повешу! На месте… Это заговор!.. Талига и Бааты!.. На меня… Против меня! Пршт… камрусха… ып!

Не имевший обыкновения орать даже на проворовавшихся интендантов Капрас считал крик слабостью, но в Кагете маршал был чужаком. Если подданные галдят и орут, казар тоже вправе орать, желательно на понятном подданным языке. А вот чего хоть казар, хоть император не вправе, так это получать прилюдно по морде. Пуля, стрела, кинжал, не достигнув цели, возвеличивают, сапоги, тухлые яйца и похабные песенки предвещают катастрофу. А уж союз императора с казаром, в которого швыряют сапогами…

– Хр-р-р-рыф!

Пара статных седых стражников выволокла из толпы босого носатого казарона. Того самого никогда не убивающего Пургата, что гонялся за снулым здоровяком.

Хаммаил что-то гавкнул, и злоумышленника умело швырнули на колени. Рот ему заткнуть не догадались, и рот этот не закрывался. Зато разноцветная казаронская стена притихла и слилась в нечто единое и выжидающее.

Подоспел вездесущий Курподай, встал чуть позади.

– Может, хоть вы объясните, что за… – начал Капрас и понял, что все еще сжимает в руке орудие покушения.

3

Суд был скорым. Подобной прыти от Хаммаила маршал не ожидал. Босого Пургата приговорили к смерти минут за десять. За оскорбление казара и союзной Гайифы. За участие в заговоре в пользу Лисенка и Талига. За покушение на жизнь гороподобного казарона и грабежи на дорогах. За затравленных собаками мирных путников и оскверненный храм. Казароны молчали не то чтоб уважительно, но с пониманием. Приговори по осени Военная коллегия самого Капраса, друзья и соратники молчали бы не хуже: имел глупость проиграть, вернуться и не вывернуться – получай! Капрас, спасибо обожавшему подписывать инструкции Забардзакису, вывернулся, ну так он и не швырял гнилыми грушаками в возомнивших себя стратегами обезьян, хоть и следовало… Маршал хмуро наблюдал, как вопящего смутьяна волокли к двери. Если б хоть одна сволочь встала рядом или хотя бы вякнула… но в Кагете защищают только свои задницы. Как и в Паоне.

Капрас наподдал ногой свалившийся с подноса абрикос, тот лопнул, плюнув желтой мякотью и некстати напомнив про Фельп и тамошние бешеные огурцы. Стража уже выволокла не прекращающего вопить и плеваться мятежника, казароны начинали потихоньку гудеть и поглядывать на подносы, а Хаммаил пощипывал отпущенные по случаю возвращения на родину усы и косился на дорогого союзника. Зажужжала привлеченная раздавленным фруктом оса, гайифец отмахнулся и внезапно понял, что стоит перед казаром и порет чушь.

– Ваше величество! От имени моего императора прошу отсрочить казнь и передать преступника в мое распоряжение. Я обязан доложить о сговоре Бааты и Талига во всех подробностях.

Молчит, думает. Ну и отвратная же физиономия. Красивая, холеная и отвратная. Если откажет… Если откажет, проглотим и запомним. Это если откажет…

– Пургат-ло-Прахонджак упрям и лжив, как и все прихвостни Лисенка. Он не станет говорить.

– Не получив доказательств сговора, мой император не даст разрешение на выдвижение вверенного мне корпуса на северо-запад. Я и так превышаю свои полномочия, прикрывая резиденцию, в которой проходит высокое собрание. Гайифа не желает войны.

Раньше надо было думать, раньше! Ввязываясь в фельпскую авантюру и сговариваясь с Адгемаром. Покойный казар унес сговор в могилу, но Алве и багряноземельскому зверью нужны не доказательства, а повод. Теперь он у них есть, а подавшие этот повод болваны пишут свои поганые циркуляры и требуют осторожности.

– Хорошо, – протянул Хаммаил, – если преступник признается в сговоре с Лисенком, я его передам в руки Гайифы.

Такие упрямцы не признаю́тся, и вообще незачем лезть в дело, которое не касается ни империи, ни корпуса. Кто-то в кого-то чем-то швырнул, но что до того Карло Капрасу? Его дело – выполнять приказ. Или не выполнять, а поднять корпус по тревоге и форсированным маршем гнать в Неванту, где он в самом деле нужен. Или наплевать на Неванту с Коллегией и ввязаться в местные делишки. Само собой, не даром. Даром или почти даром они с Ламбросом уже навоевались. Не развяжи мориски войну, самое время было бы подумать о себе, мешали беззащитное Побережье и придурки в Паоне; придурки, которые видят лишь бумаги и слышат лишь себя… Карло маялся среди чужого говора с кубком в руках, а перед глазами вставали то белые прибрежные городки, то муторные столичные рожи.

«Вы слишком много думаете о том, в чем слишком мало понимаете. Руки не спорят с головой…» Именно так вещал Забардзакис накануне фельпской кампании, и Капрас это съел. Съел бы и больше, по крайней мере тогда.

От поганых воспоминаний отвлекло отнюдь не кагетское покашливание, минут десять назад его было бы нипочем не услышать. Карло обернулся и едва не помянул загадочную «бацуту». Перед ним торчал некто в мундире Иностранной коллегии его величества Дивина, но без ленты с имперским павлином.

– Как приятно увидеть в столь диком сборище лицо просвещенного человека! – пропел он. – Позвольте представиться. Младший конхессер граф Марко Каракис. В прошлом – соученик нашего славного казара, а в настоящем – кузен его трогательной супруги. Прошу простить мою фамильярность, как видите, я в отставке, а вдали от родных мест в каждом соотечественнике поневоле видишь брата.

– Если жизнь на чужбине вам в тягость, не нужно было выходить в отставку и покидать отечество. По крайней мере в его нынешнем положении.

– Ах, если бы вы смогли объяснить это Антиссе! Бедняжка не может обойтись без родственной поддержки, и семья пожертвовала мной. Вы приедете к нам в Гурпо?

– Вряд ли я смогу в такое время оставить свой корпус ради личных дел.

– Я так и думал, но не мог не попытать счастья. Позвольте полюбопытствовать, на что вам этот пустоголовый Пургат? Дорогому Хаммаилу свойственна излишняя горячность и некоторая мнительность. Заговорщики не бросаются обувью, заговорщики подсыпают яд. Вряд ли ваш казарон расстался с сапогами по приказу Лисенка, и еще более вряд ли он привлечет внимание Иностранной коллегии. Вы не представляете, что сейчас творится в Паоне…

– Мое дело – доложить, – буркнул доведенный паонским аргументом до кипения маршал, но кузен и соученик не унимался.

– Желаю вам успешного доклада. – Каракис улыбнулся и понизил голос: – Признаться, меня больше волнует сын Адгемара. Он, в отличие от глупца Пургата, опасен по-настоящему. Хотелось бы верить, что хотя бы это собрание надежно защищено…

Капрас не понял ни этого намека, ни следующих. Пока маршалу удавалось увязывать военную прямоту и краткость с вежливостью, но Каракис не отставал. Теперь его занимало, почему для размещения отрядов прикрытия избраны те поселения и замки, а не эти и наилучший ли это выбор для защиты Гурпо. Вот, скажем, Пирхаллуп, замок прибывшего с маршалом казарона, который, кажется, знает гайи? Чем он, разумеется, замок, а не казарон, столь привлекателен? В ответ пришлось полюбопытствовать, сколь хорошо отставной дипломат сведущ в делах военных, а выяснив, посоветовать не забивать голову незнакомыми премудростями.

– Места дислокации, – Капрас взял с подноса шедшего мимо слуги что-то липкое, но очень вкусное, – выбраны исходя из правил военной науки и моего опыта.

– Тогда я спокоен и постараюсь успокоить кузину. Мы понимаем, как вы заняты, превращая левкрийскую глину если не в золото, то в сталь, но все же нам стоит сойтись поближе.

– Да, – пустил в ход последние крохи вежливости Карло, – безусловно.

– Тем более мы со дня на день ждем прибавления в семействе… О, кажется, я выразился несколько двусмысленно. В Гурпо приезжают мать и дядя Антиссы. Он, если вы помните, долго служил в Военной коллегии и не чужд стратегии. У вас найдется о чем поговорить… А вот и наш Хаммаил. Он – славный малый и примерный муж, но при подданных ему приходится быть казаром, а казар говорит с казаронами без родни за спиной, так что до встречи. Надеюсь, скорой. Готов поспорить, вы получите вашего смутьяна, но обувать его придется за счет империи.

– Все уладилось. – Улыбка Хаммаила была столь же сладкой и мягкой, как раздавленный абрикос. Мухи и осы пришли бы в восторг. – Пургат-ло-Прахонджак из рода Парасксиди дает показания о сговоре с Баатой. Он ваш.

То ли казар не знал носатого казарона, то ли, наоборот, знал слишком хорошо, только болван признался, повинился и сразу же стал противен, но пришлось выражать свое удовлетворение и выслушивать ответные расшаркивания. В этой стране не умеют не только воевать, но и сохранять лицо, а смелость растет из фанфаронства. В этой стране с пятнадцатью тысячами паршивых пехотинцев можно добиться многого, особенно сейчас.

– Дорогой маршал, наше небольшое дело благополучно улажено. Теперь я должен досказать своим бездельникам то, что намеревался.

– Само собой, ваше величество.

Откуда вылетела очередная оса, маршал не заметил, но прихлопнул полосатую дрянь с удивившим его самого наслаждением.

Глава 4

Талиг. Оллария

400 год К.С. 21-й день Летних Скал

1

Робер был дома. Сидел за столом, ковырялся в клубничном десерте, разговаривал и при этом стоял у широко распахнутых ворот, через которые много лет назад в Олларию въехала перепуганная светловолосая девочка. Будущая королева… Вчера сестра отправилась в свой Гайярэ. Ее провожали Пуэн, старый ментор, пара сотен южан и несколько монахов. Сэц-Ариж, загодя выехавший к Кольцу с письмом графини Савиньяк, прислал курьера – мертвую королеву пропустят домой, а возвращаться ее спутникам в Олларию или нет, пусть решает Проэмперадор Юга. Или Эчеверрия, или кто угодно…

– Двор нам больше не нужен. – Арлетта, спасибо ей, не порывалась выказывать сочувствие, предпочитая заниматься делами. – Оставшиеся дамы – это не только дорого и утомительно, но и по большей части глупо.

Эпинэ кивнул и прикрыл руками глаза. Черный и серый от траура птичник был ужасен в своем однообразии. Навязчивом, громком, вездесущем. «Я никогда не забуду этот ужасный день» – одна и та же фраза раздавалась со всех сторон, выныривая из всхлипываний и вздохов. Приходилось отвечать хотя бы кивком, и Робер отвечал, только дамы и девицы не отставали. Старшие норовили ухватить под локоть, младшие изящно спотыкались, и все подносили к глазам вышитые платочки, но Эпинэ не верил ни слезам, ни подвернувшимся каблучкам. Те, кому было больно, не брали Проэмперадора Олларии и графиню Савиньяк в кольцо, не намекали, не просили, а молча дожидались конца церемонии и исчезали. Как Марианна.

– И кто бы это мог шуршать? – Арлетта задумчиво протянула руку за спину, вытащила его крысейшество, рассмотрела со всех сторон и водрузила на стол. – Кажется, я все-таки не боюсь крыс… Ты обратил внимание, как интересно разъезжались послы?

Не обратил, потому что подбирал слова для Капуль-Гизайлей, думая, что те все же подойдут. Барон и баронесса присутствовали на всех церемониях, но к Проэмперадору не приближались. Закутанная в черное Марианна смотрела только на гроб; кажется, она вообще не произнесла ни единого слова. Коко раскланивался со знакомыми и незнакомыми, при этом тщательно избегая Эпинэ. Робер этого и добивался, только все равно не отрывал глаз от вуали Марианны и черной шляпы барона, пока их не скрыли приживалы старухи Фукиано.

– Я плохо разбираюсь в послах, – признался Робер, с сомнением глядя на забравшегося в отвергнутую клубнику Клемента.

– Посол Гайифы уехал с одним лишь йернцем. – Графиня говорила тоном проверившего склады интенданта. – Агариец откровенно навязался ардорцу и улаппцу, которые в восторге явно не были. Бордон с кагетом вцепились в алата и фельпца. Мелкие господа с Померанцевого моря очень не хотят принимать у себя морисков, так не хотят, что рвут старые союзы, даже не пытаясь делать хорошую мину.

– Наверное… Жаль, на севере мориски нам не помощники.

– На севере мы поможем себе сами. Главное – выдержать летнюю кампанию, но это не наше с тобой дело. Ты решил, что делать с прошением Рокслей?

– Нет… Наверное, регент… Регенты…

– Рудольфу и Рокэ есть чем заняться. Проэмперадор Олларии ты, и ты должен не только кормить, защищать и хоронить, но и судить.

– Для всех Катари умерла родами.

– Слухи ползут. Дамы, слуги, гвардейцы – все они люди, а люди болтливы, только дело не в сплетнях. Есть преступники, есть закон, и есть ты. Твоего решения ждут все, кто знает правду, а их немало. В том числе и таких, от кого следует ждать пакостей.

– Я понимаю… Закатные твари, тетка Маран вечно твердила «я понимаю, я понимаю…». Ее повесили, а потом сожгли Сэ!

– Закон запрещает вешать женщин. Даже убийц.

– Но убивала не эта коза, а Дикон! Фрейлину, Катари, Штанцлера… А до этого были яд и приговор Алве!..

Он все же не выдержал, заорал, но графиня предпочла не заметить.

– Я вспомнила о другой убийце. Плахи эта тварь избежала; надеюсь, она хотя бы угодила в Закат. Это уже не наше дело, в отличие от Рокслей, без которой Катарина осталась бы жива. Я была фрейлиной, с тех пор во дворце ничего не изменилось. Пойми, за спиной едва ли не любой беды стоят мелочи. Гаденькие, голодные… Вроде мух, что откладывают лошадям под кожу личинки, только лошади живут и с этим, а люди – не всегда.

– Хотел бы согласиться, но не могу… – Они никогда так не говорили с Жозиной! Да и с отцом, и с дедом… – Я решу с Рокслей позже… Посоветуюсь с его высокопреосвященством…

– Вряд ли тут нужен эсператист, но почему и не поговорить с умным священником? Левий знает жизнь, и я склонна ему доверять, хотя предпочла бы, чтоб тебя окружали люди… повыше. Малыши слишком часто пытаются перепрыгнуть высоких, а не перепрыгнуть, так укусить или толкнуть.

Робер воззрился на собеседницу. Она намекала на что-то серьезное, только обсуждать сейчас Левия не хотелось. Как и Дикона.

– Сударыня, вы, наверное, устали?

2

– Вы, наверное, устали? – попытался удрать в вежливость Робер. – Я никуда не годный хозяин…

– Для военного – годный. – А гладить крысу не так уж и противно. – Устала не я, а ты, но сейчас ты не уснешь, разве что напьешься.

– Я не могу напиваться… Клемент вам в самом деле не мешает?

– Нисколько. – В родственных связях есть свой смысл. Престарелая тетка может отвесить племяннику подзатыльник, но вразумлять подобным образом Проэмперадора, даже если он сын подруги? – Кажется, сюда идут…

– Вы правы. – Ожидание беды – скверная привычка, а Робер только беды и ждет. Совсем как Жозина в последние годы, когда ее счастье кануло в Ренкваху.

– Монсеньор, к вам…

– Я доложу о себе сам! Дорогой друг, я позволил себе… Сударыня, умоляю простить мою наглость, но я не мог, я просто не мог не нанести частный визит герцогу Эпинэ! Возможно, вы слышали обо мне и моем скромном доме. Барон Капуль-Гизайль к вашим услугам с сего дня и навеки!

– Я не претендую на вечность. – Бывают же своевременные гости! – Я в самом деле о вас слышала. От сыновей и, совсем недавно, от виконта Валме. Как поживает его собака?

– Так, как может поживать живое существо, которое покинули без объяснений. Готти здоров, сыт, ухожен, рядом с ним возлюбленная, но это лишь усугубляет его страдания. Телесные муки порой отвлекают от потерь, но благополучие и праздность делают оные нестерпимыми. Готти воет, сударыня. Чаще всего душевная боль настигает его во время концертов, что наносит ощутимый ущерб…

– Констанс! – Рык Робера прервал баронское журчание. Капуль-Гизайль вздрогнул и широко открыл очень умные глаза. – Констанс… Госпожа Савиньяк извинит нас, если мы пройдем в кабинет.

– Возможно, – светски улыбнулась Арлетта, – но я соглашусь на одиночество не раньше, чем получу ответ на давно занимающий меня вопрос.

– Мы скоро… Я скоро вернусь, – подтвердил худшие опасения Робер. Будь проклято, будь четырежды проклято то, что по недомыслию называют благородством!

– О, я не отберу много времени. – Барон прижал к груди руки с отменно обработанными ноготками. – Собственно говоря, я пришел напомнить дорогому Роберу о нашем доме. Разумеется, известные печальные события исключают обилие гостей и игру, но музыка, легкий ужин и сухое вино уместны в любых обстоятельствах…

– Господин Капуль-Гизайль, я же просил!..

– Ваш отказ нас убьет, просто убьет! Мой новый концерт, перепела… Нет, это немыслимо! Вас могла бы извинить война и, возможно, государственные дела, но я наводил справки. Вы свободны до завтрашнего полудня, а в случае необходимости вас всегда разыщут.

– Меня уже отыскали… в случае необходимости. В вашем доме! Я должен был ехать к сестре, а я… Господин барон, все, что я имел вам сказать, я… Лэйе Астрапэ, вы же прочли письмо!

Сейчас взвоет, хлопнет дверью и сбежит… Если позволить.

– Это становится скучным. – Таким голоском юная Одетта Мафра говорила с мужчинами. – Робер, ты ведь не знаток старых обычаев?

– Нет! – Моргает, пытается сообразить, не укусил ли материну подругу Клемент или кто-нибудь еще.

– Тогда я спрошу барона как знатока. Вы знаток, я знаю… Почему мужчины дают такие странные зароки? Я говорю об обещании съесть что-либо несъедобное – шляпы там, сапоги, седла…

Занятно, что пришла в голову последняя глупость Арно, не иначе материнское сердце… А, не все ли равно что, главное, не дать одному навзрыд рычать, а второму – откланяться.

– О, – немедленно принял помощь барон, – эта привычка довольно любопытна! Лично я вижу в ней влияние Холты. Эта страна, а в молодости мне удалось там побывать, очень своеобразна и по-своему разумна. Там чтят духов Степи, и, по мнению холтийцев, эти духи наложили на канов заклятье. Если кан задумает обмануть Степь, на него найдет помрачение и он на глазах своих подданных съест собственный пояс. Холтийские правители решили не искушать судьбу и отказались от поясов как таковых. Не спрашивайте, не перешло ли заклятие за неимением поясов на иные части гардероба, ответа пока нет. Зато влияние степных верований ощущается и у нас. Ничем иным объяснить столь любимый нашим дворянством зарок я не могу, тем более что он прекрасно вписывается уже в наши традиции. Повсеместная замена бытовавшей ранее клятвы на крови клятвой, имеющей в своей основе столь эфемерное понятие, как честь, сродни отказу канов от поясов. Следующий шаг – переход от клятвы честью к заведомо нелепому зароку – совершенно естественен…

– В таком случае клятва съесть неэфемерные сапоги – шаг не вперед, а назад, – поддержала разговор Арлетта. Нужно было что-то делать. Срочно! Пока Робер не сорвался проверять какие-нибудь караулы, а баронесса не отправила барона за другим кавалером. Среди тарелок шевельнулось нечто светлое. Крыса! Арлетта ухватила пискнувшую зверушку и сунула барону.

– Надеюсь, вас не затруднит присмотреть за нашим маленьким другом. – Если Капуль-Гизайль не хочет уходить, он примется сюсюкать, а сюсюкающего гостя не выставишь. – Клемент крайне мил, но за ним нужен глаз да глаз. Герцог, я должна вам срочно кое-что сообщить. Не здесь. В кабинете.

3

Иноходец не представлял, зачем его приглашают, но это позволяло сбежать от бедняги Констанса. Заботливый муж боялся до конца войны отдать Марианну военному, но глубже он не заглядывал. Пока герцог Эпинэ жив и в Олларии, он должен ходить к Капуль-Гизайлям, это же очевидно! Объяснить, что вместе с Эпинэ ходит смерть, обычным людям невозможно. Подобное понимаешь лишь о себе.

Робер бездумно пропустил даму вперед. Он попросит ее передать барону извинения и поедет в казармы. Или в Багерлее? Проэмперадор должен быть судьей, никуда не денешься, и хватит тянуть.

– Дурак! – Графиня Савиньяк встала спиной к двери; обойти ее, не оттолкнув, было невозможно. – Собрался решать за двоих?

– Сударыня…

– Не «сударыня», а вдова маршала, если ты вдруг забыл! Не пожелай Арно «губить мою юность», он бы именно это и сделал…

– Что сделал? – не понял Робер.

– Погубил. Юность. Молодость. Жизнь. Потому что мне был нужен только он, Арно Савиньяк! На день, на год, на сколько выйдет, но только он!.. Вы уходите, воюете, умираете, но решать, быть с вами или нет, нам, хотя какое там решать!.. Если любишь, бросаешь все и бежишь, то есть ждешь, пока не поймешь: хватит ждать, пора помнить… И благодарить за то, что было и что никто не отберет, кроме таких вот… дураков.

Глаза женщины были яростными и юными. На своего Арно она смотрела так же, заставив позабыть обо всем, но Савиньяк мог любить. Мог!

– Сударыня… Всё наоборот! Всё!.. Это не меня убьют…

Робер не думал, что сможет говорить так связно, тем более о таком, но говорил. О братьях, отце и Жозине. О просвистевших мимо пулях. Об Адгемаре, Мильже, Луллаке, Борнах. Об Альдо и Моро. О сестре, которая жила, пока он о ней не вспоминал. Тонущие в гвоздиках мертвецы, девчонка без тени, сжимающиеся стены, чужие жирные маки на рыжей садовой дорожке…

– В это трудно поверить, но это так! Я – кукушонок, я живу, потому что умирают другие. Не хочу, но живу, так вышло. Я не думал, что убью Катари, и убил! Ворон, тот хотел ее спасти, и ему почти удалось, ведь он ее оставил… Сударыня, Марианна должна жить, а я доделаю, что мне осталось, и…

– Я все поняла. – Теперь подруга Жозины была совершенно спокойна. – Скажи, ты видел Леворукого?

Шутит? Сошла с ума? Пытается отвлечь?

– Ты видел Леворукого? Того самого, что у церковников… Хотя он может быть и праворуким.

– Сударыня, что с вами?

– Ровным счетом ничего. Хорошо… Вспомни, тебя спасал кто-то вроде… Савиньяка, только с зелеными глазами и бергерским мечом?

– Нет. Разумеется, нет!

– А нет, так не равняй себя с Росио… с Алвой! Его в юности спас Леворукий, вот бедняга и шарахается от кого может, и то не ото всех, иначе ему пришлось бы удрать в Седые земли и жить там в дупле. Тогда бы смертей в Талиге точно прибавилось, так что кончай ловить чужих кошек и отправляйся к своей…

– Вы шутите!

– У меня воображения на такие шутки не хватит… Оглянись! Сколько людей теряют всё – любовь, дом, здоровье… Что, все они прокляты? Или ты только герцогов с королями считаешь? Так счастливых королей в сказках и то не бывает: то детей нет, то жена – тварь закатная, то чудище в залог дочку требует… Все мы несчастные, кроме мальчишек вроде Карло Алвасете. Пошел в бой, умер и не заметил; не ты плачешь, а о тебе…

Люди стареют, Робер, люди теряют тех, кого любят, иначе не бывает. Даже прекратись все несчастья и войны, мы будем хоронить родителей и жить дольше собак, лошадей, крысы этой твоей… Выходит, не любить их? А нам что прикажешь? Прятаться от мужчин? Не радоваться? Не рожать, потому что война, потому что вас могут убить… Могут, и что? Шарахаться от счастья, потому что оно кончается? Да стань оно бесконечным, оно б не счастьем было, а… овечьей жвачкой! И не смей убивать его раньше времени, оно не только твое. И вообще…

– Сударыня…

Теперь Арлетта смеялась, словно сказала нечто смешное. Смеялась, то отмахиваясь унизанными кольцами рукой, то утирая глаза, но сумасшедшей она не была. На свой счет Робер был не столь уверен.

– Извини, – выдохнула графиня, – ничего смешного тут нет… Только как же хорошо… что ты не… пшеничное зерно… Представляешь, что бы было, откажись семена прорастать, потому что впереди жернова и бочки! Думай пшеница и капуста, как ты, мы бы… Мы бы вымерли с голоду, и некому было б страдать…

– Лэйе Астрапэ!

– Не поняла.

Объяснить Иноходец уже не успел. Распахнулась дверь, и в кабинет вступил Коко.

4

Барон явился удивительно вовремя – тот, кто сочиняет концерты, знает, когда вступать гобою, а когда – скрипкам. Арлетта поправила волосы и сощурилась – так и есть, на плече Капуль-Гизайля восседала крыса, что вряд ли шло на пользу элегантнейшему воротнику, но визитеру было не до него. И даже не до Робера. Супруг Марианны остолбенел, вперив исполненный восторга и вожделения взор в письменный стол, точнее, в прижимавшую бумаги потускневшую статуэтку.

– Умбератто! – простонал Капуль-Гизайль, все больше напоминая сраженного молнией любви. – Подлинный Умбератто, но где и в каком виде!.. Мой друг, это невыносимо! Вы же не станете… Не станете жарить дичь на вашей лучшей шпаге или возить на Дракко дрова!

– Умбератто? – Арлетта подошла поближе, разглядывая обвившуюся вокруг обломка колонны змеедеву. – Похоже на то. Робер, это судьба. Барон нашел на твоем столе Умбератто, значит, этот Умбератто предназначался ему.

– В прибрежных тростниках до сих пор слышат песни и плач найери. – Робер смотрел на статуэтку, страдальчески сдвинув брови. – До сих пор слышат…

– Прекрасно сказано! – Барон сам напоминал работу Умбератто. Эдакая аллегория Вожделения или Противления всесокрушающей страсти из последних сил! – Песни найери родственны плачу, именно это я старался передать своим последним концертом! Всё губит исполнение, хотя я почти добился нужных интонаций… Но Умбератто! Он воплощал в металле то, что можно выразить лишь музыкой. Это прекрасно даже в сравнении со среднегальтарской бронзой.

– Я слышала про вашу коллекцию, – вступила Арлетта. – И хотела бы увидеть ее собственными глазами… Нет-нет, не сегодня! Когда Умбератто займет достойное его место. В доме военного искусству бывает неуютно.

– Но… Эта вещь из особняка Приддов, ее принесли мои люди. Если это такая ценность…

– Это такая ценность, – заключила Арлетта, – и ее нужно немедленно отчистить. Барон это сделает лучше кого бы то ни было, а Придд в ближайшее время вряд ли вернется в столицу. Ему можно написать, что его собственность отдана на хранение барону Капуль-Гизайлю.

– Графиня, я назвал бы вас ангелом, если б не знал, кто послужил эсператистам моделью. Это знание делает комплимент двусмысленным… Мой друг, если вы мне доверяете…

Не пытайся барон доставить Робера к супруге до находки, его можно было заподозрить в корысти, хотя корысть там, вне всякого сомнения, имелась, вопрос – какая. Арлетта взяла тяжеленную змеюку и вручила подскочившему барону, не забыв снять с плеча знатока искусств крысу. Восхитительно теплую и живую.

– Господа, вы слишком взволнованы. Оба. Это беспокоит животное. Будет лучше, если вы отправитесь засвидетельствовать свое почтение баронессе.

– Сударыня…

– Прошу меня простить. Робер, ты не будешь против, если я воспользуюсь твоим кабинетом и напишу несколько писем? Это срочно.

…Они наконец убрались. Не устоявший перед двойным напором Эпинэ и счастливый барон, пожелавший нести тяжеленькое сокровище собственноручно. На столе остались кипа бумаг и крыса, под столом привычно обосновалось одиночество; вот ведь верная тварь, ни одна собака не сравнится! Графиня Савиньяк отыскала приличное перо и открыла чернильницу. Она все равно собиралась писать Ли и Бертраму, вот и напишет. Только уймет Клемента и отыщет платок. И откуда только берутся слезы, какой в них смысл? Тем более когда все почти устроилось…

Глава 5

Талиг. Придда. Оллария

400 год К.С. 21–22-й день Летних Скал

1

– Я вижу, ты доволен. Я не имею в виду наше военное положение, я имею в виду твое положение в седле.

– Доволен, – подтвердил Ариго, понимая, что сейчас воспоследует важный разговор. Ойген был слишком занят своим корпусом, чтобы предложить послеобеденную прогулку просто для удовольствия. – Если хочешь спросить про отца и… про наше семейство, не стесняйся, но там никаких загадок больше нет.

– Мне так не кажется. Я согласен, что допустил ошибку, сосредоточившись исключительно на Манриках и Колиньярах, но твои неприятности остаются камнем, стронувшим обвал, а при обвалах порой обнажаются золотые жилы. Манрик увидел таковую и начал действовать, только я хочу говорить о не столь давних событиях. Ты согласен, что молодой Окделл представляет опасность для тех, кто считает его другом? В первую очередь я имею в виду младшего Арно.

– Откуда Окделлу здесь взяться?

Барон поморщился, словно у него болели зубы, но такие зубы не болят.

– Герман, у меня складывается впечатление, что исходить из здравого смысла в некоторых случаях – ошибка. Я крайне удивлен тем, что Окделлу удалось бежать. Его удаче, а я основываюсь на собранных мною об этом человеке сведениях, можно найти три объяснения. Ему помогли, только я не вижу никого, кто бы на это пошел, кроме Эпинэ, но, исходя из моих представлений уже об Эпинэ, в это не верю. Разве что кузен написал тебе прежде, чем поймали Окделла. Второе объяснение более вероятно. Окделл убит, скорее всего мародерами, ведь при нем было значительное количество ценностей. Я не возражал бы, окажись это так, но существует третья возможность – убийца твоей сестры скрылся, выбрав дорогу, на которой его не стали искать, исходя все из того же здравого смысла. Одна из подобных дорог ведет в расположение нашей армии.

– Это чересчур мудрёно. Графиня Савиньяк считает Окделла свихнувшимся на чести и Раканах дурнем.

– Куры неумны, но, удирая от кухарки, могут влететь в любую дверь. Не думаю, что Окделлу позволят долго разгуливать в расположении наших частей, но он может назвать имя виконта Сэ, а виконт Сэ, не зная некоторых обстоятельств, может попытаться ему помочь. Как другу. Кстати, Герман, Окделл мог отправиться на северо-запад вполне осознанно, имея в виду перейти к Бруно. Перебежать на сторону дриксов и гаунау собирался еще его отец. В этом случае доверие виконта Сэ может сыграть с ним дурную шутку. Не думаю, что риск велик, но он есть.

– Есть, – эхом откликнулся Жермон. – Что будем делать?

– Виконт Сэ поступает под твое начало. Я говорил с Давенпортом, он согласен, но предварительно надо прояснить ситуацию вокруг Придда. Ты к нему пристрастен, что вполне объяснимо, но ты умный и честный генерал. Что ты можешь сказать о своем полковнике?

– Кошки его разберут… Парень – отличный офицер, для своего возраста, конечно. При этом у обормота в башке есть… граница, за которой он начинает творить то, что считает нужным. Где эта граница проходит, мне не ясно, так что за Валентином надо присматривать, хотя… Когда меня свалило, он решил, что присматривать нужно за мной.

– И присмотрел. – Райнштайнер не издевался, просто делал выводы. – Сперва я счел возможным поверить данным в присутствии виконта Сэ объяснениям, но сейчас вижу, что Придд недоговаривает. Он, безусловно, заботится о своих людях и своих родственниках, но исполнять фамильный долг можно по-разному. Я склонен считать твоего Заразу не расчетливым подлецом, а человеком с прописанным в костях, но при этом осмысленным представлением о том, кому и чем он обязан. Расчетливый подлец не встанет между выходцем и девушкой. Я осознанно опускаю то, что Придд делал, находясь под твоим началом. Здесь он мог зарабатывать репутацию, там – нет.

– Ты меня убеждаешь? Не надо ломиться в открытую дверь.

– Я тебя убеждаю лишь в том, что нельзя закрывать глаза на молодую запальчивость. Полковник Придд вряд ли способен на поступки, которые мы называем бесчестными, но теньент Савиньяк обвиняет его именно в таковых. Я прошу твоего содействия в расследовании.

– Нет! – отрезал Жермон. – Сколько можно… расковыривать! Скоро нам всем в огонь, увидят друг друга в деле – помирятся!

– Расковыривать нужно, пока в ране есть гной, а он есть. Пока сын маршала Савиньяка обвиняет сына супрема Придда, он повернется спиной не к нему, а к Окделлу.

– Что ты хочешь от меня?

– Нужно расспросить бывших унаров в присутствии друг друга. Будет очень хорошо, если ты посоветуешь Придду отвечать на мои вопросы откровенно.

Есть вопросы, на которые не ответишь, из каких бы благих побуждений ни спрашивали. Потому что не знаешь ответа. Потому что слишком хорошо знаешь ответ.

Жермон натянул поводья.

– Хорошо. Поговорим после ужина, но только все вместе, и если Валентин не захочет…

– Герман, ты меня удивляешь. Неужели ты думаешь, что я стану при посторонних говорить о Юстиниане? И что я не позову тебя? Я сегодня еще не спрашивал, как ты себя чувствуешь?

– Отлично.

– Тогда нашу прогулку уместно закончить фехтованием.

2

Робер с трудом высидел бесконечный концерт и еще более бесконечный ужин. Из гостей были лишь Мевен и пара щеголей, кажется, ардорских дипломатов, но хватило и этого. Снявшая траур Марианна смотрела на всех, кроме Робера; барон трещал о малых скульптурах, скулили и возились собаки. За месяц дом успел стать чужим, возвращаться было поздно, возвращаться было не нужно.

Подали восьмислойное желе. Мевен, хоть его никто не просил, откланялся и утащил с собой ардорцев. Коко извинился и тоже исчез в кабинете – его ждал Умбератто. Эвро свернулась кошачьим клубком на коленях хозяйки и уснула, согнать левретку Робер не отваживался, а Марианна не считала нужным. Пустота становилась вязкой, словно Ренкваха, и столь же безжалостной.

– Вы хотели меня видеть? – Проклятое «вы» сорвалось с языка, отрезая все дороги, кроме одной. К двери.

– Нет.

– Значит, я неправильно понял Констанса…

– Возможно. Я не знаю, что он вам сказал.

– Он… – А что, собственно, говорил барон? Что не мог не нанести визит и что желает видеть дорогого Робера в гостях, только гостей здесь перебывали сотни. – Барон пригласил меня на концерт.

– Коко гордится своим последним сочинением, но птичницы мало понимают в серьезной музыке. Я предпочитаю романсы, пусть их и считают пошлыми.

– Я прошу передать Констансу мое восхищение. Он так быстро ушел…

– При виде антиков он теряет рассудок. Спасибо, я обязательно передам ваше мнение. Для Коко это очень важно.

Для Коко, не для нее!

– К сожалению, я не могу вернуть ваш жемчуг. Его у меня больше нет, но я пришлю вам рубины.

– Это будет лишним. Статуэтка, которую принес Коко, много дороже.

– К несчастью, я не могу распоряжаться этой вещью, она принадлежит герцогу Придду. Я ему напишу…

– Коко будет вам признателен.

– Благодарю вас за маки. Не думал, что их можно найти в Олларии. Именно такие…

– Это было нетрудно. Они растут у нас в садике.

– Я не знал…

– Когда вы здесь бывали, маки еще не зацвели. Это поздний сорт.

– Сорт?

– Они только кажутся дикими. Не стоит верить тому, что кажется.

– Я хотел бы увидеть, как они растут.

– Вы опоздали. Позавчера Коко приказал срезать все.

И здесь Коко! Сколько раз нужно убедиться, что твои полгода истекли, и плевать, кто виноват. Ты больше не нужен, изволь подняться и выйти. Если сможешь, без прощальных речей.

– У вас был трудный день, баронесса, у меня тоже. Разрешите…

– Это невероятно! – Дверь только открывалась, а барон уже говорил. – Невероятно! Мой друг, я в полной растерянности! Я нашел письмо; оно на первый взгляд не имеет адресата, но вы должны прочесть его первым. Именно вы!

– Коко, – Марианна даже не шевельнулась, зато Эвро насторожилась и уселась, как готовый пуститься вскачь заяц, – герцог Эпинэ устал, не нужно его задерживать.

– Но это очень важно! – Барон уже водружал на стол найери. Отчищенный кончик хвоста загадочно мерцал, подчеркивая удручающее состояние всего остального. – В ней тайник… Удивительная работа, я едва его не пропустил, а вот и письмо. Оно запечатано. Разумеется, я не мог себе позволить…

– Зря. Впрочем, я отошлю это письмо Придду.

– Но оно от Придда! По крайней мере, судя по печати… Возможно, оно касается Умбератто. Нет, вы должны прочесть!

– Хорошо. Давайте.

«Сим подтверждается, что находящийся в тайнике фигурки работы Умбератто, именуемой «Память песней», документ – подлинное письмо Бланш Ракан, урожденной графини Маран, собственноручно написанное оной дамой в Агарисе и отосланное ею вдове герцога Эктора Придда герцогине Гертруде. Руководствуясь чувством приличия, я вкладываю в тайник наиболее пристойную из одиннадцати находящихся в моем распоряжении сходных по содержанию эпистол, дабы нашедший передал оную потомку означенной Бланш, известному ныне под именем Альдо Ракана. В случае, если документ постигнет участь содержимого найденной в гробнице Франциска шкатулки, оставшиеся десять писем окажутся в распоряжении столь достойных доверия лиц, как Его Высокопреосвященство Левий, герцог Ноймаринен, командующий Северной армией граф Савиньяк, нынешний дуайен Посольской палаты граф Глауберозе, посол дружественной Талигу Кагеты доблестный казарон Бурраз-ло-Ваухсар и великий герцог Ургота Фома.

В прибрежных тростниках до сих пор слышат песни и плач найери, они помнят многое, и они будут говорить.

Валентин, герцог Придд400 год К.С.Ночь с 18-го на 19-й день Зимних Скал

P.S. В случае, если упомянутый выше потомок Бланш исполнится смирения и покинет пределы Талига, равно как и в том случае, если он наложит на себя руки от стыда и печали или же иным путем лишится возможности приносить вред, письма останутся там, где они находятся ныне. Полагаю, впрочем, первые два предположения маловероятными и упоминаю о них лишь из уважения к последней воле герцогини Гертруды, завещавшей предать эпистолы Бланш огласке лишь при крайней на то необходимости».

Почерк был Роберу знаком, то есть оба почерка. Первый Робер видел лишь дважды, но запомнил на всю жизнь, как и ночь, когда отбили Алву, второй… «Поучения королевы Бланш», почитаемые Альдо как величайшее сокровище, теперь хранились у мэтра Инголса вместе с другими бумагами. При желании можно было взять и сравнить, только зачем? Мерзкое, полное базарной злобы письмо написала королева. Та самая. Жена Эрнани Последнего. Любовница маршала и мать его ребенка, сбежавшая в Агарис. Уж не тайну ли Раканов раскрыл свихнувшийся астролог…

– Я был прав! – с гордостью объявил нависавший над Робером барон. – Это Умбератто, но какое восхитительное название! «Память песней»… Герцог, с вашего разрешения я его присвою! Я никак не мог подобрать название концерту, который вы слушали, и вдруг такое открытие… Это судьба, мой друг! Та самая судьба, которой придают столь большое значение дикие народы…

– При чем здесь судьба и при чем здесь я?

– У вас дурное настроение. Конечно, бранящаяся женщина всегда удручает, но утешимся тем, что эта вульгарная Бланш мертва. Нет, я не могу ждать! Я немедленно впишу название… Пожалуй, в переводе на гальтарский оно будет звучать еще лучше. Как вы думаете?

– Вероятно, – быстро сказала Марианна, и Коко убрался. Роберу следовало выйти вместе с бароном, но, задержавшись, уйти трудней, чем сразу.

– Сударыня, о чем вы думаете?

– О ненависти… Маршал не любил королеву, он хотел стать регентом, и только… Она все поняла, потому и ненавидела герцогиню и ее детей. Любимые нелюбимых не ненавидят, а жалеют. Победители любят жалеть.

– Вы так думаете?

– Я могу только думать. Знают те, кого любят или любили. Я не из их числа… Я никого не жалею.

Будь Робер каким-нибудь Валме, он бы нашел что ответить, а не стоял столбом. Зазвенело – за спиной что-то разбилось. Робер торопливо оглянулся. На ковре среди золотистых осколков белела лилия. Не пытайся бежать от песни, слушай, чувствуй, и ты воскреснешь…

– Что ты сказал?

Разве он что-то говорил?

– Я не уйду, Марианна. Не смогу…

Бессильные слова царапали горло не хуже рыбьих костей, но она поняла. И простила.

3

– Устраивайтесь, господа. Генерал Райнштайнер сейчас будет. Что нового?

– Старый Ульрих-Бертольд кричит и топает ногами. Ему не понравился поход и то, что он оказался малоудачным. Нас он тоже ругает, но меньше, чем дриксов и новые времена. – Йоганн улыбнулся так открыто, что Жермон удержался от встречной улыбки лишь потому, что думал об Ойгене. – Мой генерал, можем мы пользоваться случаем и выражать вам свое сочувствие и свои поздравления…

– Йоганн!.. Мой генерал, мой брат хотел сказать…

– Я понял, что он хотел сказать. – Это было неприлично, но на сей раз сдержать улыбку не удалось. – Я потерял сестру и восстановил репутацию, но главное для нас сейчас война. Арно, ты уже знаешь, что с согласия Давенпорта переходишь в авангард?

– Да, мой генерал.

– Пойдешь ко мне порученцем. Не прижимай уши, в тылу держать не стану.

– Мой генерал, я принесу больше пользы в конной разведке.

– Думать, а потом проверять, что надумал, можно и при штабе. Ойген, либо ты опоздал, либо мои часы спешат.

– Я задержался и приношу свои извинения. Господа, – глаза Райнштайнера поочередно обдали льдом троих теньентов и полковника, – садитесь. Сперва вам придется отвечать на мои вопросы, затем узнать некую новость, которую вам придется держать при себе впредь до соответствующих распоряжений. Преждевременное разглашение полученных сведений является государственной изменой. Вы меня поняли? Прошу отвечать по очереди.

– Да, – быстро сказал Арно.

– Я все понимал, – отчеканил Йоганн.

– Да, я понял.

– Да, мой генерал.

– Очень хорошо.

Валентин был невозмутим как бергер, а бергеры честно готовились выслушать начальство. Арно тоже готовился и пытался казаться спокойным, а казался упрямым. Если б с ним поговорила мать, было бы проще…

– Господа, сперва нам предстоит прояснить некоторые обстоятельства. Теньент Савиньяк, правильно ли мы с генералом Ариго понимаем: вы считаете, что в Лаик под именем Сузы-Музы скрывался господин Придд?

– Да. Я счита…

– У вас имеются доказательства?

– Не те, которые примут законники.

– Тем не менее обоснуйте свое мнение.

– Шутки были слишком хорошо продуманы для большинства из нас, но только не для Придда. В этом доме привыкли действовать исподтишка и прятаться за других. Не у всех из нас есть старшие братья, которые могут рассказать про Лаик, у Придда брат был. Титул графа Медузы подходит ему больше, чем остальным. В Олларии Придд пользовался подлинной печатью Сузы-Музы, а господин Борн – нет. В Лаик граф назвался «благородным и голодным». Борн подписывался «благородный и свободный».

– Откуда вы это узнали?

– От теньента Вардена. Сейчас он у Давенпорта. Вардена взял в королевскую охрану Ли… граф Савиньяк, после мятежа Рокслеев теньент остался во дворце, но…

– И что Варден говорит о Придде? – перебил упрямца Жермон.

– Персона герцога Придда меня не интересует! – взвился Арно. – Я…

– Вы уже получили замечание на сей счет, – не преминул вернуть поводья в свои руки Райнштайнер. – Но мы собрались выяснить личность «графа» из Лаик. Теньент, вы можете что-то добавить?

– Нет!

– Господа Катершванц, что думаете вы?

– Я хочу верить, что это не Валентин, – Норберт в самом деле этого хотел, – но я не знал про печать. Я хочу понять…

– А я нет! – брякнул Йоганн и покраснел. – Суза-Муза в Лаик был свинья, Валентин нет. И еще он не трус… Я не говорил с Фарденом, я говорил с теми, кто шел от Печального Языка. Один человек не может быть таким и таким, значит, это разные люди. И потом, один человек не мог вешать потекс, а Придд в Лаик всегда ходил один…

– Полковник Придд, я не прошу вас отвечать, я приказываю. Вы знаете, кто действовал в Лаик под именем графа Медузы?

– Отвечайте, Валентин, – подтвердил приказ Жермон. – Пора с этим покончить…

– Слушаюсь. В Лаик под именем Сузы-Музы действовало несколько человек.

– Вы были в их числе?

– Да.

– Кто еще?

– Не берусь утверждать. Раньше я думал про господ Колиньяра, Салину и Савиньяка, но ошибся самое малое в отношении последнего. Позже я услышал про подмену шпаги капитана вертелом и пришел к выводу, что Сузе-Музе кто-то помогал.

– Что делали лично вы?

– Дважды выходил ночью из своей комнаты.

– И всё?

– Я предпочел бы не отвечать.

– Вы в армии. Потрудитесь ответить. Когда вы выходили?

– В первый раз – на третью ночь после появления Сузы-Музы.

– Полковник Придд, если вы думаете, что я устану задавать вопросы, вы ошибаетесь. Либо вы расскажете все по порядку, либо я стану спрашивать, пока не получу необходимые мне ответы. Итак, что вы делали оба раза и что видели?

– Закатные твари! – Жермон не выдержал и налил себе полный стакан. – Можно подумать, у нас нет более важных дел! Не знаю, как в Лаик сейчас, но меня вышвырнули из Олларии, когда в ней болтались шестеро моих однокорытников, и что-то никто не бросился меня спасать…

– Сколько из твоих однокорытников остались твоими друзьями? – Ойген тоже счел уместным подойти к столу, но вину предпочел воду. – Сколько, Герман?

– Какое это имеет значение?

– Никакого, но ты помнишь, сколько их было, до сих пор.

– Мало ли какая чушь держится в голове. Валентин, за какими кошками ты выходил?

– Я осматривал здание.

– Сейчас я начну жалеть манриковских дознавателей… Ты можешь сказать, как было, чтобы от тебя отстали раз и навсегда?! Не однокорытники, так хотя бы мы!

– Постой, Герман. Осматривая здание, вы кого-то встретили?

– Я почти столкнулся с Эстебаном Колиньяром, но он меня не заметил. Второй раз я не встретил никого.

– Тогда вы тоже осматривали здание?

– В этом не было необходимости. Я зашел к капитану Арамоне и оставил у него на столе почетный диплом дурака, труса, пьяницы и невежды, а также уведомление о кончине Сузы-Музы.

– Арамона вас не заметил?

– Я рассчитывал, что он пьян и спит, но его не было, иначе я слышал бы храп. Отсутствие капитана меня удивило, тем не менее я сделал то, что намеревался.

– Вы приближались к Старой галерее?

– Я принес туда ужин.

– Что было в корзине?

– Это был мешок.

– Что было в мешке?

– Свечи, огниво, хлеб, сыр, ветчина, пироги и вино.

– Какое?

– Арамона пил дорогую тинту. Бутыли хранились в особом погребе. Я взял одну, но открывать не стал.

– Это была тинта! – хлопнул в ладоши Йоганн. – Отличная тинта, хотя Берто и Паоло хотели своей южной кислятины.

– Господа, – прервал бергерские восторги Ойген, – есть ли у вас сомнения в том, что рассказал полковник Придд?

Арно молчал, Йоганн со счастливой улыбкой проорал: «Нет!», Норберт свел брови, сразу став похожим на своего склочного родича.

– Я не сомневаюсь, что Валентин доказывал нашу невиновность, но я хочу знать про печать, подкинутые Ричарду улики и про то, как вешали штаны капитана Арамоны.

– Да, – поддержал близнеца Йоганн, – хроссе потекс, как ее цепляли?

– Полковник, вы можете ответить на эти вопросы?

– О панталонах я не могу сказать ничего.

– Хорошо. Скажите, откуда у вас печать?

– Я ее нашел. Как справедливо напомнил господин Савиньяк, я – Придд. Лаик мне не казалась дружественным местом. Я в первую же ночь тщательно обыскал свою комнату и обнаружил отмычки, печать с гербом тогда еще неизвестного мне Сузы-Музы, набор грифелей для рисования и настойку кошачьего корня. Мне не хотелось оставлять эти вещи у себя, но и выбрасывать их я счел преждевременным. На следующий день я выбрал в саду дерево с подходящим дуплом и перенес находки туда. Когда появился Суза-Муза, я решил, что кто-то заранее решил обвинить в его проделках меня. Это казалось бессмысленным, но на всякий случай я забрал из тайника отмычку и вскоре ею воспользовался. Встретив Колиньяра, я уверился в своем предположении – я имею в виду то, что мне отведена роль виновного, – и постарался не подать Арамоне ни единого повода.

– Подбросив улики в комнату Окделла?

– Подобная мысль мне в голову не пришла. Теперь я думаю, что одинаковые улики были подброшены в несколько комнат. Я их нашел, Окделл нет.

– Какова дальнейшая судьба найденной вами печати?

– В Лаик я воспользовался ею только раз, при изготовлении диплома, о котором я говорил, но, когда уезжал, взял на память. У меня возникла не слишком разумная привычка носить печать с собой. Позже, во время допроса, мне показалось, что эта вещь знакома Колиньяру.

– Он о ней спрашивал?

– Нет, и это было странным, ведь он спрашивал даже о засушенных цветах моей матери.

– Вы получили печать назад или изготовили копию?

– Приказом его величества Фердинанда мне были возвращены все изъятые у меня вещи и бумаги.

– Полковник Придд, когда и как вам пришла мысль сыграть роль Сузы-Музы вновь?

– Незадолго до разоблачения Удо Борна. Я подумал, что новому Сузе-Музе может потребоваться алиби. У меня имелись некоторые предположения о том, кто это мог быть. Я решил действовать, когда этот человек будет на глазах у господина Альдо, но все случилось слишком быстро.

– Кого вы подозревали?

– Я полагал, что это виконт Темплтон. Удо Борна я подозревал в меньшей степени, так как отношение этой семьи к Олларам общеизвестно.

– Почему вы подозревали именно Темплтона?

– Подпись и печать подлинного Сузы-Музы выглядели иначе. Это доказывало, что второй Суза-Муза не присутствовал при событиях в Лаик, но знал о них из первых рук. Он находился при дворе, более того, имел доступ к книге дежурств. Я предположил, что это кто-то, в чьи обязанности входит делать в ней записи.

– Вы исключили тех, кто был в Лаик, то есть герцога Окделла. Почему?

– Из-за его преданности узурпатору и неспособности к притворству.

– Теньент Савиньяк, – Райнштайнер слегка возвысил голос, – вам есть что возразить или добавить?

– Нет. В том, что касается Сузы-Музы, я ошибался. В главном нас рассудит война.

– И шляпа, – подсказал Норберт. – Один умный спорщик заказывал себе шляпы из теста для лапши, но это очень неудобно в дождь!

– Я не люблю лапшу! – отрезал Арно. – Господин генерал, разрешите идти?

– Нет. Теперь, когда недоразумение разрешилось, я должен сообщить троим из вас достаточно неприятную новость. Вы уже знаете о смерти ее величества и о том, что герцог Ноймаринен вновь исполняет обязанности регента. Для армии этого достаточно, но вы находитесь на особом положении и должны знать больше. Ее величество и ее фрейлина были убиты вашим бывшим соучеником Ричардом Окделлом. Убийца скрылся.

– Это не есть похоже! – сказал Йоганн.

– Я не верю, – отрезал Арно.

– В это трудно поверить, – поддержал Норберт. – Это даже не измена…

– Мужчина может убивать свою женщину, если она изменяет, предатель может убивать королеву, но не вместе… И не Ричард!

– Полковник, вы видели Окделла в Олларии. Ответьте вашим товарищам.

– Окделл в то время называл ее величество не иначе как госпожа Оллар, хотя и испытывал к ней определенные чувства, которые полагал возвышенными. Мне казалось, он придерживался рыцарского кодекса во всем, что не противоречило его самолюбию и интересам господина Альдо. То, что после смерти последнего Окделл остался в Олларии и поступил на службу к ее величеству, вызывает у меня недоумение. Я не могу исключить, что он счел своим долгом таким образом прервать династию Олларов, но поверить в это не могу.

– Ты не веришь? – Арно казался уже съевшим шляпу. – Ты?!

– В это – нет.

– Тем не менее, – не дал уйти в сторону Ойген, – ошибка исключена, поэтому я обязан задать последний вопрос. Что вы скажете об Окделле как о бойце? Вы ведь с ним дрались?

– Да, – подтвердил Придд. – Мы оба были ранены, я – в бедро, Окделл – в руку, но я считаю себя проигравшим. Окделл стал опасным соперником. Его господин, в данном случае я имею в виду герцога Алва, отменно поставил своему оруженосцу руку, но не голову и не терпение.

– Благодарю вас. Можете идти.

Ушли. Тихо и на этот раз вместе. Это было трудно объяснить, но Жермон видел – их если и не четверо, то двое и двое.

– Сейчас они потрясены, но уже к вечеру начнут спорить о том, кто вешал штаны и подменял шпаги. – Райнштайнер тщательно прикрыл дверь и уселся у стола. – Хотелось бы верить, что эти молодые люди способны понять, где кошка, а где ее тень.

– Может быть… Только это судилище… Ну зачем ты его затеял? Мы могли расспросить Валентина, а потом надрать уши Арно…

– Если б мы просто доказали, что Придд не мерзавец, враждебность бы уцелела. Люди не любят вспоминать о своих ошибках и редко начинают относиться хорошо к тому, о ком говорили плохо. Сейчас они думают не о своей ошибке, а о возможной встрече с Окделлом. Думают вместе. У них есть общая тайна, они скоро будут вместе воевать. Они станут друзьями, а ты хотел именно этого. Дальше не наше дело, наше с тобой дело – это война. Я вижу, что ты утомлен, но отдыхать не время. Взят Доннервальд.

– Только город или и цитадель?

– Город был взят шестнадцатого, цитадель двумя днями позже.

– Так ты задержался из-за этого? Доннервальд взят, а ты расспрашивал об унарских выходках! И кто ты после этого?!

– Тот же, кем был всегда. Как и ты. Ты слишком порывист и не умеешь убирать из головы то, чем заниматься преждевременно. Мы сможем говорить о Доннервальде со знанием дела, когда вернется разведка. Фок Варзов ждет ее к полуночи и к полуночи же собирает высших офицеров. У нас имелось время. Было разумно потратить его на прояснение вещей, которые в противном случае пришлось бы отложить или до конца кампании, или навсегда, если кто-либо погибнет. Именно поэтому я настоял на том, чтобы разговор состоялся сегодня.

– Постой! – Жермон уставился на бергера как на роту выходцев. – Ты хочешь сказать, что знал про Доннервальд уже в обед?!

– Почему хочу сказать? Я это уже сказал.

Глава 6

Южная Гаунау. Талиг. Надоры

400 год К.С. 22-й день Летних Скал

1

Не будь Бергмарк, горная Гаунау по праву считалась бы царством эдельвейсов, но вариты и агмы умудрились не поделить даже цветы – странные земные звездочки, глядящие в глаза близкому небу. Мать про них что-нибудь бы да сочинила, но мать сейчас любовалась шиповником. Если любовалась… О братьях Проэмперадор Севера не тревожился совершенно, но дом в последний месяц вспоминал часто. Валмоны вступили в игру, а где Бертрам, там и дядюшка Гектор, и мать… Втроем старики заменят хорошую армию, только армии имеют обыкновение драться. И нести потери…

– Мой маршал, авангард добрался до перевалов. Полковник Лауэншельд предлагает остановиться на дневку в Таркшайде, чтобы подтянулась артиллерия и обозы. По его словам, это последнее большое поселение по эту сторону границы.

– У вас есть основания этому не верить?

– Нет…

– Мы днюем в Таркшайде. Красивые места, капитан…

Давенпорт тщательно оглядел серебристый от эдельвейсов склон, словно собираясь нанести его на карту. Капитан ждал приказа и готовился оскорбляться и скрывать свои чувства. Из живущих в ожидании обид и подначек выходят разве что полковники, да и те не из лучших.

Савиньяк убрал зрительную трубу.

– Горы, в отличие от людей, неповторимы, – процитировал он кого-то умного, чье имя вылетело из головы, и добавил уже от себя: – Они не боятся, что их не оценят или поцарапают… Свободны.

В должной мере оскорбившийся Давенпорт пришпорил безответную лошадь и умчался к Лауэншельду. Лионель вздохнул полной грудью, решил не отказывать себе в удовольствии и тоже пустил Грато галопом. На время марша разумней было определить мориска в обоз и взять себе горную лохматку, но постоянно поступать разумно способен только бергер. Когда не видит гаунау.

Неизбежные разлуки Савиньяк воспринимал с привычным бессердечием, но расставаться с Грато без веских на то причин не собирался, тем более что лошадям стало полегче. Требовать от людей и животных невозможного можно и нужно, но лишь в случае необходимости, а промедление больше не было смерти подобно, напротив. Хайнрих желал, чтобы талигойцы очистили Гаунау как можно быстрее. Лионель это понимал и отнюдь не лез из кожи вон, дабы порадовать Медвежье Величество. Этого от Проэмперадора требовали не только политика, но и здравый смысл. Четыре месяца в походе вовсю давали себя знать – армия была далеко не столь бодра, как при выступлении из Надора. Иссяк после заключения перемирия и азарт, что поддерживал во время «догонялок», которыми было не стыдно похвастать хоть перед Рокэ, хоть перед предками-маршалами.

Пока гаунау висели на плечах, люди держались, сейчас им следовало отдохнуть… И армия отдыхала, делая в день по две хорны вместо пяти и получая восемь часов на сон. Отдыхал и маршал. Собственно, только в дороге Лионель последние лет пять и отдыхал. Когда все, что от тебя зависело, сделано, новое еще не началось и ты слишком мало знаешь, чтобы строить жизнеспособные планы, можно наслаждаться конским бегом и почти свободой. Наслаждаться так, как это еще не удавалось ни одному бездельнику.

Грато радостно несся пестрым лугом, срезая дорожную петлю, а по узкой дороге ползла артиллерия. Эрмали таки умудрился остаться с прибытком, сохранив легкие трофейные пушки и даже парочку средних… Вторжение в Гаунау было затеей рискованной, очень рискованной. Риск более чем оправдался, жалованье армии и то третий месяц «платил» добрый город Альте-Вюнцель, но второй раз затевать подобное, да еще с марша, – нет, не стоит искушать судьбу. Катастрофы в Придде не ожидается, у ноймаров – тем более, так что в Бергмарк можно и задержаться. Привести потрепанные полки́ в порядок, позаботиться о раненых, обсудить с маркграфом дела военные и дела безумные, а потом отправить Айхенвальда с Хейлом к Рудольфу и забыть, что ты управишься с Бруно лучше фок Варзов и лучше самогó регента. Коней на переправе не меняют, коней меняют на берегу.

Бьющая в лицо свежесть, стук копыт, зеленеющие склоны, дальние вершины, эдельвейсы и покой… Именно покой, потому что загадывать о будущем, не зная, что творится за перевалами, – глупость, достойная трепетного Давенпорта. Можно отдыхать, можно просто отдыхать, только почему он опять думает о матери? И о том, что все его нынешние удачи и победы не перевесят прошлогодней ошибки. Последней ошибки Сильвестра, за которую в ответе не только покойник, но и они с Рокэ и Рудольфом. Нельзя было покидать кардинала в Олларии. Живого кардинала при живых Манриках…

2

Огурцы Ричард, кажется, возненавидел на всю жизнь. Ранние огурцы, которые лупоглазый чесночник, чьего имени Дикон не знал и знать не желал, пихал в рот тем, кого брил. Можно было послать неумеху к кошкам, но обзаводиться бородой юноша не собирался. Перед дриксенцами должен предстать талигойский герцог, а не опустившийся бродяга. Ричард из последних сил терпел и брадобрея, и красную фасоль с чесноком. Привыкают ко всему. К Лаик, адуанам, кэналлийским разбойникам… Даже к бакранам с их хаблами, грязью и угощеньем из бараньих глаз привыкнуть можно, только не к плену! Плен можно лишь терпеть, делая вид, что тебе нет дела до убогих и при этом невыносимых унижений.

Рокэ пришлось проще, как и святому Алану, вокруг них была не обнаглевшая солдатня, а настоящие враги. Немного помогал старый сон, в котором Рамиро-Вешатель говорил о том, как просто не замечать королей и как трудно не думать о клопах в твоей постели. Сон оказался вещим, но даже им поделиться было не с кем, а время шло, стирая боль чудовищных открытий. Перебравшийся на северный берег Лукка отряд чего-то или кого-то ждал, а вокруг наливалось земляникой северное лето. Чесночники водили купать коней, валялись на солнце, кто-то приволок в лагерь зайчонка, тот два дня сидел в торбе, на третий обнаглел и принялся скакать между телег. Сбежать косой не пытался, Ричард тоже, но бездействие давалось со все бóльшим трудом. Последнее лето Круга Скал близилось к вершине, и тратить его на плен было преступлением.

– Готово! – возвестил брадобрей и сунул юноше то, что считал полотенцем. – Как огурчик!

Ричард пожал плечами и стер остатки пены.

– Огурец забери, – хмыкнул цирюльник. – С сольцой – милое дело…

Грызть огурцы ни с сольцой, ни просто так Дикон не собирался, мокрый овощ отправился в канаву, над которой качалось что-то желтое. Кажется, калужницы.

– Вот ведь, – долетело сзади, – разбросался!.. надорский.

– И то, – согласился еще какой-то урод. – Гонор не щетина, не сбреешь.

Гонор… Гонор – это в «Острой шпоре», может быть, в Нохе, а в плену либо остаешься рыцарем, либо превращаешься в тряпку. Ричард выбрал первое, хотя осадить чесночников смог бы и Наль. Хуан с его головорезами были посерьезней, держать эту свору на цепи было по силам разве что Ворону. Злоба кэналлийцев, пожалуй, могла испугать, фамильярность Роберовых олухов лишь бесила. С охранниками Ричард разговаривал только в случае крайней необходимости, а растянувшееся до невыносимости время коротал, составляя в уме письмо кесарю и выискивая в памяти все, что может пригодиться в будущих войнах.

Прямо из-под ног порскнул позабывший о страхе зайчишка, возившийся с упряжью солдат хохотнул и свистнул в два пальца, словно голубям. Ричард обогнул стоящую под рябинами телегу и выбрался к обрыву. Он любил это место. Внизу плескалась мутная речонка, не удостоившаяся нанесения на лаикские карты. Склон был глинистым, почти отвесным, но в него умудрилось вцепиться облезлое мертвое дерево. Юноша прихлопнул кого-то вроде комара и уселся на теплую траву. Сбежать от чесночников было легче легкого, и Ричард сбежал бы, не удерживай его здравый смысл – солдаты явно кого-то ждали, а кого они могли ждать, кроме Иноходца? Не то чтоб Дикон горел желанием встречи, разговор предстоял не из легких, но отказаться от него было бы не по-товарищески. Кроме того, Робер мог привести Сону и уж точно не отправил бы сына Эгмонта к союзникам без сапог и оружия. Это если Эпинэ хотел попрощаться, но у него могли быть и иные намерения.

При всех своих недостатках Иноходец оставался внуком Анри-Гийома и другом Альдо, что ему делать в Талиге, даже если его соизволят «простить»? Прислужники Олларов прощают герцога Эпинэ! Повелителя Молний. Человека, прошедшего Ренкваху, Барсовы Врата, Дараму… «Ха!» – как говорил Свин. Даже не смешно.

Эпинэ не мог оставить вцепившуюся в него кузину, кроме того, его заморочили все эти инголсы, но он человек Чести, а месяц – достаточный срок, чтобы одуматься. Сперва Робер не хотел встречи, и Ричард его понимал, потом что-то произошло, и Иноходец отправил вслед Дювье гонца с приказом остановиться и ждать. Будь иначе, они бы уже обогнули ненадежные Надоры, хотя, вернее всего, солдатам изначально велели проводить герцога Окделла до Лукка и присоединиться к ноймарам Эрвина. Во всяком случае, бóльшая часть обоза осталась на том берегу, Дювье переправил лишь четыре телеги, при которых был десяток человек. Судя по всему, из родового замка Эпинэ… Робер им верит больше, чем другим, хотя из нынешних южан хороших солдат не выйдет. Нынешние южане либо разбойники вроде кэналлийцев и адуанов, либо забывшие свое место бездельники. Много б они навоевали, даже с Робером, без Люра и без сюзерена! Хотя мысль отделиться от Олларов была здравой. Не для Внутренней Эпинэ, разумеется, там это дело безнадежное, а вот Надор… Королевство Надорэа, союзное Дриксен, Гаунау и Кадане, защищенное Лукком, Ренквахой и силой Скал, – это посерьезней выдумок Карваля! Северный союз заставит с собой считаться не только захромавший Талиг, но и Гайифу, а Щит Скал вынудит варитов признать первенство Надорэа.

Если ноймары и бергеры окажутся достаточно умны, они встанут на нужную сторону, нет – что ж, тем хуже для них. Впрочем, говорить с северянами следует, лишь завладев Щитом, не раньше, и говорить лучше всего с Эрвином, он человек неглупый и верный, а псы Лита должны служить его потомкам…

– Вот он! – долетело сбоку. – На бережку! Эй, не сверзись там…

Дик уже привычно не ответил. Объявится Иноходец, пусть со своими красавцами и разговаривает… Хотя представать перед кесарем с подобным эскортом неприлично, хорошо хоть не все дриксенцы понимают талиг.

3

До Бергмарк, несись они так же, как носились до перемирия, талигойцы добрались бы меньше чем за три недели, но сейчас на пятки никто не наступал, да и хозяева предпочитали, чтобы гости двигались одной колонной, не растягиваясь на ходу и не удивляя местные власти внезапными появлениями.

В попадавшихся на пути городах и городках о приближении чужой армии предупреждали заблаговременно, дня за два-три. Гаунау, в соответствии с полученным приказом, готовились ее принять, обеспечить чем нужно и, с благодарностью поминая короля и высшие силы, выпроводить. Со своей стороны, Савиньяк ручался за приличное поведение своих солдат и слово держал. Чарльз хорошо помнил восьмерых, повешенных в начале марша. Одного из них, драгуна, лихо дравшегося у Ор-Гаролис и избившего не пожелавшего отдать приглянувшееся седло шорника, Давенпорт узнал и смолчал, а мародер… Мародер насвистывал, а потом пожелал товарищам не менять раньше времени одного Савиньяка на всех закатных тварей и сам надел себе на шею петлю…

Мимо прошла вся армия, урок был усвоен, чему немало способствовали взгляды, которыми местные провожали больше не снимавшего родовых цветов командующего. Солдатам льстило, что их маршала держат за Леворукого, хотя это добавляло не только уверенности, но и страха. Вот Хейла, того просто любили… А гаунау любили своего Хайнриха. И боялись.

Чарльз видел медвежьего короля трижды. Этого хватило, чтобы убедиться: враг ему нравится больше собственного начальства. Признаваться в подобном открытии не тянуло, и Давенпорт сосредоточился на Лауэншельде, благо Реддинг, которому следовало заботиться о сопровождающих армию гаунасских офицерах, этим откровенно тяготился. Чарльз «фульгата» понимал: сухость к дружескому общению не располагает. Нет, гаунау не дичились, не смотрели на талигойцев зверем, хотя в присутствии бергеров и напрягались – бергеры, впрочем, тоже, – но медведь с кошкой может говорить лишь о делах, а делá улаживались быстро. В конце концов Лауэншельда предоставили Чарльзу. Сперва по молчаливому уговору, потом маршал заметил, что это поручение проходит по разряду особых и потому является прямой обязанностью капитана Давенпорта. Чарльз как-то сдержался, а гаунау общество младшего по званию, похоже, устраивало. Любезней полковник не стал, но молчать неделями, путешествуя бок о бок, трудно. Они стали говорить. Обо всем, но больше о войне. Про дриксов – кто был вполне себе, а кто – удрал, открыв фланг союзников. Про обход у Гемутлих и отбитые дриксенские пушки: «они теперь уже наш трофей, Фридрих потерял – мы нашли»… Про то, как король остановил уже двинувшуюся армию. Все вышло стремительно, а потом они смотрели на исчезнувший под обломками проход, в котором навсегда скрылись разведчики, и пытались прятать страх в шутках. Немудреных солдатских шутках о жизни и смерти, о том, что родные горы съели слишком прытких чужаков, а чужаки, уходя от рычащего завала, тоже прятали страх и тоже пытались смеяться и не думать о тех, кто только что шагал рядом и кого слизнули обвалы. Лауэншельд признался, что ему было не по себе, в ответ Чарльз рассказал об орущих над обреченными гнездами птицах и бегущем зверье.

Подобная болтовня ни к чему не обязывала, но чужое становилось менее чужим. Гаунау тоже чувствовали нечто подобное.

– Это не самая трудная миссия, с которой я выезжал, – признался третьего дня полковник, – и не самая невыносимая. Избавление от вредоносного родственника – большая услуга, и ваш маршал оказал эту услугу моему королю.

Здесь уже начиналась дипломатия, и Давенпорт не ответил. Лауэншельд понял, и понял правильно.

– Я не считаю нужным гладить ежа, – объяснил он. – Вы знаете мнение своего начальника о военных талантах уже, к счастью, не нашего командующего. Вы наблюдали и сами таланты. После этого не назвать Фридриха безмозглым гусаком – значит оскорбить себя. Мы не хотим считать его поражения своими. Мы воюем достойно.

Это следовало подтвердить, и Чарльз подтвердил, умолчав, что после Ор-Гаролис Савиньяк сделал ставку именно на раздрай в стане противника. И это сработало у Альте-Вюнцель, где маршал дал на спешно укрепленных позициях «правильное» оборонительное сражение. Офицеры свиты бились об заклад, когда в штабе Фридриха после неудачных первых атак вспыхнут ссоры, Савиньяк свитских, само собой, не слушал. Он выбрал время для контратаки по своему собственному разумению и ударил в стык между дриксами и гаунау, стараясь вбить клин между союзниками как можно глубже. Яростные атаки Хейла заставили дриксов удирать со всех ног, оторвавшись от гаунау, чем талигойцы и воспользовались. Удар по обнажившемуся флангу стоил «бурым» ощутимых потерь и по сути решил судьбу сражения.

– Вы очень любезны в своем молчании. – В голосе полковника послышалась едва заметная насмешка. – Но сейчас ваши воспоминания вряд ли расстроят меня сильней, чем мои собственные глаза – тогда.

– Принц Фридрих оказал Талигу большую услугу, – повторил Чарльз обросшую за время похода бородой шутку. – Нам его очень не хватает.

– Принц Фридрих ныне способствует успехам талигойского оружия в Дриксен. Насколько, по вашему мнению, вероятно, что Бергмарк присоединится к перемирию?

– Трудно сказать…

Айхенвальд не желает воевать до конца года, и Вайспферт тоже. Маркграф, конечно, человек просвещенный, но он живет в горах, имеющих собственное мнение, и правит людьми, которые верят старым сказкам. Горы хотят тишины, хотят птичьих криков и шороха ветвей, а не выстрелов. Не надо их злить, они и так раздражены до предела…

– Похоже, вам в самом деле трудно говорить. По крайней мере, когда у вас нет приказа и вам ничего не снится. К нам направляются ваши закатные коты и мой офицер. Это может оказаться важным.

«Фульгаты» вежливо придержали коней, пропуская вперед гаунау в запыленном мундире. Приехавший был одних лет с Чарльзом и достаточно любопытен, чтоб во все глаза разглядывать талигойцев, пока Лауэншельд вскрывал доставленный пакет. Надо будет угостить гонца обедом, хотя кто кого здесь угощает, решить трудно. Полковник аккуратно сложил письмо.

– Его величество прибывает в Таркшайде лично, – возвестил он. – Я имею честь передать вашему командующему и его свите приглашение на прощальный ужин.

Глава 7

Дриксен. Эйнрехт. Талиг. Тарма

400 год К.С. 23-й день Летних Скал

1

В Фельсенбурге в любой миг могла распахнуться любая дверь, являя счастливую или встревоженную маму, глазастых сестриц, Михаэля, вечно готового разреветься и умчаться за защитой, которая не замедлила бы нагрянуть… Когда при малейшей неосторожности получаешь полный бортовой укоров и расспросов, учишься владеть собой и ждать. Чтобы не сорваться при тех, от кого скрывать нечего, нужно стать кошкой. Равнодушной раскосой тварью, которая если не охотится и не ест, то спит. Руппи пытался, но кошка из него была не лучше, чем из гончих дядюшки Мартина. Нетерпение и тревога росли и крепли, а вестей из Метхенберг все не было. Как и дел. Все, что от него требовалось, лейтенант с помощью старого Файермана уже провернул. Купил оружие, сторговал лошадей, договорился с продавцом о временной конюшне, смотался в Мундирное предместье, осмотрел постоялый двор, где предполагалось разместить моряков, покрутился поблизости, ничего подозрительного не обнаружил, заплатил хозяину за месяц вперед и полез на стену. В милом и добром доме среди милых и добрых людей, уверенных, что встревоженных лейтенантов нужно прежде всего кормить. Фасолевым супом с окороком. Шпигованной свининой. Фаршированной грибами курицей. Телячьей печенкой. Тушеной цветной капустой, клецками, творожными запеканками, вишневыми пирогами и снова супом… Как ни странно, это помогало… на время.

Руппи поглощал стряпню Габи – облюбованная бухта тоже звалась Габи, Щербатая Габи, и это что-то да означало! – благодарил, чинно усаживался с книгой в кресле и через пять минут оказывался у окна, за которым не происходило ничего. С Вечерним колоколом из лавки возвращался мастер Мартин, пил с гостем То-Самое-Вино из Тех-Самых-Кубков и делился новостями. Преимущественно гадкими. Сплетни об Олафе добрались до предместий. В кесарских казармах водворилась гвардия Фридриха. Ощипанные в Кадане вояки жаждут отыграться хоть на воронах. Регент собирает распущенные Готфридом полки. Зануда Гельбебакке смещен, комендантом Эйнрехта стал фок Ило. В своей постели неожиданно скончался шаутбенахт Мезериц. Якобы несварение. Якобы накануне к Мезерицу приходил темноволосый и светлоглазый молодой человек. Якобы они пили кэналлийское, принесенное гостем… Якобы шаутбенахт отказался лжесвидетельствовать в пользу Кальдмеера. Якобы, якобы, якобы…

– Габи!.. Где эта дурища?! Куда она задевала Тот-Самый-Кошель?!

– Да вы ж его брали… Как есть брали…

– Тогда где он? Где, я спрашиваю?! Ничего не найдешь… Создатель и все его курицы, это не дом, это трясина! Зыбучий песок!..

– Мастер Март…

– Кыш! Сам найду!

Старый оружейник ввалился в гостиную и встал посреди комнаты, глядя на лицемерно схватившегося за книгу Руппи. Мастер Мартин мог в самом деле потерять кошелек, платок, часы, спутать башмаки, поругаться с соседом, но Руппи понял – началось. И поднялся, словно ему предстоял доклад.

– Суд начнется девятого. – Оружейник залез в карман, что-то вытащил, бросил около кресла и подмигнул. – Ничего, успеете. Привет вам от Зиглинды. Рыжий такой привет, малость кривой…

– Зюсс!

– Зачем мне знать, как зовут покупателя. Купил Те-Самые-Ольстры, расплатился, и до свиданья. Какое мне дело, что он к Святому Людвигу на послеобеденную службу наладился… Габи!

– Да нет его нигде… Может, в лавке обронили?

– Сдурела? Чтобы я уронил и не заметил! Ищи! Хорошенько ищи… В зале глянь.

– Как скажете…

– Габи! Вина! Того-Самого.

– Так кошелек же…

– Подождет твой кошелек! Такое дело, господин Фельсенбург. Где раки, а где и жабы… Кто-то вспомнил, что дура Барбара адмиралу твоему хоть и бывшая, а родня. Приходили, спрашивали, где она да что… Капрала нашего я знаю, малый он славный, хоть и невеликого ума, это он про суд проболтался, но был с ним хорь из комендантских. Я, само собой, все как есть рассказал. И про Барбару, и про Штефана, и про то, что внучка первенца рожает… Хорек записал, а потом давай про молодца со светлыми глазами вроде как выспрашивать, а на самом деле – воду мутить… Про убийства, про поджог…

– Не первый раз, мастер Мартин.

– Не первый… Суп они из лопаты варят. Вот и пихают в варево все, что в голову взбредет. Еще приставят к дому топтуна. Не для дела, для отбреха… Сейчас чисто вроде. Разливай!

– Я все равно со своими останусь. Моряки на суше – это… непросто. Тем более что кабак за стенкой. Спасибо вам, мастер Мартин. Если б не вы…

– Не я, другой нашелся бы… Олаф – дельный человек, не может такого быть, чтоб никто ему плеча не подставил. За удачу!

– За удачу! Мастер…

– Знаю, что мастер. Хотел и сделал. Габи!..

– Мы тоже хотим. И сделаем…

– Кто б сомневался! Уходите черным ходом. Быстро уходите да с оглядкой. На задворках чужого сразу заметишь, да и не полезет чужой туда – собаки. Краб ваш со всем, что положено, на Той-Самой-Конюшне будет. Габи!.. Каким ты местом смотрела?! Это что? Вот это?! За креслом…

– Ой! Так не было же там ничего…

– Не было?! Ах ты ж!..

Руппи не мешкал, в чем был, в том и вышел. Стиснутая высокими заборами щель просматривалась насквозь, и в ней никто не караулил. Разомлевшие псы помалкивали, высунутыми языками висело подсыхающее белье. Тихо, жарко и… грустно. Одни разлуки дарят весну, другие кормят осень. Эта разлука не дарила, а отбирала, скорее всего навсегда. Потому Руппи, не сделав даже десятка шагов, и бросился назад, хоть это была дурная примета. До отвращения дурная.

Старый оружейник поднял бровь, на мгновенье напомнив регента Талига. Наважденье разрушил достойный боцмана кулак, с грохотом опустившийся на столешницу. Хорошо хоть не захлопали крыльями фазаны с Того-Самого-Кубка. Руппи хмыкнул совершенно нелепым и неприличным образом, и тут в груди что-то кольнуло, знакомо и гадостно.

– Мастер Мартин, – твердо сказал лейтенант. – Вы должны покинуть Эйнрехт. И… если у вас есть друзья, заставьте их тоже уехать.

– Вы собираетесь нас всех поджарить?..

– Не мы… Мастер Мартин, вы должны уехать. Понимаете, должны!

2

Ночной разговор у командующего незаметно перешел в лагерную беготню. О том, что он не завтракал, Жермон вспомнил только в обед, когда нарвался на караулящего кого-то Арно. Теньент был при всем параде, каковой включал и шляпу, вот тут командующий авангардом и вспомнил, что не ел, а вспомнить – значит проголодаться. Раздумья о том, где лучше перекусить, у Лецке или у Баваара, вышли короткими все из-за того же Савиньяка.

– Мой генерал! – лихо отрапортовал тот. – Разрешите…

Жермон разрешил. Оказалось, Арно рвется в дело. Желательно немедленно и всего лучше в разведку. Это требовало внушения, но читать нотации Ариго не умел, а рявкать на сына маршала Арно не выходило.

– Выступим – буду гонять тебя к Баваару. Ты с ним знаком, если не ошибаюсь?

– Да, мой генерал. – Паршивец стал краток, и Жермон понимал почему. Пребывая в «глубочайшем равнодушии» к Придду, умный Арно принялся искать мышей по всем норам, завязав среди прочего знакомство с вернувшимися от Печального Языка земляками. Те с готовностью поведали пусть и младшему, но Савиньяку о боях на переправе, не забыв и о выходках «Заразы», в чем особенно усердствовал Баваар со своими молодцами.

– Ладно, – сменил гнев на милость Ариго. – Ты обедал?

– Нет…

– Тогда пошли к Лецке!

– Господина генерала к командующему! – Маршальский порученец выскочил, словно разрисованный розанами котяра из шкатулки-шутки, доложил, моргнул красными глазами и помчался дальше.

Арно проследил за исчезающим офицером и повернулся к начальству. На языке у «разведчика» явно что-то вертелось.

– Ну?

– Мой генерал… С час назад к резиденции маршала подъехали всадники из полка Гаузера. Я узнал младшего Оттажа… Они, если вы помните, наши соседи по Сэ. К началу кампании Жорж состоял при коменданте Мариенбурга. Сегодня я с ним не разговаривал, но если он все там же и если вас срочно вызывают…

– Молодец, соображаешь! – Когда эту башку не туманит предвзятость, она подтверждает, что ее владелец – Савиньяк. Пусть и младший. – Что ж, обедать тебе за двоих. Леворукий, так и знал, одной «радостью» из Доннервальда не обойдется…

Вызова и, скорее всего, рейда к Хербсте Жермон начал ждать, едва покинув маршальский кабинет, потому и носился по лагерю, будто посоленный, но про Мариенбург как-то не вспоминалось, и если Бруно, ежа б ему под подушку, опять начитался Павсания…

– Командующий ждет, – хрипло сообщил дежурный адъютант.

– Знаю.

Ариго не удивился б, увидев старика больным и невыспавшимся, но Вольфганг за ночь умудрился помолодеть. Врачам бы такое вряд ли понравилось…

– Садись! – велел маршал. – Спал?

– Спал. – Он в самом деле урвал часа три, больше не выходило, нужно было проверить все, что только можно. Жермон придирался, как сам Ульрих-Бертольд, но корпус не подкачал.

– А хоть бы и не спал. – Фок Варзов опирался руками о стол, на котором красовался привычный пейзаж – бумаги, карты, яблоки. Походный уют… Для одиноких вояк самое то. – Райнштайнер говорит, ты совершенно здоров. Не врет?

– Я в полном, абсолютно полном порядке. Готов отправляться хоть на Эйнрехт.

– Рановато нам на Эйнрехт… Но отправишься ты далеко и, что важнее, быстро. Маллэ прибавил нам забот. – Вольфганг потряс распечатанным письмом. – Вернее, «гуси» прибавили. Неделю назад атаковали Ойленфурт с его переправой. И с того берега, и с нашего, эти от Языка твоего заявились. Взять барьер с ходу не взяли, что там сейчас – неизвестно. Маллэ докладывает о пятнадцати тысячах, но оговаривается, что «предположительно».

Жермон самым бесцеремонным образом присвистнул. Фок Варзов в ответ фыркнул и вгрызся в яблоко, давая время переварить очередной сюрприз. Дриксы множились, как лягушки по весне. Не менее шестидесяти тысяч с Бруно, гарнизоны по всему северному берегу и дальше, на границе… Кто-то должен стоять и в Печальном Языке, а теперь еще пятнадцать тысяч! Откуда, Леворукий их побери, и кто такие?!

– Фельдмаршал рискнул согнать к Ойленфурту всех, кто оставался за рекой?

– Как бы не хуже! Боюсь, кесарь наплевал на стоны негоциантов и оголил побережье. Метхенберг и Ротфогель Альмейда без приличного десанта не возьмет, а остальное решили не защищать. Если так, «гусей» хватит и на Мариенбург, и на переправы, и на генеральное сражение. Это и нужно проверить. Со дня на день Бруно займется уже нами, и мне нужно – нужно! – видеть, какое у меня поле для маневра.

– Значит, прогуляюсь. – Малыш Арно догадался правильно, хотя тут догадаешься! – До Мариенбурга.

– Возьмешь только кавалерию, важна скорость. Твое дело – не просто сосчитать дриксов, но и разобраться, что они затевают. Готовятся взять нас в клещи? Будут сидеть на месте? Повернут в глубь Марагоны? Я стану тянуть время, не давая Бруно решительных сражений, и хочу знать, что творится у меня на западе. Нового сюрприза нам не нужно.

Нам-то не нужно, только старого быка поди разгадай!

– Я забираю все конные полки авангарда?

– Да. У тебя будет три тысячи. Должно хватить.

– Кто командует у дриксов, неизвестно?

– Нет. Это ты у нас «гусей» насквозь видишь, тебе и карты в руки. Посыльных гони, как только узнаешь хоть что-то. Мне каждая мелочь важна.

– Будете таскать Бруно от Доннервальда до Языка и обратно? – Ну и чего вылез? Показать, что ты такой умный? Так ведь не теньент. Давно уже… – Я никого насквозь не вижу – ни «гусей», ни тем более вас, но с докладом Маллэ разберусь.

Варзов повертел в руках огрызок и аккуратно присоединил к собратьям.

– Разбирайся. А мы будем изматывать господина фельдмаршала. Он настроен решительно, ну да посмотрим… Всё. Иди готовься.

– Мы выступим вечером.

Вольфганг немного подумал и кивнул. Нет, он решительно помолодел!

– Считаешь, что готов, – выступай. Юнцы наши как, всё шипят друг на друга?

– Не видел. Арно просится в разведку.

– Обойдется. Савиньяка на цепи удержит только Леворукий, но ты попробуй… Ради графини. Приказ для Маллэ тебе подготовят, перед выходом заберешь. Тогда и выпьем. На дорожку.

Когда Жермон выходил, маршал смотрел на карту и жевал яблоко.

3

В церкви как раз закончилась служба, и Руппи похвалил себя за точный расчет времени. Вереница прихожан неспешно тянулась из главных дверей – отдав должное Создателю, люди возвращались к насущным делам. Красивая полная горожанка с еще худенькой белокурой дочкой, трое почтенных негоциантов, остроносая ведьма с четками… Смотрит так, будто хочет зажарить в Закате весь мир, а не весь, так хотя бы хорошенькую служанку и увивающихся за ней подмастерьев… От бабы несло такой злобой, что Руппи невольно отступил на шаг, нашаривая рукой несуществующий эфес, споткнулся и увидел тех, кого ждал. В добротной городской одежде их можно было принять то ли за небедствующих мастеровых, то ли за торговых из тех, что помельче. Наследника Фельсенбургов они не замечали и замечать не собирались. Руппи старательно почесал переносицу и взял курс на ближайший кабачок, даже не думая оборачиваться на, без сомнения, ощутившего внезапную жажду Зюсса.

В кабачке под ноги сунулось что-то меховое. Почти привыкший к кошачьему обожанию лейтенант отодвинул надоеду, спросил темного и уселся в углу. К пиву он тоже начинал привыкать, чему немало способствовала рухнувшая на Эйнрехт жара. Кружка показывала дно, когда хозяина с его бочонками заслонило знакомое плечо.

– Наконец-то! Я думал, вы дня три назад будете.

– Так, госп… Ротгер, мы ж понадежней хотим, чтоб без ерунды какой. С обозом рыбным пришли, все чин по чину, никто и не глянул. Это Карл договаривался, и приятелю его, рыбнику, на охрану не тратиться, и нам удобно. На «селедкиных складах» переоделись – и сразу по вашу душу.

– Допивай и пошли. Поговорим на постоялом дворе. Место надежное.

– Если не наерундим. Вы допивайте, я еще малехо посижу. Наш старший вас догонит, однорукий который, ему сразу город подавай смотреть. А я допью, шепну своим пару слов и в Метхенберг, за остальными. Скажите только, куда ребят гнать?

– На «Суконку»… К суконным складам в Мундирном предместье. Постоялый двор «Жаба в мундире» у кесарской мануфактуры. Хозяину скажете, что от мастера Ротгера, он даст ключ. На задах, рядом с конюшней, у него есть пристройка. В ярмарку туда набиваются кто попроще, лишь бы ночь под крышей и спать не на голой земле. Стóит недорого, зато влезает столько, что хозяин не в убытке. Сейчас там пусто, я за месяц вперед заплатил. Ночлег и кормежка… Да, хозяина зовут Олаф, такое вот совпадение.

– Это к удаче! Наш старший Грольше прозывается. Он из абордажников, даром что без клешни, других без обеих оставит. С ним пока четверо, всем хороши, только зовут, спятить можно: Вердер, Польдер, Гульдер и на закуску Штуба. Ну, бывайте…

– И ты бывай.

Спокойно. Не бежим. Дымная улица, Узкая, поворот, спуск к Эйне. Постоять на бережку, побездельничать, камушки покидать. Разгар лета, светло, зелено, птичек, правда, в городе не слыхать, это тебе не Фельсенбург, но все равно неплохо.

– Дозвольте спросить, сударь, это что? На том берегу за мостом. Торчит которое…

– Торквиниусклостер.

– Жуть! – припечатал Грольше.

Широкоплечий, с рубленым лицом уроженца северных баронств, он казался – нет, не толстым, но поджарости пребывающего в постоянном движении волка тоже не наблюдалось. Отошел от дел? Опять же рука…

– Чего валандаться, сударь, давайте прогуляемся, городишко поглядим. Место новое, тут я еще не… не бывал, короче. А ребята пусть обустраиваются. Штуба у нас по интендантской части дока. Точно говорю.

– Идем, – сдержал неуместное воодушевление Руппи. – Начнем с ратуши, там поблизости перекусим и дальше… Зюсс говорит, ты из абордажников?

– Бывший боцманмат абордажной команды фрегата его величества «Зимний гром», полтора десятка лет под парусами. Потом вот, нарвался… Жилы так порезаны, что лекаря ничего поделать не смогли. Пятый год на приколе.

– Где ж так не повезло?

– В Полночном. Пиратов гоняли, за Флавион забрались. Каданцы всегда любили караваны пощипать…

Каданцы… Зепп тоже гонял пиратов, пока не подфартило попасть на Западный флот, да еще на флагман. «Подфартило»… Именно так он говорил. Все офицеры «Ноордкроне» считали себя счастливчиками… Все!

– Каданские «выдры» на пакости горазды. Мой друг ходил там же, рассказывал.

– Так дело их такое, разбойничье. Корабли мелкие, пушек мало, только и остается, что хитростью да нахальством. Друг ваш, прошу прощенья, не внук Йозева?

– Он…

– Да замолвит за него словечко Торстен… А вот господин адмирал – уже наше дело. Меня ж не просто так выкинули, а списали с пенсионом. Капитан постарался, Пауль Бюнц… Сразу не вышло, завернули в столичных канцеляриях, так он через братца своего, а тот – к адмиралу цур зее… В общем, сударь, не сомневайтесь, за Ледяного я – хоть и красивый он, этот ваш городишко, – все тут на рога поставлю… Точно говорю!

– А тебе в городе драться приходилось? Не у кабака, а всерьез?

– Ну, драться-то дело нехитрое, тут другое, сударь… Вы ж небось тоже понимаете. Как подкрасться, как уйти… Люди опять же. На палубе либо свои, либо чужие, а тут ведь народ будет, зеваки всякие. Мы ж не кошки марикьярские, чтоб всех подряд…

Все дальше от реки, все больше народу на улицах, день идет к концу, горожане от дневных трудов переходят к вечерним радостям, у кого какие есть. Чаще попадаются шумные компании, больше крика, гомона, брани… И чего делят? Вот уж точно: в Липовом парке рычат, на Суконной – кусаются. С таким регентом вечером не знаешь, с чем утром проснешься, а неизвестности никто не любит, вот и дергаются.

– Время не раннее, сударь.

– Что?

– Говорю, перекусить бы, а то к вечеру трактирщики восемь шкур драть начнут.

– Забудь. Не про «перекусить», про деньги. Сделаем кружок – и на Пивную. Перехватим свиных колбасок. Смотри внимательно, если решат… устроить все на Ратушной, этот перекресток не объехать.

– Понял. Щелка-то эта куда ведет?

– Не «щелка», а Собачья Щель, переулок такой. Ведет к Пивной, а Пивная – к ратуше. Там дома прежних отцов города, им лет по триста… Людвиг Гордый поклялся их не трогать, вот и не трогают.

– А знаете, сударь, местечко-то славное. У нас может кое-что получиться… Ребята подъедут крепкие, с ними – выйдет. Точно говорю. Давайте-ка еще разок прошвырнемся вот до того «утюга»… А потом уж по колбаскам!

Колбаски… Что-то в них есть, в этих колбасках. В Зюссеколь он их так и не попробовал… Зюссеколь, Рихард с Максимилианом, капитан Роткопф… Вряд ли их задержали в столице, не было нужды. Сняли показания и выставили назад, в армию. Теперь эти показания сгорели, но такие свидетели Фридриху без надобности, а вот Бруно знает о покушении из первых рук и преспокойно воюет. Суд над оружейником принца не касается!

– Сударь, что такое?

– Вспомнилось тут… про колбаски. Так чем тебе нравится этот переулок, боцманмат?

– Своей шириной, сударь, и крышами.

Глава 8

Гаунау. Таркшайде. ТАЛИГ. Оллария

400 год К.С. 24-й день Летних Скал

1

Надевая коричневое с золотом, Хайнрих, может, и собирался походить на медведя, но походил на роскошный осенний дуб. Такие Лионель видел у алатской границы и еще, пожалуй, не доезжая Кольца Эрнани со стороны Придды.

– Не знаю, чем думали ваши предки, выбирая себе герб! – поморщился «дуб», в свою очередь тщательно осмотрев Проэмперадора Севера. – Олень… Фи! Дичь… Вы в Таркшайде больший гость, чем я. Прошу садиться.

– Лучше не соответствовать гербу, чем должности, – усмехнулся Лионель и понял, что отодвигает тяжеленный стул левой. Леворукость начинала входить в привычку, самое время убираться.

– У меня выбора между гербом и собой нет. – Хайнрих с видимым удовольствием вытянул ноги к холодному по случаю лета очагу. – Я медведь со всех сторон. Вас удивило мое появление?

– Разве что тактически, но это естественное последствие, если можно так выразиться, удивления стратегического. Вы предлагаете крайне странное перемирие, а после его заключения неожиданно догоняете меня на границе с небольшим эскортом. Но король Гаунау не склонен к легкомыслию; раз он счел нужным оставить столицу и лично проследить за уходом талигойской армии, значит, у него имеются серьезные резоны.

– Ваши курьеры вернулись из Бергмарк вместе с бергерским генералом. Что из сообщенного им не является секретом?

– Командующий гарнизоном Ветровой Гривы подтверждает, что бои на перевале уже почти месяц как прекратились. Маркграф получил мое письмо и прислал свои распоряжения. Бергмарк к приему армии готов. Собственно говоря, бóльшая ее часть уже на той стороне.

– Будет уместно, если посланец маркграфа в вашем присутствии подтвердит, что агмы до конца года не станут резать моих убравших оружие подданных.

– Да, это будет уместно. Особенно если они услышат ответное заверение.

– А куда они денутся? Через неделю вы обсудите с маркграфом все, начиная с войны и политики и заканчивая варварскими поверьями, которые, как выясняется, напрямую влияют и на войну, и на политику. Сейчас вы к нужному мне разговору с агмом не готовы. Это и есть одна из причин, по которым мне пришлось провертеть в поясе новую дыру. Мой конь радуется, мой лекарь утверждает, что это полезно, но я не согласен: жир еще ни одного медведя не уморил.

– Я не обнаружил в вашем величестве вызывающих опасения перемен.

– Вы обнаружите их в другом месте. У нас будет серьезная беседа под бокал хорошего вина, а потом тяжелая ночь среди наших людей. Мы должны пить и шутить вместе с ними, иначе поход оставит дурной осадок, а его быть не должно, ведь мы честно победили. Вы уходите – это моя победа. Я вас отпускаю – это победа ваша.

О да, шутить Хайнрих умел. Любезное предложение проследовать в Ноймаринен Проэмперадор Севера оценил по достоинству: общей границы у гаунау с ноймарами не имелось, и подобный марш означал вторжение в кесарию. «Медведю» было интересно понаблюдать, что из этого выйдет; «олень» счел, что всякого риска хорошо в меру.

– Конечно, мы заслужили веселье. Двое победителей и один ускакавший в Эйнрехт побежденный… – Савиньяк пригубил бокал. Король вряд ли лукавил, называя вино хорошим, просто он равнял хорошее со сладким. – За выбор, который всегда остается. Даже когда его нет.

2

На письме регента восседал Клемент. Как его крысейшество отыскивает среди разложенных на столе бумаг самую важную, Робер не понимал, но Клемент безошибочно устраивался только на ней. Порой Иноходцу казалось, что крыс ухмыляется, а кокетничать и дуться хвостоносец умел лучше любой красотки.

– Ну и сиди! – отмахнулся успевший с утра просмотреть послание Эпинэ. – Безобразник эдакий! Кто съел отчет Карваля? Графиня?

Безобразник потер усы и занялся хвостом, всем своим видом показывая, что он не доносчик. Робер плюхнулся в кресло и ухватил ближайший футляр. Возиться с бумагами у Капуль-Гизайлей Проэмперадор Олларии не мог, хоть и пытался. Он винил музыку, доносящиеся из кухни умопомрачительные запахи, собачью возню, а дело было в Марианне. Думать о ком-то, когда она за стеной и можно войти, что-то сказать, взять за руку…

Разочарованный Клемент со сварливым шуршанием покинул документ и полез на плечо. Эпинэ не глядя тронул ставшую совсем белой шкурку, пробежал первые строки и присвистнул. Чего-чего, а послания Валме он не ждал, не в таких они с виконтом были отношениях. Бывший граф Ченизу придерживался схожего мнения.

«Мой дорогой Эпинэ, мы (к счастью для нас обоих) не связаны ни дружескими, ни деловыми узами, но я не сомневаюсь, что в известном Вам доме Вас приучили к обращению «мой дорогой», а от прочих обращений за хорну веет либо геренцией, либо таверной. Итак, мой дорогой Эпинэ, я пишу Вам из Черной Алати, но моя, и не только моя, дорога лежит на восток. В края козлов, орлов и недоразумений.

Не сочтите за двусмысленность, но писать Вам много легче, чем некоторым дамам. Не исключаю, что это прискорбное для меня обстоятельство и делает мою эпистолу столь нелепой. Водя пером по бумаге, я надеюсь, что это поможет мне найти слова для иных адресатов, прекрасных и нежных. Увы, грубость походных буден оказывается сильнее. Единственное, на что меня хватило, – это на рондо, которое в равной степени принадлежит Вам, барону, Готти и прелестнейшей из дам Олларии. Заметьте, сколь тонко я, не греша против истины, усыпляю Вашу ревность, одновременно преклоняя колено пред теми, кого имел счастье встретить в иных краях.

Сверкает Рожа. Золото со злостью

Влекут всегда. Опасен зыбкий мостик

Меж нынешней непрошеной войной

И полной снов и бреда стариной,

Что может стать клинок сокрывшей тростью,

А может, раздробив невеждам кости,

Обрушиться предсказанной бедой,

Что дрогнувшие назовут судьбой.

Сверкает Рожа…

Вы, кажется, в плену терзаний? Бросьте!

Уныние в лохмотьях и коросте —

Дурной союзник и судья дурной.

Жизнь – это бал! Пора б взглянуть, друг мой,

Какие демоны к нам напросились в гости.

Сверкает Рожа…

Особо прошу отметить честность, с которой я избежал столь опасных для поэта ловушек. Искушение для сохранения размера именовать известный Вам предмет «златая Рожа» (а также «гальтарска», «противна», «старинна», «зловеща» и пр.) было мной хоть с трудом, но преодолено. Не думаю, что Вы оцените мою победу по достоинству, но главное не восхваления, а уверенность, что ты не сыграл в поддавки, ведь, играя в поддавки, мы проигрываем себя. Однако вернемся к Роже. Барон называет ее Ликом Полночи и Полудня и утверждает, что она имеет Закатно-Рассветную пару. Если таковая всплывет в Олларии, купите ее Коко от моего имени и не забудьте отписать об этом моему родителю – и еще больше не забудьте получить с него деньги.

Что до самой Рожи, то ее падение знаменует нечто дурное. В ту малоприятную ночь, когда мы его с Вами наблюдали, погиб Надор. Следующий раз Рожа сочла уместным свалиться в день смерти коня и, видимо, все-таки человека. На первый взгляд эти события трудно уравнять, значит, мы чего-то либо не заметили, либо не поняли. В любом случае будьте осторожны, избегайте старых клятв – любых! – возьмите у ваших солдат урок суеверий и приглядывайте за прикормленной Коко философствующей саранчой.

Если господа матерьялисты начнут вести себя несообразно, предоставьте их Готти, а того лучше – пристрелите на месте. Беда нашего времени – не драконы, но ызарги, а по словам богоугоднейшего из известных мне пастырей, лелеющий ызаргов подобен сразу отравителю и клеветнику. Когда-нибудь я напишу об этом рондель, но пока я недостаточно вдохновлен и возвышен, а посему прощаюсь и иду чистить коня, как и пристало варастийскому адуану.

Да хранят Вас Любовь и Готти!

Расположенный к Вам и всему миру, за исключением того, что должно быть исключено, вновь виконт Валме, все еще граф Ченизу и всегда офицер для особых поручений при особе Первого маршала Талига».

Робер перечитал стихи и засмеялся. Само собой, он немедленно пойдет и проверит рожу, собак и философов. Этого письма ему и не хватало, чтобы понять: Марианна в самом деле его, и только его, а с тайнами и недомолвками пора заканчивать. Второе письмо, вернее записку, Эпинэ едва не оставил до лучших времен в футляре, но все-таки развернул. Она была более чем короткой.

«Герцог Эпинэ. Сим подтверждаю Ваше маршальское звание и назначаю Вас Проэмперадором Олларии со дня моего вступления в должность регента согласно законам Талига.

Рокэ Алва. Утро 1-го дня Летних Скал. Замок Лагаши».

3

Расставшийся с полковым мундиром Хайнрих выглядел как истинный король, и Чарльз внезапно подумал про Фердинанда, всеми забытого и сброшенного со счетов. По заслугам – не будь король таким тюфяком, вожжи не пришлось бы раз за разом перехватывать, и все равно во всеобщем равнодушии проступало что-то недоброе. Алва, регент, «наш», как все чаще называли Савиньяка, – вот они, вожди, за которыми идут, бегут, лезут на стену, даже если рядом лестница, а законного короля словно бы и не существует. Решают и побеждают другие. Ради Талига? Возможно, но не ради того, кому присягали.

Пусть Проэмперадор наделен правом войны и мира, но ушедший в Кадану обычным маршалом Савиньяк это право себе, по большому счету, присвоил, как и объявивший себя регентом Рудольф. Конечно, так проще – приказы из Олларии, даже не случись мятежа, добирались бы до здешних скал месяц-полтора, если бы вообще добирались, и все же командующий мог бы выйти в талигойском мундире. Кого тут пугать алым и черным? «Фульгатов»? Горных куропаток? Завтра арьергард перейдет перевал и присоединится к основной армии, деревень по пути не предвидится, а гаунасские егеря на талигойцев и так успели налюбоваться.

– Вы зря тревожитесь. – Лауэншельд был при всех регалиях, но это не раздражало. – Нас остановит не только приказ, но и Излом. Как и агмов. Мы не станем обнимать друг друга, но сталь останется в коже.

– Да, господин полковник. – Чарльз не для того держался всю дорогу, чтобы разоткровенничаться в последний день. В Бергмарк обещан отдых, и там он наконец переговорит с маршалом и потребует перевода в Придду. Северная кампания окончена, а каданцев как-нибудь допугают без Давенпорта.

– Хороший денек! – Свежевыбритый Уилер подмигнул Чарльзу и щелкнул каблуками перед Лауэншельдом. – Вечером прошу к нашему столу. Мне вконец надоело таскать бочонки, желаю переходить горы налегке.

Фок Лауэншельд неспешно наклонил большую голову.

– Благодарю за приглашение. Если мой король отпустит меня, а господин маршал – господина Давенпорта, мы будем у стола полковника Реддинга. Хотя бы для того, чтобы пригласить его к столу моего полка.

Уилер довольно фыркнул, Хайнрих и Савиньяк прекратили глазеть в трубы на дальние вершины. Запел горн, и почти сразу же появились бергеры. Бирюзовые мундиры и флаг с золотым кораблем отчего-то напоминали не о морях, а о скачке по настороженному ущелью и еще о снах, слава Создателю, наконец-то оставивших капитана в покое. Фок Лауэншельд еще раз наклонил голову и направился к своему королю; не получавший никаких указаний Давенпорт пошел рядом, не представляя, что его ждет, но его не ждало ничего – маршал на всякую мелочь отвлекаться не пожелал.

К горну присоединился барабан. Не столь многочисленные гаунасские офицеры выстроились справа от Хайнриха, талигойцы сгрудились за продолжавшим изображать Леворукого Савиньяком. Высоченный бергер в генеральском мундире выплыл из-за вековой сосны, с каменной физиономией продефилировал мимо извечных врагов и протянул руку талигойцу.

– Граф Савиньяк, вы хотели меня видеть?

– Да, барон. Прошу вас повторить во всеуслышание то, что вы сообщили мне касательно заключенного мной как Проэмперадором Севера перемирия.

– Охотно. – Генерал был выше Хайнриха почти на голову и словно высечен из ледяной глыбы. – Маркграф считает принятое решение верным. Войска отведены за Айсфойршлосс. На Ветровой Гриве оставлены только наблюдатели. Пока горят ложные маяки, Бергмарк обнажит оружие лишь в ответ на удар. Порукой тому наша кровь и наши горы.

– Завтра Горный корпус начнет отход к Таркшайде, где и останется, пока не погаснут ложные маяки. Я не оскорблю тех, кто нас слышал над текущей водой, клятвопреступлением и не нарушу данное Талигу слово. Гаунау всегда ответит на удар ударом, но сейчас наш клинок в ножнах.

– Талиг исполнит клятву. – Рука Савиньяка резко легла на эфес шпаги. – Ручаюсь кровью.

Нашел, что и где говорить! Чарльз присутствовал при подписании перемирия и слышал почти то же самое, но тогда вышло как-то спокойней. Конские копыта обтекала вода, плясали солнечные блики, а странные слова терялись в куче подробностей – кто куда пойдет, кто кого будет сопровождать, сколько потребуется фуража, мяса, хлеба… Сейчас осталась лишь суть договора, непонятная, как мертвое дерево в теснине. И тревога тоже осталась, та самая, из снов. Давенпорт запрокинул голову – в безмятежной синеве кружила хищная птица. Ни она, ни сгрудившиеся внизу люди и лошади не чувствовали ничего дурного, да и сам Чарльз… В ту уже далекую ночь перед обвалом он знал, что должен разбудить маршала, сейчас просто стало неуютно, а почему – офицер для особых поручений при особе Проэмперадора сообразить не мог.

– А ну кончай орлам под хвост пялиться! – гаркнул в ухо Уилер. – Жрать пора! Мы тут вчера кабаний выводок взяли. За компанию с «медведями». Неплохо вышло!

– Дело хорошее, – кивнул Давенпорт и покосился на гаунау. Лауэншельд торчал возле Хайнриха, а Савиньяк о капитане Давенпорте до завтра вряд ли вспомнит. На всякий случай Чарльз прикрыл глаза, пытаясь уловить что-то вразумительное. Ничего. Только муторная тяжесть, будто с похмелья, которым скрутило не тело, а душу. А, глупости, просто он устал. Не от дороги и не от войны – от Савиньяка.

– Капитан Давенпорт!

– Мой маршал?

– Мы сможем обойтись сегодня без землетрясений?

Леворукий бы побрал этого… Леворукого с его шутками! Или… Отрешенное лицо на горной тропе, поворот в расщелину, не дожидаясь разведчиков, да и сейчас… Неужели Савиньяк тоже?..

– Мой маршал, что вы имеете в виду?

– Меня интересуют ваши предчувствия.

– У меня нет никаких предчувствий. Нет! Разве что… Это не обвал, не то… что было в Надоре. И не оползни… Я ничего не понимаю, просто все… отвратительно!

– Попробуйте выпить, некоторым это помогает. Уилер, надеюсь, утром вы сможете сесть в седло, несмотря на прощание с тюрегвизе.

– Были бы ноги с задом, голова приложится! Мой маршал, «фульгаты» будут счастливы принять вас у своих костров…

– Хорошо, – сощурился Савиньяк, провожая взглядом настырного орла. – Давенпорт, если вы в костре что-то разглядите, немедленно дайте мне знать. Немедленно! Это приказ.

Глава 9

Талиг. Надоры. Граница Гаунау и Бергмарк

400 год К.С. Ночь с 24-го дня Летних Скал

на 1-й день Летних Ветров

1

Выбирать между белым и черным, между честью и подлостью привычно и просто – Окделлы веками выбирают честь, Придды – подлость, но бывает, что выбор не столь очевиден. Тогда к цели можно идти разными дорогами, и каждая чем-то хороша, а чем-то неудобна.

Ричард потянулся и перевернулся на спину. Меж унизанными юным рябиновым бисером ветками синело небо. Ни облачка, ни птицы… В древности по птичьему полету и закатным облакам читали будущее, но откуда голубям и даже орлу знать, что ждет человека? Орлан разбился, а ворон опять летает, если, конечно, орланом был Альдо, но если не Ракан, то кто?! Кэртиана посылает знамения тем, к кому они относятся, а птичью схватку видели двое. Повелитель Ветров и Повелитель Скал. Хозяин уходящего Круга и господин Круга грядущего… Сколько всего стряслось с тех пор, как насмерть сцепившиеся птицы рухнули в красные от ягод кусты, а оба свидетеля живы. Выходит, их с Вороном война впереди? Война, где победителей не будет, если не считать ызаргов, приддов и карвалей… Или Кэртиана не предсказывала, а предупреждала о бессмысленности подобного боя? Похоже, именно так. Это были память и правда об Алане и Рамиро, но они с Рокэ не поняли, да и кто бы на их месте понял? Все казалось таким очевидным, но нет ничего туманней очевидности…

Юноша перевернулся на живот, глядя за речонку, на освещенные уходящим солнцем верхушки. Ближе всего отсюда было до Бергмарк, но в Бергмарк сына Эгмонта не ждет ничего, кроме очередного предательства. Приходится выбирать между Дриксен, Гаунау и Ноймаринен. Последнее казалось невозможным, но невозможное слишком часто ведет к победе, чтобы отбросить его, не обдумав. Взять Барсовы Врата считалось невозможным. Так же как одержать верх у Дарамы и Святой Мартины, как войти в Олларию… Ползай Ворон и Альдо на брюхе перед тем, что люди недалекие зовут здравым смыслом, они бы не побеждали. Победу делают из того, из чего ее можно сделать, хоть бы и из утопленных младенцев. Дикон принял бы эту очевидность раньше, если б не эсператистские бредни матушки и не лживая коронованная дрянь…

Память разбередила еще не остывшую ярость, и Ричард рывком сел, сжимая кулаки. Удар клинком Алана – это еще не месть! Месть, вернее возмездие, – это сорванная маска, это правда о дриксенском шляпнике и его незаконной дочери-шлюхе. Придды, Ворон, Феншо, Эстебан… Святой Алан, сколько же их!.. Место Катарины было в Багерлее, и не важно, кто ее туда упрятал.

– Дрянь! – вслух сказал Дикон и потер виски, пытаясь отбросить прошлое. Его нужно отбросить, чтобы идти дальше и вести за собой других. Рокслея, Эпинэ, отцовских союзников… Надорэа станет независимой, но действовать надо стремительно и осторожно, пока Скалы не сменил Ветер, а Ворон занят дриксенским фельдмаршалом.

Будущее рождается от настоящего, и поэтому надо решать, с чего начинать. Быстро решать и к тому же – за двоих, если не за троих. Иноходцы потому и иноходцы, что хороши лишь под седлом. Анри-Гийом с упорством, достойным лучшего применения, хранил верность дриксенской королеве, его дети и внуки пошли за Эгмонтом Окделлом, а Роберу пришлось терять всадников четырежды, хотя последняя потеря лишь на пользу. Эпинэ, надо полагать, это понял, но вряд ли самостоятельно.

Дикон не сомневался, что образумил Иноходца Рокслей. Скалы устоят там, где Волна сбежит, а Молния погаснет. Дэвид не колебался, вынося именем верности приговор Алве; сохранял он достоинство и в Багерлее, и принимая гвардию. Вот к кому надо было идти после предательства Катарины. К Дэвиду! Вдвоем с вассалом они бы выбрались из города без затруднений, вдвоем проще говорить с союзниками и наводить порядок в Надоре. Дэвид исполнит любой приказ без колебаний, а с Эпинэ могут возникнуть сложности: на севере он чужак, да и к борьбе не готов. Еще в Сакаци Иноходец подбивал Альдо пристать к каким-то морякам, вознамерившимся добраться до Гайифы вокруг Багряных земель. С него и сейчас станется сбежать, Дикон позволить себе подобное не мог.

Чем больше Ричард раздумывал, тем меньше его привлекал союз с кесарией. Дорога в Дриксен вела через две действующие армии; схватка с Вороном требовала от «гусей» полной отдачи, да и сам Готфрид… Слуги похожи на хозяев, а иметь дело с подобием Штанцлера? Увольте! Пусть дриксенцы удерживают Алву в Придде – это все, что от них требуется, и все, на что они годны. Когда зима разгонит армии по квартирам, на северо-востоке возникнет новое королевство. Союзное Гаунау, но не более того. Обменять победу над тысячелетним врагом на экспедиционный корпус – это недорого. Хайнрих не откажется свести счеты с бергерами, которым без Талига долго не продержаться, и поделом! Надор не забыл белобрысую солдатню, ввалившуюся в оставленный мужчинами дом. Надорэа не станет кормить Бергмарк… Если же Хайнрих потребует залог, то корона стóит свадьбы с «медведицей». Честный договор лучше пахнущей гиацинтами лжи…

– Эй, Тератье! Гони кабанчика к генералу!

– Сейчас!

К генералу? Не к «Монсеньору»? Значит, кто-то явился, и это не Робер!

Ричард пригладил волосы, поправил воротник и вновь улегся под рябинами, закинув ногу на ногу и прикрыв глаза. Герцог Окделл не служит Талигу и не собирается вскакивать даже ради настоящего генерала, а если явился чесночный недомерок, пусть потрудится прийти сам. Юноша грыз травинку и повторял про себя балладу о рыцаре и бастарде. Настоящую, не изгаженную олларовскими подлипалами. Забавно, что Эрвин ее помнит… С ноймарами можно было бы иметь дело, не будь Рудольф женат на Георгии. Фердинанд не зря вспоминал перед смертью сестру… Последний Оллар был не королем, а куском вонючего сала, но Катарины не заслуживал даже он.

Пролезшие к тронам шлюхи – это и есть талигойская чума! Октавия, Раймонда Карлион, Алиса, Катари… Гадючка рассчитывала на золовку. На жену регента, который слишком занят войной, чтобы интриговать. О, Георгия его от этого освободит! Она сделает все, чтобы Карл оставался Олларом и королем, но герцогиня не знает о Щите Скал…

– Вот он где!.. Дрыхнет! Эй, давай просыпайся! К генералу…

– Какой еще генерал? – Ричард зевнул и потер глаза. – Я не собираюсь…

– Кончай кочевряжиться! Генерал у нас тут один.

– Оставь, Тератье. – Вышедший из рощицы Карваль не доставал долговязому солдату и до подбородка. – Окделл, я не собираюсь с вами препираться. Извольте встать и пройти в лагерь. Мы выезжаем немедленно.

– Я требую объяснений, – бросил Ричард. – И я не намерен подчиняться… мелким ординарам.

– Объяснения вы получите вечером. А сейчас или вы встанете, или вас поднимут и привяжут поперек седла. Как вьюк.

2

Тяжелый графин алатского хрусталя показал дно. Король и маршал, дипломатично отказавшись от «сладкой мерзости», «унылой кислятины» и «прекрасного темного пива», сошлись на горькой настойке, с которой Савиньяк познакомился еще под Альте-Вюнцель. Лионель пил, вдыхая запах хвои и армейских костров, и на душе за какими-то кошками делалось светло и грустно, будто на чужой счастливой свадьбе, только в медвежьей берлоге подобное неуместно. Маршал взял себя в руки и заговорил о Кадане, судьба которой его совершенно не занимала. Настолько не занимала, что, вздумай чья-нибудь армия не нынешним летом, так будущим прогуляться заросшими дроком равнинами, не приближаясь к Талигу, Проэмперадор Севера этого бы просто не заметил.

Хайнрих понял, то есть, разумеется, не понял и даже не расслышал. Гаунау осушил стакан за благополучное разрешение регента Талига от двойного бремени, крякнул, расстегнул камзол и предложил собеседнику последовать его примеру. Пояс его величество распустил еще раньше, когда было покончено с делами и ужином. Лионель предпочел соблюдать приличия – давали себя знать дядюшкина школа и дворцовые привычки. Хайнрих захохотал, напомнив, что у него дворцовых привычек на двадцать восемь лет больше, и велел подать новый графин. Савиньяк поднес к глазам алатский стакан и по примеру Рокэ посмотрел сквозь него на солнце, что как раз уходило за горы. Горькая золотисто-бурая осень перед глазами и на губах… Нас ждет осень, одна только осень… И еще нас ждет ночная попойка, которую нужно выдержать, не рухнув на четвереньки и не заголосив непристойную песню.

– Смотреть на закат – дурная примета, – напомнил Хайнрих.

– Но не смотреть туда, куда смотреть нельзя, – ошибка. Стратегическая.

– Тоже верно. В Агарисе не смотрели и не увидели…

– Теперь кровь черного льва смыта. – Узнав между свиными ребрами и ногой ягненка о том, что натворили родичи Алвы, Лионель не выказал удивления. Сохранить невозмутимость было легко, маршал ждал чего-то подобного, хоть и не вспоминал об Агарисе, морисках, Гайифе, Сагранне… Держать в голове все имеет смысл, только если ты король или регент. Бедный Рудольф, бедный Рокэ! И Хайнрих, пожалуй, тоже…

– Да уж, смыта! – Гаунау тоже сощурился на садящееся солнце. – Я запамятовал имена утопленников. О существовании некоторых людей узнаешь лишь в связи с их кончиной, и это двойная радость. Избавиться от падали, избежав неприятности ее убирать, – что может быть удачнее? Талигу услужила лошадь, Гаунау – олень, хоть и не до конца. В этом должен быть смысл.

Ничего не отвечать, только поставить пустой стакан и взглянуть в лицо собеседнику, приподняв повыше бровь. Без слов спросить о том важном, что еще не прозвучало.

– Я только что вышвырнул из Гаунау четыре ордена. Они мало думали о своем Создателе и пытались испортить мой суп. Сейчас не время Создателя и еще меньше – время серых проныр. Хотел бы я взглянуть на агарисский дым… Мои предки захотели бы большего. Жечь.

Встал и отошел. Уже второй раз… Отлучка пришлась кстати, и Лионель не преминул принять припасенный толченый уголь, выручавший и в Торке, и во дворце. Так же, как проглоченное перед «ужином» – спасибо Бертраму за науку – масло. Нечестной избранную тактику маршал не считал, поскольку пил он вровень с Хайнрихом, а весил куда меньше. Уравнивание сил, только и всего.

Савиньяк провел рукой по коре гигантской сосны, к которой притулился ставший на этот вечер королевским стол. Солнце уже ушло за горы, но дальние ледники светились, будто лепестки рыжих кагетских роз. С нижней поляны доносился нестройный гул – окончание кампании обе свиты потихоньку-полегоньку начали отмечать еще вчера, сейчас отмечание перерастало в общую попойку под наливающимися светом звездами. Пить с явными врагами проще, чем с врагами неявными и тем паче с союзниками, которые могут не так понять, не то услышать, не о том спросить… Манрики, Колиньяры, Гогенлоэ, Креденьи, Сильвестр, Фердинанд, даже Рудольф с дядюшкой и змеюкой Бертрамом… Пить с ними – то же, что подписывать векселя, а «медведи»… При них дышится легко, так легко, что впору назваться Эмилем.

3

Это началось снова. Снова! Чужой взгляд давил, мешая сосредоточиться хоть на чем-то, будто розовеющее небо стало могильной плитой. Отпихнуть растущую тревогу не выходило, ее можно было только скрывать, и Ричард скрывал. Спутники ничего не замечали: лошади не беспокоились, всадники не вертели головами и не проверяли оружие. Дикон достаточно времени провел в походах, чтобы различать, когда солдаты, даже самые посредственные, ждут неприятностей, а когда просто едут за своим командиром, – эти ехали. Двое впереди, затем Карваль и дальше Ричард с прилипшим намертво Дювье. Назад юноша оглянулся лишь однажды, чтобы пересчитать отряд. Коротышка взял с собой десяток кавалеристов, и всё. Ни телег, ни запасных лошадей, выехали на ночь глядя… Дорога не должна быть длинной…

Доставшаяся Ричарду гнедая шла мерной рысью, она не была ни позором, ни сокровищем. Путешествовать на такой и даже представляться союзным офицерам можно, сбежать – вряд ли. Бежать без оружия и денег, не зная дороги, – безумие, но Дикон рискнул бы, если б не вернувшаяся тварь. В лагере она не докучала, но стоило перебраться через речонку, дала о себе знать. Теперь Ричард недоумевал, как он мог забыть этот взгляд, но так случалось и раньше. Стоило соглядатаю отвернуться или задремать, и он тут же исчезал из памяти, зато, вернувшись, отыгрывался за передышку сполна. Ужас сгущался, как сгущается туман, еще немного, и он каплями потечет по лицу и шее. Тихий ужас и какой-то ползучий, что ли… Если б в темнеющих предгорьях что-то выло, рычало, ворочалось, можно было бы поднять тревогу, но тварь просто ждала, а они двигались на северо-восток. К ней. Двенадцать человек уходили в пока невысокие холмы, а вечер был теплым и тихим. Тепло тоже бывает обманом, и еще оно влечет змей.

– Поворот! – крикнули спереди. – Вона… На Краклу!..

– Прямо, – буркнул из-под генеральской шляпы Карваль.

Прямо? От поворота на Краклу?! Они едут в… Надор?! Но там же… И потом от Кракловой развилки до замка три дня плоскогорьем, где и людей-то почти нет. В Олларию всегда ездили через Роксли и Лебединку. Ричард, само собой, знал про Манлиев тракт, но сам им не пользовался ни разу, потому и перестал узнавать окрестности, едва перешли Лукк. Дорога вильнула, обкусанным пальцем погрозил закату торчащий на перекрестье столб. Страх вился над отрядом, как вороньё, а дура-гнедая весело бежала рядом с конем Дювье.

– Быстрей, – велел Карваль, и Ричард дал гнедой шенкеля. Он не мог больше выносить эту дорогу, этот вечер, эту кобылу, и потом – отношения следует выяснять раз и навсегда. Коротышка – лжец и мерзавец, но шпагу он носит. И вряд ли его обучал хотя бы Робер, не говоря уж о Вороне.

– Сударь, – назвать это ничтожество генералом язык у Ричарда не повернулся, – пора объясниться.

– Еще нет.

– Я настаиваю! – Голоса растягивали сжимающееся кольцо, надолго ли? – Вы предатель, убийца и лжец… Что вы сказали Роберу про Штанцлера? Вы солгали, это очевидно!..

– Быть верным сюзерену – значит действовать к его пользе, а не бегать с докладами о всякой чепухе.

– Будь у меня оружие, вы бы заговорили иначе!

– В свое время оно у вас будет.

– Тогда мы поговорим…

– Несомненно.

Оружие вернут! Это приказ Робера, иначе поганец вел бы себя иначе. Карвалю поперек горла и эта поездка, и приказ, но ослушаться он не может. Поднять руку на друга «Монсеньора» на глазах десятка южан – это мог бы Ворон, но не этот… гриб с перьями. Ничего, клинки все расставят по местам.

– Это вы подрезали подпругу Моро!

– Да, и что?

– Вы – убийца, убийца государя!

– Я не приписываю себе чужих заслуг. Я как мог способствовал смерти узурпатора, но убила его собственная глупость. Отправляйтесь к Дювье. Мне неприятно на вас смотреть.

– Взаимно!

– Тогда тем более убирайтесь.

– Сначала вы… Вы – шпион Сильвестра… Втерлись в доверие к Анри-Гийому и доносили… Потом переметнулись к Альдо и все равно остались олларовской шавкой! Святой Алан, Штанцлер знал правду, поэтому вы…

– Дювье, забери Окделла и впредь держи при себе.

– Вам нечего ответить… Ординар!

Когда нечем крыть, отмалчиваются, удирают, натравливают солдат… Карваль, видите ли, выбирает, что докладывать, а что – нет. Ординар решает за герцога! Сейчас он откровенен, ведь Окделл и Эпинэ больше не встретятся. Может, и так, но письмо Робер получит. Через посла Гаунау или Дриксен. Две строчки. Благодарность за свободу и предупреждение о вцепившейся в стремя подлости. Если Иноходец пожелает остаться слепым, ничего не поделаешь…

– Будешь дурить – отберу поводья!

Как же противно! Унизительно и противно.

– Я сказал этому господину все, что хотел. Дальше будет говорить моя шпага.

– Вот ведь! – буркнул чесночник и обернулся. Оглянулся и Ричард, хоть и не собирался. Столб маячил далеко позади. Кавалькада, срезая угол, двигалась через луг прямиком к щетинистым темным холмам. К полной злобы неизвестности.

4

– Мне нет дела до других. Они меня не радовали, почему я должен радовать их? – заявил кому-то вернувшийся Хайнрих, но кого-то под сосной не было, а был один-единственный талигойский маршал.

– Больше всего ты должен, не имея долгов, – произнес ничего не значащий парадокс Савиньяк и приподнял очередной стакан.

Король плюхнулся на скамью и наподдал что-то достойной монумента ручищей. Лионель подставил ладонь, не давая пущенному по доскам предмету свалиться, и не выдержал – присвистнул. Маршал Талига избавил от падения его высочество Фридриха. Такого конного и знакомого…

– Я его выкупил. – Довольный Хайнрих походил на разбухшего трактирного кота. – Прощелыга Зауф стоит дорого! Вы изрядно потеряли при сделке.

Лионель усмехнулся и сделал вид, что пьет. Он не то чтобы любил сорить деньгами, но брошенное на ветер порой возвращало нечто, ушедшее из дома и из души после гибели отца. Меняя портреты на глазах у офицеров и обалдевшего трактирщика, маршал веселился как мальчишка; правда, другие этого не заметили. Теперь веселился Хайнрих.

– А что сталось с продавшим вас подданным?

– Он трактирщик. Он продал и получил прибыль, вместо того чтобы потерять. Вам был нужен портрет, и вы бы его взяли.

– Если трактирщик умен, он назовет свою харчевню «Король и Леворукий» и огородит стул, на котором сидел король, веревкой. Да, я взял бы портрет и оставил бы за него деньги в любом случае. У каждой войны свое лицо, я хочу иметь его перед глазами.

– Наша война спит. Продайте мне вашу рамку, она по праву принадлежит моему зятю.

– Пожалуй… Из тех, кто в ней побывал, Фридрих достойнейший. Да простит мне ваше величество…

– Еще чего! Сколько вы хотите?

– А как вы намерены с ней поступить?

– Я вернусь в Липпе и отправлю манатки гусака вслед за ним. Вместе с портретом, и лучше, если тот будет в рамке. С его свинячьими лебедями!..

– Ваше величество, не почтите за праздное любопытство. Вы написали кесарю об успехах племянника?

– Хорош бы я был, позволь этому засранцу порочить моих солдат и моих офицеров! Хватит того, что я отдал ему лучший корпус, а достало бы одного мориска! Армия не может встать на дыбы, иначе это не армия, а сброд. Генералы, мои генералы, подчинились и пошли к Ор-Гаролис. Они не виноваты – ноги за задницу не в ответе! В ответе голова, моя голова. Нужно было думать, прежде чем ставить Фридриха главным. Нужно вообще думать, и я посоветовал кесарю именно это. Если Готфрид доверит Фридриху командовать хотя бы брадобреями, он глуп, как корыто! Ваше здоровье!

Есть! Он угадал с письмом, он угадал со всем, кроме обвала, но такое не просчитаешь.

– Ваше величество, я не трактирщик и не могу торговать реликвиями, но неделимое лучше не делить. Северная Марагона да будет в Талиге, а Фридрих – в рамке. Она ваша, если утром вы о ней вспомните.

– Я еще не так стар, чтобы забывать… Я ушел из молодости, уйдешь и ты, тогда и оценишь все, от войны и до вина! Серые пугали нас, допугались, булькнули… А мы живы и под закат пьем! Мы с тобой враги, и что с того? Хотел бы я знать, кто решил, что раз враг, то сам страх и ужас? Оно ведь даже не с агарисцев пошло. Леворуким еще Манлия вашего объявляли. Воевать, так с самим Злом во плоти, иначе вроде как неудобно… А что с приличным соседом можно пасеку не поделить и дойдет до драки на века, с этим как? Нет, Зло им подавай! А ты тоже хорош, вырядился в красное. Жаль, Кримхильде тебя не видит… У тебя ведь мать жива?

– Да. Она в Савиньяке. – В Савиньяке ли? К кошкам! Не думать ни о чем, имеет же он право хоть ночь побыть Эмилем!

– Твоя мать – вдова… Я вдовец… Ее здоровье!

Снова горечь. Когда Рокэ уезжал в Фельп, они пили не касеру, а «Кровь». И после Октавианской резни тоже пили, верней, запивали. Тогда все только начиналось, теперь разогналось, не остановить, но сегодня передышка. Передышка, летний вечер, чужие сосны и горько-сладкая земляника, тоже чужая…

– Мать любит отца… До сих пор.

– А ты до сих пор мстишь… Я уважаю тебя, маршал. И я хочу знать, уважаешь ли ты меня? Варвара? Врага?

– Ваше величество, скажем так. Я перестал уважать не варваров…

5

Дорогу загородил двуногий ствол. Тот, о котором рассказывал, вернувшись из Надора, Дювье. Тот, что Дик, никогда не видев, помнил до последнего сучка. Расщепленный чудовищной силой дуб пытался дотянуться до рыжего лунного яйца. Ричард сам не понял, как натянул поводья. Лошадь фыркнула и попятилась, она и сама не хотела идти дальше. Из-за трещины? Из-за того, кто ждет в горах? Ждет или дождался?! Закусив губу, Дикон пытался совладать с готовым снести последнюю плотину ужасом. Не будь рядом Карваля, юноша вряд ли сдержал бы крик, но Роберов любимчик никогда не увидит испуганного Окделла!

Оторвав взгляд от изувеченного дуба, Ричард как мог медленно обернулся к предводителю чесночников. Тот, выпрямившись в седле, вглядывался в просвет меж холмами, потом велел:

– Спешиться!

Гордость велела оставаться в седле, но к драке Ричард готов не был, а подчиниться отданному лично тебе приказу еще противней, чем делать то же, что и все. Разве что… Нет, не ускачешь – дороги вперед нет, как и назад. Тропа слишком узкая, даже коня развернуть не успеешь, как эти ублюдки… Да и гнедая… Это тебе не Сона!

Ноги коснулись земли, на мгновенье показавшейся трясиной. Кобыла всхрапнула и пошла боком, норовя навалиться плечом на человека. Ей это место нравилось ничуть не больше, чем Дикону, а уж дерево… С земли оно еще больше походило на гиганта, вознамерившегося сорвать с неба низкую красноватую луну. Ржавую луну видел и Нокс, но та не была полной и висела не впереди, а за спиной. Ричард щелчком поправил крагу на перчатке и зевнул, прикрыв ладонью рот. Его трясло, но чесночники об этом не узнают.

– Дальше не проехать? – хрипло спросил Карваль. – Так, Колен?

– Куда там! – махнул рукой сержант. – Овражины путаются, как змеюки по весне.

– Ты уже видел это дерево?

– Надо думать, только вряд ли оно враскоряку стояло. Я б заметил, да и дыра свежая совсем…

– Вижу, что свежая. Двое при лошадях, остальные – за мной! Дювье, пригляди за Окделлом.

Ричард брезгливо отстранился и, не дожидаясь окрика, двинулся за сержантом, который вечно насвистывал всякую муть. Фальшиво до омерзения, только самый паршивый свист, самая похабная песня отогнали бы жмущуюся к новорожденному оврагу тишину, но чесночник молчал. Как и земля, тяжелая и, несмотря на лунный свет, ржавая. Луна висела над предгорьями, щупала выцветающими на глазах лапами вывороченные камни, обрисовывала край трещины. Карваль впереди вполголоса выругался и пошел еще быстрее.

Южане сосредоточенно топали за своим вожаком, а вот что они чувствовали? У Литенкетте было полсотни людей, и только троим, не считая самого Эрвина, стало на тракте не по себе. Только троим из пятидесяти рожденных рядом со Щитом Скал! А вдруг в Старой Эпинэ хранится реликвия Молний? Должна же она где-то быть! Ричард принялся подбирать слова для расспросов, потому что иначе оставалось взвыть и броситься назад, сбив с ног Дювье. Юноша словно бы видел себя, замахивающегося на чесночника, себя, хватающего палку, себя, шмыгающего в лохматые заросли… Это было так странно – высунуться в будущее, юркнуть назад и ничего не сделать. Следовало подозревать Карваля, а Дик не верил тропе, ночи, луне, он тысячу раз мог кануть во тьму, а вместо этого ускорял шаг, чудом не наступая на пятки молчащему Тератье. Святой Алан, хоть бы выругался кто, сколько можно идти?

Впереди раздался глухой рев, будто обрушился в водосток подтаявший снег, и Дик с разгона ткнулся в солдатскую спину. Сержант обернулся, его лицо было каким-то желтым, но он не боялся, значит, ничего не замечал, ничего, кроме ночного броска через плоскогорье.

– Овраг тут шальной, – бросил чесночник, – вроде и дождей нет, а корячится… Видать, от трясучки этой.

– Да, – подтвердил спереди Карваль, – Надоры ненадежны.

Тень одинокого дерева перечеркнула трещину, превратив ее в подобие черного меча. Куда они шли, Ричард не представлял и не был уверен, представляет ли это Карваль. Бьющий крыльями страх, будто пыль, вздымал страшные сказки, где разбойники бросали жертву в лесу или на перекрестье заброшенных дорог. Это и стало ответом. Пленника велено отпустить, вернув оружие, но вряд ли до Робера дошло, что приказ должен быть предельно четким, а Карваль… Мелкая погань всегда сумеет нагадить. Бросить среди трещин и оползней – это ведь тоже отпустить. «Монсеньор, я оставил герцога Окделла за Лукком, как вы и велели…» Очень просто и по-южному подло, но делать нечего. Самое лучшее – остановиться и небрежно бросить мерзавцам, что дальше Повелитель Скал пойдет один. Ричард так бы и поступил, будь это другая ночь и другое место. Какой бы сволочью ни оказался Карваль, одиночество и нечто, подобравшееся совсем близко, еще хуже, хотя…

Дикон уже оставался один и в степи, и в горах, а в Варасте даже чувствовал нечто подобное, и ничего не случилось. Значит, пора прощаться! Решено, он посылает мерзавцев к Леворукому, возвращается в Краклу, ищет гостиницу и ростовщика, закладывает пару перстней…

– Господин Карваль! – окликнул Ричард. – Потрудитесь остановиться.

– Чего еще? – Карваль не откликнулся, откликнулся Дювье. – Ногу свернул, что ли?

– Дальше я пойду сам! – отрезал Дик. – Собаки мне больше не нужны, а с надорскими волками я как-нибудь справлюсь.

– Справитесь? – Карваль резко, словно во время смотра, повернулся. – Это вряд ли. А один вы пойдете, когда окажетесь в своих владениях. Здесь дерево. Легло мостом, выглядит надежно. Тератье, проверь.

Алва перешел бы первым. И Альдо, и даже Эпинэ, а этот…

6

Лауэншельд не забыл поросенка, которым его угощал в день знакомства Реддинг. Долгов полковник не любил, сегодня у него была последняя возможность расплатиться, и личный представитель кесаря вместе с парой офицеров занял позицию среди «фульгатов», собираясь любой ценой доставить талигойцев к своему столу. Увы, операция откладывалась – упустить знаменитую тюрегвизе никто не хотел, а Уилер ждал маршала. Не потому что начальство, а потому что «на счастье».

Сомневающихся в удаче Савиньяка в армии не осталось, расходились в том, стои́т ли кто за плечом Проэмперадора, и если стои́т, то кто. Чарльз в спорах не участвовал, болтовня про Леворукого его откровенно бесила. Без зазрения совести пущенное в ход суеверие, хоть и шло на пользу, маршала не украшало. Как и прочие кульбиты. Давенпорт понимал, что Савиньяк вылепил успех из безнадежности и наглости, полностью подтвердив собственные, сказанные еще в Надоре слова. «Леворукий» пожертвует всеми без жалости и колебаний. Собой тоже, но любви это не прибавляет, разве что уважения и жалости к раз за разом пьющим здоровье «нашего» живым – пока живым! – людям. Разменной монете, которой Проэмперадор расплатится и забудет, как забывают о стоптанных сапогах…

– Слушай, друг. Если у тебя несваренье, так и скажи.

– Нет!

– Чего нет? Несваренья? Тогда что есть? Оно заразное?

– Ничего! – рявкнул Чарльз и устыдился.

Уилер был славным малым, пусть и навязчивым, и потом… Если хочешь перейти в полк, не бросайся на будущих товарищей, ты как-никак талигойский капитан, а не собака. Давенпорт отлепился от сосны, которую почему-то подпирал.

– Скоро полночь, – для поддержания разговора Чарльз глянул в полное низких горных звезд небо, – совсем скоро…

– Да придет он! Развяжется с Медведем и придет. Тогда и откроем.

– Я не про то…

– А про что? Что ты ходишь как неподоенный! Где блеск в глазах? Пуговицы не заменят, драй не драй! Или… что-то не так? С горами?!

– Ты им надоел! – Проклятье, он научится держать себя в руках или нет?! Нашел когда беситься…

– Это ты кому хочешь надоешь, если не выпьешь. Вино поганое, ну да в авангард сойдет!

– Авангард так авангард! – Чарльз попробовал улыбнуться, и у него вдруг вышло. – Пойдем Реддингу поможем. Я все-таки при начальстве отираюсь, хоть какой-то толк!

– Отираешься ты! Как еж о морду! Ладно, пошли, пока Шлянгер все не выдул…

Реддинг беседовал с Лауэншельдом, вернее, это раскрасневшийся Лауэншельд беседовал с Реддингом. Полковник все еще воевал. Не с Талигом – с дурным светлым бергерским пивом и Фридрихом, утопившим собственную репутацию и забрызгавшим репутацию гаунау, что «медведю» было как нож острый. Честь мундира требовалось спасать, и Лауэншельд спасал, не щадя отсутствующего принца.

– …не только уцелевших под Ор-Гаролис своих, – возмущался из-за горки костей полковник, – он именем его величества сорвал с места несколько ближайших гарнизонов…

– И набрал тысяч двадцать пять, – поддержал беседу откровенно веселящийся Реддинг. – Но артиллерии и конницы у вас маловато было… Маловато, чтобы делать то, что делали вы…

– Не мы! – Лауэншельд впервые за время знакомства позволил себе крик. – Фридрих!.. Да, наши генералы были полны решимости восстановить свое доброе имя, но они не желали делать глупости по приказу этого… этого…

– …надутого болвана! – проревело слева и сзади. Его величество Хайнрих в распахнутом камзоле или чем-то вроде того стоял, уперев руки в бока, и взирал на своего полковника. Рядом алел Савиньяк. Этот, само собой, не расстегнул ни единой пуговицы.

– Сидеть! – рявкнул Хайнрих на вскочивших гаунау. Лионель просто небрежно махнул рукой. Хвала Создателю, правой…

– Его высочество немало сделал для победы талигойского оружия, – заметил он. – По справедливости его следует наградить, но в Талиге до сих пор нет соответствующего ордена.

– Так введите! Орден… Полезного Дерьма! – предложил Хайнрих. – Он вам еще не раз пригодится!

– Золото и очень темный янтарь, – кивнул маршал. – С мечами для военных и без оных для невоюющих особ. Я скажу об этом регенту и обрисую заслуги его высочества, но янтарь придется закупать у вас. Это не талигойский камень. Уилер, вы не передумали открывать бочонки?

– Мой маршал… Только вас и ждали…

– …и его величество, – уточнил дипломатичный Реддинг.

Хайнрих чего-то хрюкнул. Довольно-таки благодушно. Уилер исчез во тьме, Сэц-Алан и порученец Реддинга принялись сдвигать блюда, высвобождая место для бочонков.

– Я помню эти мундиры. – Савиньяк смотрел на спутников Лауэншельда. – «Седые медведи»… У Ор-Гаролис они держались дольше всех. Примотать к мушкетам ножи – дельная мысль.

– Он! – Хайнрих пальцем указал на длинного капитана. – Штамме. Был капралом, стал офицером. Я побился сам с собой об заклад, спросишь ты про ножи или нет.

– Я спросил. – Савиньяк снял с пальца кольцо. – Благодарю за подсказку, капитан Штамме!

Блеснул рубин, словно злобная тварь приоткрыла глаз и вновь задремала. Егерь застыл, переводя взгляд с короля на Леворукого и обратно.

– Бери! – велел король, и Штамме взял. Кольцо с трудом налезло на мизинец, но ведь его всегда можно продать…

Стукнуло. Поднатужившийся Уилер под громкие крики водрузил на стол первый бочонок. «Фульгаты» весело меняли крýжки, трещали костры, ветер сносил дым к перевалу. Менее удачного времени для личной просьбы не найдешь, но Давенпорта будто под ребра пихнули.

– Мой маршал, – отчетливо сказал Чарльз, – прошу отпустить меня из Бергмарк в Придду.

– Вашу судьбу, Давенпорт, решит регент. Скорее всего, Ноймаринен.

Регент… Чтобы кивать на регента, нужно носить талигойский мундир, а не закатные тряпки. Чарльз едва этого не сказал, но Лауэншельд поднял кружку, то есть не Лауэншельд. Полковник лишь повторил жест Хайнриха. Первый тост за гостем, по крайней мере в Гаунау.

– За нас с вами и за кошек с ними!

Это был огонь! Чарльз едва не задохнулся, но проглотил. На глазах выступили слезы. Давенпорт неприлично шумно выдохнул и увидел напротив побагровевшие морщащиеся физиономии. Кто-то оглушительно чихнул, кто-то растерянно расхохотался, кто-то столь же растерянно помянул Леворукого.

– Закат! Вот что это такое… – прохрипел Хайнрих. – Закатное пламя!

– Не Закатное, – маршал отломил кусок хлеба и небрежно обмакнул в мясной сок, – алатское. Алатская кровь как перец, ее много не нужно… Так, Уилер?

Дальше Чарльз не понял. Чужие слова жглись и веселили, как тюрегвизе. Булькнуло – Уилер опять разливал свою жуть, и Давенпорт подставил кружку, все подставили. Становилось всё жарче, будто в полдень на солнцепеке, полную луну перечеркнула ночная птица, грубо хохотнул коричневый валун, то есть Хайнрих. Савиньяк смотрел, внимательно, жестко. Почему он не пьян? Он должен быть пьян, а если кто-то пьет и не пьянеет, он в сговоре с нечистью. Или сам нечисть.


– Давенпорт, – внезапно спросил маршал, – вы так ничего в огне и не разглядели?

Ответить Чарльз опять не успел.

– Только жаркóе, – подал голос Реддинг. – Он видел в огне отменное жаркое… Мы все видели…

У каждого свое проклятье, у Чарльза Давенпорта – опаздывать. Всегда. Во всем… С Октавианской ночи и до ставшего прахом замка!

Новый глоток напомнил о том, что урготы в старину делали с фальшивомонетчиками, но голова стала ясной, словно Чарльз глотнул из родника. Савиньяк ждет ответа, нужно что-то сказать.

– Мой маршал, все спокойно. Я ничего не…

Маршал не слушал, то есть слушал Хайнриха.

– Не забудь завтра про рамку. – Король развязал еще и рубаху. – Тогда я тоже кое-что вспомню… Почему бы и не вспомнить? Любезность за любезность – это так по-нашему, по-варварски!

– А подлость за подлость – это так просвещенно!

Маршал улыбался, Хайнрих хохотал.

7

Старые стены не хотели сдаваться. Замшелые глыбы держались друг за друга, как бы их ни рвали голодные корни и ни мучила вода, но подползшего оврага они боялись…

– При Раканах эта руина торчала на границе владений Окделлов. – Карваль задрал голову, и Ричард невольно последовал примеру коротышки. – Всё, парни, пришли. Дювье, смотри в оба. Гашон, стань-ка у обрыва. Тератье, к стене…

Сейчас Карваль договорит, и они уйдут. Враги, чесночники, люди уйдут, а он останется между провалом и полудохлой стеной. Даже без лошади. Дикон отдал бы что угодно за эскорт, но просить Карваля?! Коротышка хочет именно этого, потому и устроил ночное представление. Мелкая, подлая месть и неожиданно страшная. Обнаглевший ординар не представляет, каково остаться один на один с вечностью, он просто угадал. С ночью, жующим тропу оврагом, развалинами, только коротышка этого не узнает никогда. Люди Чести не просят, они поворачиваются и уходят, как живут, не оглядываясь и не опуская головы. Главное – не сбиться с шага, не обернуться, а потом… Святой Алан, пусть убираются прямо сейчас! Стоять под этой луной, скрестив руки, и улыбаться все невозможней, лучше сразу… Собраться, бросить через плечо что-то дерзкое, исчезнуть за грудой настороженных обломков… Только бы Карваль не догадался столкнуть бревно, по которому они перешли овраг!

– …Занха на лбу написана!

Хриплый, полный злобы выкрик. Черные резкие тени. От стены, от деревьев, от солдат. И вкрадчивый, издевательский шорох осыпающейся земли. Овраг не спит, овраг слушает, овраг ждет…

– Нетушки, хватит с Монсеньора седых волос!

– Верно говоришь…

– Чтоб еще из-за…

– Какого кота драного мы его тащили?! Надо было…

– Тихо! – Злость человеческая и злость вечная, злость и напряжение… – Что делать с ним, ясно. Что Монсеньору знать про это ни к чему, тоже. Только не все так просто, ребята, это вам не Мараны, гори они в Закате!

– Разрублен…

– О как!

– Я знаю, что говорю. Таракан спутался с гоганскими колдунами и надул их. Рыжие ему поверили, потому что за обман на шестнадцатый день прилетает, а как – вы в Надоре нагляделись. Только Таракан оказался поддельным… Видать, прабабка какая еще той шлюхой была, зато Окделл, своим на беду, – настоящий. Тихо, я сказал! По всему выходит, Надор угробил он. Мы сейчас поговорим, а вы послушайте. Ну и смотреть не забывайте. Если что – не церемониться.

– Какое там, капитан! Да мы…

– Помолчи, Колен! На нем клейма ставить негде, хотя какие на дерьме клейма! Будь моя воля, я б голубчика возле Штанцлера уложил, но Окделл не такой, как мы. По нашу душу, что бы мы ни учудили, разве что королевские драгуны заявятся, а знать, старая знать… Леворукий знает, что они такое, но, если надурят, тем, кто рядом, не жить. Эта гадость, она же ползет, за ним ползет, и Окделл, тварь такая, знает это! Я говорил с ноймаром, что письма Монсеньору привез… Окделл всю дорогу дергался, а уж как назад чесанул…

– Ложь! – Ложь, безумие, бред! Что может знать чесночник о том, чего ждет, чего требует Кэртиана?! – Альдо не имел дела с колдунами… Я…

– Заткнись! – оскалился Дювье. – Выродок…

– Карваль! Верни мне шпагу и говори… Если рискнешь…

– Шпагу ему? Ах ты ж…

– …нашу Катарину…

– Вояка… против баб!

– В суде еще… Законник свинячий!..

– И какого… мы его в Доре не хлопнули?!

– Молчать! – Лязгнуло. Огрызнулся уставший камень. Лунный свет отскочил от чего-то… Рукоять… Знакомая! Кинжал вонзился в землю у самых ног! Тот самый, что отняли.

– Оружие хочешь? Будь по-твоему!

Какие у них лица! Бледные, ощерившиеся, хуже, чем у выходцев. Звери почуяли кровь… Думают, их взяла? Зря. Окделлы всегда умели охотиться!

– Ты здесь не для дуэли, мозгляк. Ты заигрался с Альдо и разворотил какую-то сволочь. Вашу, надорскую. Похоже, она уймется только с твоей смертью, значит, тебе пора умирать. Лучше, если ты это сделаешь сам, своим кинжалом и на земле, что была за Окделлами.

– Хоть какой-то толк будет…

– Сделает он, как же!

– Не сделает, помогу. Окделл, я считаю до шестнадцати. На Создателя ты плевал, обойдешься без молитвы. Раз…

Поднять кинжал, проверить острие.

– Два.

Всех кинжалом не перебить, ну и кошки с ними… Даже с Карвалем! Главное – вырваться, потом он спросит… Со всех! За всё!

– Три. Четыре.

Спокойно! На Винной было две дюжины… И не отребье – дворяне. Стена наполовину обвалилась… С той груды допрыгнуть до верха и сразу же на ту сторону… В темноту… Да, именно так! Сбить Тератье – и на стену! Полшага вправо, чтоб наверняка. Скалы видят… Кэртиана испытывает избранников? Кэртиана предала?

– Семь.

Главное – шпага… Добыть шпагу и пистолеты…

– Восемь!

Упор на правую… Святой Алан, вперед!

Южный ублюдок. Думает, загнал Окделла… Повелителя! Ну нет! Прыжок! Слева вспыхивает нехорошая звезда. Раздается глухой рокот, похожий и не похожий на рев обвала, налетевшая волна или не волна сбивает с ног, тащит сквозь холод, тьму, странные, резкие звуки, как тащила в Сагранне. Скалы взорваны. Озеро мертво. Его смерть порождает песню. Песня становится селем, великим, неукротимым, справедливым. Багряные горы пронзают золото облаков, нестерпимо горят ледники, смеются летящие с гор камни, быки вечности, они тоже стремятся вниз, в долину, они исполнят свой долг, исполнят приказ… Горы за спиной колышутся, рушатся, обращаясь в серую мертвую пыль, что забивает рот и глаза. Песня камней делается глуше, отрывистей, но они еще бегут, они есть бег, они есть смерть…

Ричард понимал все меньше, не телом, душой ощущая стремительную мощь движения, которое убыстрялось и убыстрялось. Последней осознанной мыслью было, что он не промахнулся и все это – грохот, яростный бег, жар и холод – на самом деле не более чем дорога, у которой есть начало и нет, не может быть конца.

Часть вторая

«Императрица»[2]

Все, что посылает нам судьба, мы оцениваем в зависимости от расположения духа.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1

Граница гаунау и бергмарк

400 год К.С. 1-й день Летних Ветров

1

Чарльз не помнил, за что именно его похоронили заживо, но точно знал, кто отдал приказ, – Леворукий. Разодетый в красное и черное, он сидел на сером в яблоках лебеде и крошил изумруды; их требовалось клевать, но от проклятых камешков жгло во рту, на глаза наворачивались слезы, предвещая погибель. Те, кто унизился до подачки, издыхали в страшных мученьях. Реддинг, Сэц-Алан, Шлянгер, фок Лауэншельд со своими офицерами… Всех их под заунывные песни уносили в Закат, Давенпорт это видел и вновь не мог ничего поделать, потому что стал каменным обломком. То, что некогда было головой, раскололось, давая дорогу воде. Над новорожденным источником вился пар, в клубах которого бродила короткохвостая лошадь и рассуждала о кабаньей охоте, затем лошадь стала розовой, потому что «крашеные» понесли большие потери от артиллерийского огня. Тут-то Хейл и навалился всей мощью… Дриксы побежали, в центре линии образовалась дыра, только лезть в нее было нельзя! Чарльз пытался это объяснить, но кто станет слушать какой-то родник?!

В дыре замерцало, оттуда выбежал Уилер, вскочил на розового коня и ускакал по гулкой, как барабан, земле в сплетенные из лебедей и сердец ворота, тоже розовые, Ворота вели в Рассвет, он переливался и блестел, от него тошнило. Давенпорт зажмурился, тут-то его и закопали, забив глотку сухой мелкой пылью… Пыль, вот и все, что осталось от перевалов, которые штурмовали веками, всё становится пылью – серой, холодной, отвратительно мертвой… Защищать ее нет смысла, как и завоевывать! Пыль – это и есть конец всему.

Обрушившийся сверху холод был внезапен. Что-то вспороло курган, под которым лежал Чарльз, и повлекло наверх, к свободе! Капитан облизнул шершавые губы и приоткрыл глаза – в клочковатом тумане медленно кружил огромный гаунау. Вроде бы капрал, вроде бы с ведром… Давенпорт сел. Схватился за голову, по которой, казалось, проскакал кавалерийский полк. Хуже, конная артиллерия! Во рту пересохло, но в горле стояло что-то кисло-студенистое и рвалось наружу.

– Леворукий! – прохрипело рядом. – Леворукий и все его подлые твари… Зачем тут дерево?

Плеснуло, зарычало, опять полилась вода. Чарльз сглотнул несколько раз, мимо один за другим шли гаунау с ведрами, но Давенпорт точно знал, что в плен его не брали.

– Гхде? – провыл хрипатый сосед. – Гх-х-х-хде эта дрянь алатская?!

Чарльзу было плевать где, лишь бы стало тихо, но до страданий Давенпорта никому дела не было. Вокруг кашляли, бурчали, ругались, главным образом по-гаунасски, а вот рядом точно бранился талигоец. Реддинг! Живой и серо-зеленый, как замшелая каменюка.

– Тюрегвизе! – словно выплюнул он. – Это тюрегвизе… Где Уилер?! Убью…

– Уилер ускакал, – брякнул Чарльз и понял, что Уилер на розовом коне был бредом, и не только Уилер… Они не клевали изумруды, они пили тюрегвизе…

– Уехал?!

– Наверное, – вывернулся Давенпорт, выуживая из памяти обрывки разговоров. – Маршал велел ему явиться… С самого утра…

– Сволочь! – начал столь же зеленый, что и Реддинг, Шлянгер и вдруг сменил тон: – Прошу простить… Я про…

– Это мои извинения… – Лауэншельд тоже держался за голову и тоже был мокр до нитки. – Вас следовало… вернуть в расположение… талигойских… Приказ… его величества выполнили бездумно…

– Что еще за… приказ?

– Отливать спящих не в своих палатках офицеров водой… невзирая на звания и заслуги… Солдаты исполняли, не… приняв во внимание, что вы… любезно… согласились воспользоваться гостеприимством моего полка… не являетесь подданными… Проклятье! Моя голова…

– Гостеприимством… – пробормотал Реддинг. – Мы были под соснами… у нас… То есть все равно у вас… Проклятье…

– Мы пошли в гости. – Теперь Давенпорт вспомнил вчерашний вечер, с ночью было хуже. – Нас пригласили, мы пошли… Мы с вами, Сэц-Алан, Уилер, бергеры Вайскопфа. Они не хотели, но вы приказали.

Под соснами пили вино, сладкое… Потом Уилер брякнул на стол первый бочонок, его прикончили и со вторым пошли в гости. К Лауэншельду – у ронсвикцев стыло мясо, к которому до прихода врагов не притрагивались, и темное пиво… Много пива. Море, океан…

– Нужно выпить пива! – Лауэншельд тяжело поднялся на ноги, загородив половину неба. – Мы выпьем пива, и все будет намного лучше. Прошу прощения…

О чем докладывал полковнику бледно-зеленый адъютант, не владевший гаунау Давенпорт не понял, зато понял Реддинг.

– Нет у них пива, – перевел он, – ни капли… Вчера выдули всё. Совсем всё. Сперва у нас, потом – у них…

2

Это никто не назвал бы похмельем. Просто было зябко и тревожно, будто война все еще висела над головой. Впрочем, завтрак с Хайнрихом после ужина с ним же с успехом заменял безнадежный бой в окружении. Маршал Савиньяк умилился сравнению и провел гребнем по волосам. От ночи варварской откровенности и варварской же попойки уцелел разве что туман в ущельях и опрометчивых головах, а утро сведет за столом хоть и договорившихся, но врагов, так что прощай, «Леворукий». Свое дело ты сделал, отправляйся к своим кошкам!

Лионель застегнул талигойский мундир и какое-то время разглядывал усыпанных отменными изумрудами лебедей, принимавших в объятья то Алису, то Манрика, то Фридриха. Странный путь от дриксенской королевы до дриксенского же болвана. Круг замыкался, в этом было что-то одновременно забавное и настораживающее.

Презент Лионель завернул в трофейный гвардейский шарф, что, будь он Хайнрихом, немало бы его развеселило…

– Ба! – развеселился Хайнрих. – Гвардия Фридриха не умирает, но удирает, теряя тряпки. Жаль, вы не подобрали подштанники!

Король был свеж и уже благоухал пивом. Лионель положил на стол флягу.

– Мне показалось, алатский напиток пришелся вам по вкусу. Говорят, если он не убивает сразу, то делает сильнее.

– Не откажусь! Я должен был взять в жены алатскую принцессу, но она решила стать бабкой вашего узурпатора… Ларс, расстилай здесь. Эти шкуры я добыл в горах. Отныне их место – у камина вашей матушки.

– Черные медведи за розовых лебедей… Готовая притча, а моя матушка балуется пером. – Мех был темным, темней, чем у алатских медведей, а вот зубы и когти отличались мало. – Варварский обычай позволяет снимать шкуру даже с герба?

– Двое медведей в одной берлоге не уживаются. Я каждый год это доказываю при помощи рогатины. Это удобней и дешевле тайной канцелярии, которую держит мой родич кесарь. То есть держал.

Пауза, которой позавидует сам дядюшка Рафиано. Излом щедр на сюрпризы.

– Его величество Готфрид проникся доверием к своим подданным?

– Напротив. Он стал настолько умен, что захотел придушить племянника. И настолько глуп, что отослал врача и канцлера, и готово. Удар. Талиг ждет большая и дурная война. Фридрих заслужит свое Золотое Дерьмо, но крови будет много. Сперва в Придде, потом в Эйнрехте…

– В Дриксен так любят проигравших?

– Проигравших любят коровы. Толстые коровы, которых доят. Принцесса Гудрун именем Создателя поклялась, что отец назначил Фридриха регентом, а сам Создатель молчалив, как малютка Ольгерд.

– Наследник до сих пор не говорит?

– Не говорит и не будет. Сейчас в Эйнрехте слышно только Фридриха и Гудрун.

Огромные руки откупоривают флягу. Тюрегвизе пахнет дымом, полынью и чем-то еще. Видимо, войной. Готфрида нет, есть Фридрих… Для подобной новости лучше бы подошла «пьяная» ночь, но Хайнрих предпочел не «проговориться», а сказать.

– Ваше величество, если рамку дополнить четырьмя коронами, она лишь выиграет.

– У моих ювелиров не будет времени. В Липпе меня встретит гонец. Фридрих станет требовать развода. Он его получит, если признает свою вину. Каплун паршивый, четыре года – и ни единого ребенка! В моем доме женщины умеют рожать, в доме Зильбершванфлоссе единственный мужчина – сестра Готфрида, но ее сыновья уже Штарквинды. Перемирие между Талигом и Дриксен заключат кесарь Иоганн и…

– Регент Талига, – невозмутимо продолжил Лионель.

Хайнрих сдвинул брови.

– Регентство – зло! – изрек он. – Корона не должна расставаться с мечом, особенно в дурной год. У Талига и Дриксен головы нет, у церкви тоже, а лето даже не перевалило за половину. Алва, если он жив, примет корону? Малолетний Карл – это смешно.

– Алва, если он жив, сделает то, что нужно Талигу.

– Талигу нужна голова, но Алву на свободе никто не видел. Следующий – Ноймаринен… но он стар для такого года. Третий в очереди – глава дома Савиньяк.

– Четвертый. Отречение Фердинанда недействительно. – А здесь Медведь тебя поймал. Забыть про сыновей Рудольфа – признать, что им не вытянуть. Ни Людвигу, ни Альберту… И это так и есть.

– Круг Олларов закончился. Варвар бы это признал, но варвары не носят маршальских мундиров.

Хитрый взгляд, очень хитрый, но Савиньяки лояльны Олларам, особенно при чужеземных королях.

– О конце круга Олларов первым заговорил эсператист.

– О конце Олларов сказали сами Оллары. Прошлой осенью. Король может быть победителем дракона, может быть драконом или… зверем попроще, только не каплуном. Около полуночи вы отошли к костру. Что вы видели в огне?

– Ничего. Я что-то упустил?

– Или я увидел то, чего нет. Полнолуние, алатская касера, конец Круга и похода… Этого довольно, чтобы камень показался глиной. Ваш офицер, тот, кто почуял обвал, мог что-то заметить, но он пьян так же безобразно, как и Лауэншельд. Я приказал отливать их водой.

– В Талиге подобное лечат подобным.

– Все подобное находится на нашем столе. Если ваши и мои вояки настолько безмозглы, что пьют касеру после вина, пиво после касеры и ничего не оставляют на утро, пусть умнеют.

– Я сожалею, но выехавший перед рассветом офицер получил приказ обеспечить доставку пива из Бергмарк.

Хайнрих захохотал и открыл флягу с тюрегвизе.

– Ха! – громыхнул он. – Это пиво утвердит наш договор окончательно!

3

Самым страшным, что мог вообразить себе Чарльз, был бы приказ немедленно сесть в седло и куда-то поехать, пусть бы и шагом. Чего боялись Лауэншельд, Реддинг и Сэц-Алан со Шлянгером, капитан знать не мог, но подозревал, что того же самого. Гости Ронсвикского Его Величества полка и любезные хозяева хмуро восседали за столом, на котором громоздилась казавшаяся издевательством еда. Жажду Давенпорт кое-как залил холодной водой, но голова трещала и не желала даже ругаться. Стараясь держать глаза открытыми, Чарльз слушал, как Шлянгер с небергерской страстью костерит «алатскую отраву», а длинный гаунау – полковых ординарцев, подчинившихся приказу «выставлять на столы все!». Отдавшего роковой приказ полковника не трогали, а вот уехавшего отравителя…

Уилер выкатил свое кошачье пойло и удрал к маркграфу, даже не прикоснувшись к пиву! Ночью он, как все люди, пел, плясал, стучал кружками по столу, лез на спор на сосну, а потом взял и ушел. Сперва на своих двоих, потом на четырех подкованных, бросив остающихся подыхать… Это возмущало Реддинга, это осуждали бергеры, а гаунау явно не распространяли перемирие с Талигом на виновника всех бед, но тот уже скрылся за перевалом.

– Надо идти! – в шестой или седьмой раз заявил Реддинг и остался сидеть. Ординарец притащил какие-то ягодки. Зеленые с розовым, они приятно кислили, но прояснить голову им было не под силу.

– О! – Шлянгер ткнул пальцем в сторону гор. – Едут, негодяи… Едут и едут… И зачем?

Со стороны перевала по верхней дороге и впрямь что-то ползло. Рассмотреть незваных гостей было вполне возможно, но труба имелась только у Лауэншельда. Избегавший лишних движений полковник не торопился ее вытаскивать, а кавалькада приближалась. Растущие фигурки оказались лазоревыми, лишь впереди бурела парочка гаунау. Всадники вели в поводу низкорослых заводных лошадок и направлялись прямиком к ронсвикцам, о чем Лауэншельд и сообщил. Подчиненные полковника что-то буркнули и замолкли. Шлянгер поморщился, сидевший спиной к дороге Сэц-Алан даже не обернулся, Реддинг закашлялся.

– Бергеры, – зачем-то каркнул Чарльз и понял, что придется ехать. Вот сейчас и придется. Рядом с этими выспавшимися и здоровыми… А всадники спешивались, возились у временной коновязи, поглядывали на стоявшее почти в зените солнце. Хорошо бы Савиньяк до сих пор спал… Разговор с маршалом, особенно если тот в порядке, бесил заранее. Лучше уж трястись по горной дороге, да и на пограничном посту должно найтись хоть что-то, кроме воды.

– Господа! – Лауэншельд казался пародией на самого себя. – У нас… гости…

– Поручение маршала Савиньяка. – Омерзительно румяный бергер с омерзительной же ухмылкой обозрел союзников, врагов и соотечественников. – Пиво. Дюжина бочонков. Маршал Савиньяк благодарит Ронсвикский полк за гостеприимство. Маршал Савиньяк разрешает своим офицерам, являющимся гостями ронсвикцев, задержаться в Гаунау на один день.

– Благодарю. – Налитые кровью глаза Лауэншельда уперлись в бирюзового ангела. – Друг мой, прошу за стол. Если у вас, разумеется, нет другого приказа.

Ничего другого у спасителя не было. Только пиво – светлое! – и волчий голод. Бергер с чувством выполненного долга глотал холодное мясо; как оживают спасенные, он не смотрел.

– Господа, вы все еще утверждаете, что светлое пить невозможно?

– Бывают обстоятельства…

– У этих обстоятельств есть имя и фамилия.

– Господа, если вы встретите Уилера, убейте его!

– Взаимно!

– Мы не можем. Его величество подписал перемирие…

– Кто-нибудь помнит, что говорит Золотой Договор о выдаче отравителей?

– Золотой Договор околел… Ваше здоровье!

– Наше здоровье! Наше…

– Здоровье капитана… Друг мой, как ваше имя?

Незнакомый бергер, и сразу «друг»?! Лауэншельда понять можно, благодарность стирает любые преграды. Капитану сложнее. Услышать подобное от гаунау и не подавиться – для этого надо быть… бергером!

Спаситель не давился, но и не отвечал. Одно дело – доставить врагам пиво, другое – позволить за себя пить!

– Капитан, – к Реддингу вернулся не только румянец, но и смекалка, – как вас зовут?

– Норман Вестенхозе, господин полковник.

– Ба! В нашем полку служат двое Вестенхозе!

– Тезки – это к удаче… К большой удаче!

– Разыскать премьер-лейтенанта Вестенхозе. Немедленно.

– А пока за нашего гостя! Нашего сегодняшнего гостя…

– Капитан, пейте! Маркграф одобряет перемирие.

Головная боль отползает, словно туман в ущелье, тошнота уже прошла. Глупо было напиваться, но веселиться – то же, что бежать под гору, раз уж начал – попробуй остановись! Ведь знали же, что после касеры вино валит с ног, а пиво еще слабее вина.

– Самое страшное, – снял с языка мысль уже не столь похожий на выходца Сэц-Алан, – это мешать пиво с касерой!

– Просыпаться в пустыне хуже! В сухой пустыне…

– Самое страшное, – вдруг сказал Чарльз, – это ничего не мочь… Только смотреть…

– Ну так выпьем за то, чтоб мы могли! – очень серьезно произнес Лауэншельд. – Везде и всегда!

Глава 2

Сагранна. Бакрия. Талиг. Придда

400 год К.С. 1-й день Летних Ветров

1

«Это было печально», вернее, обидно. Впервые увидеть бакранских козлов не в летних пятнистых скалах, а скучной осенью на улочках Тронко не лучше, чем сорвать поцелуй под лестницей, когда есть соловьиный сад. Пришедший в голову образ Марселю понравился, но, увы, он совершенно не годился для дам. Виконт задумался, годятся ли для дам сами козлы. А почему бы и нет? Но девушка должна быть худощава и обязательно черноволоса. Блондинка или рыжая на козле покажется вызывающей, а шатенка слишком будничной, разве что выручат рога. Бакраны надумали раскрашивать своих красавцев, чтобы отличать десятников и сотников, но придуманное для войны часто становится модным. Пусть бакранские офицеры разъезжают на сине– и краснорогах, дамских скакунов можно и озлаторожить.

– «Это будет шикарно, ты сидишь на козле и печально и страстно улыбаешься мне…» — воспел предполагаемую наездницу Марсель и устыдился пришедшей в голову несуразицы, не только позорной, но и опасной. Сегодня рифмуешь «козле – мне», завтра наденешь белые штаны, а послезавтра изменишь любезному отечеству и не заметишь… Не заметил же он, как перепутал козла и коня. Пусть «коне – мне» по форме и пристойно, по сути оно неправильно, несправедливо и нарушает законы гостеприимства. То ли дело…

– «Это было шикарно, – тихонько пропел Валме, – ты седлала козла и звездой незакатной в моем сердце взошла…»

– Ась? – насторожился генерал Коннер, сопровождавший Рокэ с алатской границы.

– Пою, – объяснил Марсель. – От избытка чувств. Высокие горы, высокие чувства. Они требуют выхода.

– Это точно, – засмеялся Коннер. Генерал Марселю нравился, еще когда ходил в полковниках. Бывший адуан отменно знал Варасту, любил Алву, Талиг и волкодавов и являлся прямой противоположностью покойному Килеану. Был бы варастиец еще не столь доверчив! Валме никогда не отказывался от похвал, но предпочитал, чтобы хвалили именно его, а не сиропные выдумки. Это покойникам все равно, когда их обсыпают сахаром, живые должны защищаться! Марсель пытался – толку-то! Младший Шеманталь с достойным Дидериха талантом расписал похищение Ворона и вопли на бастионе, после чего к Валме прилип ярлык очумелого храбреца. Не спасла даже Рассанна. На переправе виконт честно признался, что терпеть не может паромы. Адуаны проржали над «шуткой» до самого берега. Хорошо, в горах не утонешь. В горах вообще хорошо.

Валме запрокинул голову, разглядывая дальние золотящиеся снега. Есть красота, хихикать над которой могут лишь полные бестолочи. Сагранна была прекрасна до неистовства. В таких краях и под такими небесами не захочешь, а произойдешь от барса или козла, потому что козлы на скалах – это великолепно!

– Не бакранам на них ездить можно? – не выдержал Валме.

– А как же! Они, конечно, кого попало к рогачам своим не подпустят, но кто Бакре угоден, тот и козлу хорош. Я-то сам не пробовал, не до того, а вот парни, что козлятников по-нашенски воевать учат, за два года насобачились, о-го-го!

– Я бы тоже попробовал. Если никто не восплачет…

– Вы ж при Монсеньоре, а он для бакранов поглавней их Бакны будет. О, Симон! Ты откуда?

– Так что, господин енерал! – оттарабанил незнакомый и пыльный, как десяток мельников, адуан. – Письмо до господина капитана. Срочно! От южного Прымпердора.

Папенька-прымпердор расстарался аж на восемь листов. Новостей хватало, по большей части вполне приличных, но к ним, как палач к куаферам, затесалось известие из Олларии. Балбес Окделл зарезал королеву, и Марселю Валме предстояло объявить об этом Ворону.

– Гадство! – с чувством сообщил новоявленный черный вестник сощурившемуся Коннеру. – Не у нас, в Олларии. А докладывать мне.

– А надо? Докладывать то бишь? – усомнился «енерал». – Может, обождать до осени, чего голову Монсеньору пакостями забивать? Или нет?

– Дидерих его знает! Если б мы еще не к ведьме ехали…

– Да уж, жабу их соловей! Нагадают невесть чего, а потом думай, откуда хвост вырос! А с другой стороны глянуть, так с пулей, что уже засела в заднице, хоть бы и своей, проще, чем с пулей в чужой пулелейке. А ну как в лоб или в брюхо всадят?

– Скажу, – решил Валме, высылая коня. Серебристые то ли неколючие сосны, то ли некорявые акации ловили солнце, хихикала мелкая безопасная речка, красовались на верхней тропе бакранские всадники. Поход продолжался, а женщина, которую связывали с Алвой, умерла, и как же нелепо! Влюбленный мальчишка с ножом – это как поскользнуться на упавшей сливе, но ведь поскользнулся же шлемоблещущий Касмий! Спасая честь анаксии, Иссерциал превратил сливу в выпущенную гайисскими супостатами змею, но это была слива! И это был Окделл, которого Эпинэ укладывал спать, а он вопил про свою «ковалеру»… Вопил, любил, убил… Считалка какая-то! Иссерциал со сливой, детки со считалками и поганая сказка, так и норовящая пролезть в жизнь.

– Монсеньор! В смысле, господин регент…

– Да? – Ворон придержал лошадь, вынуждая ехавших рядом Шеманталей и морисское чудище продолжить путь без него.

– Что ты думаешь о сказочном дураке, которого Смерть гоняла к королю с новостями?

– Ему нравилось разносить гадости. За что и поплатился.

– Сплетничать нравится многим, – кивнул Марсель, – но мне как-то разонравилось. К несчастью, эта дура меня не спрашивает. Я имею в виду Смерть…

– Ну и кто у кого умер? – поднял бровь Ворон. – Помнится, между конем и самим королем были жена и дети.

– Ты уверен, что у тебя их нет?

– Кто умер?

– Ее величество Катарина.

– Странно…

– Странно?!

– И не вовремя. Ребенок тоже?

– Жив. Назвали Октавием. Симпатично и с намеком. Будешь читать письмо?

– Оно большое?

– Восемь листов.

– Вечером. Вы ведь были знакомы с детства?

– Не слишком близко, но графиня Ариго держала меня за жениха. Меня и Савиньяков. Потом перестала, а чуть более потом умерла Магдала Эпинэ. Папеньку это совпадение весьма занимало. Тебе посочувствовать?

– Мне – нет, Талигу – безусловно.

– Талигу я посочувствую на бастионе, ведь полезем же мы на какой-нибудь бастион… Рокэ, это проклятье или нет?

– Если и проклятье, то не мое. Или я этого еще не понял.

– Катарину убил Окделл. Отец пишет – из мести, но он этого Повелителя не видел. Месть в него просто не влезет.

– Хорошо, – одобрил непонятно что Алва. – Давай письмо.

2

Когда на тебя вот-вот навалятся превосходящими силами, нужно точно знать, что творится за спиной. В этом генерал Ариго был полностью согласен с командующим. Неудивительно, что свой теперь уже чисто конный корпус Жермон вел к Мариенбургу так быстро, как только мог себе позволить, не подвергая излишнему риску лошадей. Генерала подгонял приказ и – в куда большей степени – собственные страхи. Пока шла осада Доннервальда, Бруно не спешил отвлекаться на другие цели и не поддавался на уловки талигойского маршала. Если называть вещи своими именами, «гусь» переигрывал фок Варзов по всем статьям, и старик уже не был столь уверен, что быстро и правильно разгадает намерения дрикса. В отличие от Бруно, раскусившего уже второй маневр фок Варзов, пытавшегося отвлечь врага от добычи.

Варзов знал местность. Знал, где «гуси» могут остановиться, если решат ждать противника на выгодной для себя позиции. Но нет – фельдмаршал не остановился, а быстрым маршем двинулся навстречу. Спасибо «фульгатам», предупредили вовремя. Варзов понял, что враг настроен решительно. Численное преимущество, и приличное, было за Бруно, вот он и стремился к сражению, в котором не без оснований рассчитывал на успех. Варзов попробовал обойти противника, увести в сторону, но не получилось: маневр раскусили. Теперь уже Бруно грозил обойти Вольфганга и прижать к Хербсте, что попахивало катастрофой… Пришлось талигойцам устраивать себе затяжной марш, возвращаясь на удобные для обороны тармские холмы. Бруно к Тарме не пошел, атаковать там ему было неинтересно, и все вернулось на исходные позиции.

Три недели маневров прошли практически без толку. Осадные работы затормозить не удалось, отвлечь дриксов от Доннервальда и утянуть за собой куда подальше – тоже, а уж теперь…

Жермон приподнялся на стременах, из-под руки всматриваясь в чуть холмистую, радостно зеленую даль. Никаких сюрпризов не ожидалось, просто напряжение требовало хоть какого-то действия.

– Мой генерал, труба.

У Жермона имелась собственная труба, не заметить этого Арно не мог. Просто парню захотелось поговорить.

– Давай! – Ариго навел окуляр на видимый безо всяких приборов то ли холм, то ли курган, намеченный для короткого полуденного отдыха. – Никогда не думал, что в Придде столько курганов… Когда мы уходили от Печального, нарвались на целую россыпь… С подвохом. Будет забавно, если и тут вспугнем каких-нибудь «Забияк».

– Прикажете проверить?

Юный герой, надежда Талига, рвется вперед. Ничего, обойдется.

– Баваар проверит, – безжалостно пресек поползновение Жермон. – Тебе нравится, когда проверяют тебя?

– Нет!.. мой генерал.

Ойген сумел бы развить мысль должным образом, сделав ее незабываемой, Ариго подобными талантами не блистал. С Валентином было проще, наверное, потому что Придд был там, где хотел, а вот малыш Арно… Он в самом деле показал себя неплохим разведчиком, Давенпорт ему не мешал, а потом пара генералов и один маршал загнали парня в штаб.

– Мой генерал, разрешите спросить.

– Валяй!

– Я хотел бы узнать, что вы думаете… Не о полковнике Придде, – Арно старательно улыбнулся, – о вашем последнем рейде. Вчера вы заметили, что он вышел пустым.

Решил заняться стратегией. Неплохо. Теньенты должны обсуждать генералов, только тогда они станут таковыми, а Савиньяк-негенерал может быть только маршалом.

– Мы опоздали, Арно, а вот «гуси» сработали быстро. Мы нашли на месте переправы оставленный лагерь… Так что зря я удивлялся дриксенской запасливости и количеству подготовленных понтонов.

– А другие?

– Что другие?

– Другие ничему не удивлялись? Им как будто так и надо, да? Я же не слепой… Вы не хотели уходить на Язык и не верили, что Бруно будет воевать по Пфейтфайеру!

Так, похоже, малый штаб в лице трех теньентов и одного полковника не дремлет.

– Бруно воюет по Павсанию, – проверил догадку Ариго.

– Простите! По кому?

– Есть такой стратег, – туманно объяснил Ариго и внезапно хихикнул, вспомнив явившегося в бреду ежа.

Арно сдвинул брови и поправил обреченную шляпу. Значит, Придд молчит. Это Арно соизволил убрать в мешок субординацию и выпустить на волю фамильную дружбу. Как прошлой осенью на дороге в Вальдзее.

– Мой генерал, кто поведет армию, если… если маршал заболеет? Вы?

– Фок Варзов здоров, теньент Савиньяк!

– У него давно плохо с сердцем, и он проигрывает. Мой генерал, я ни с кем об этом не говорю, но я… Я именно что Савиньяк… В нашем доме… невозможно не разбираться в некоторых вещах! Бруно прет вперед, мы пятимся. Нас обманули с переправой, застали врасплох и чуть не разгромили, хорошо, Ансел подоспел. У нас ничего не вышло с Доннервальдом, мы же гарнизон… просто бросили. Вас погнали в рейд. Без толку, теперь опять… А если Бруно что-нибудь еще выкинет, а вас при основных силах не будет?

– Не делай из меня Алву.

– Я не делаю! Маршал Алва другой… Он лучший из всех, но его здесь нет. Есть вы. И вы тоже под дудку Бруно не пляшете.

– Пляшу, потому что дриксов больше и у них есть резервы. Ты про рейд спрашивал… У нас едва не вышел бой с дриксенским отрядом. «Гуси» подходили с востока и явно нацелились прижать нас к реке. Я заподозрил, что это не все вражеские силы, и от боя уклонился. Раз переправы нет, не будет и прущих через нее, значит, и рисковать смысла нет. Я попятился в Тарму и считаю, что правильно. Как и фок Варзов.

– Вы правы, – уперся большой стратег, – это маршал просчитался… Сейчас другое время. Я не про возраст, Бруно такой же…

– За Бруно вся Дриксен, – устало объявил Жермон. Спорить не тянуло, тянуло ссориться, вернее, орать и затыкать рот.

– Мой генерал…

– Приказать тебе за… молкнуть? – Вот ведь радость – днем затыкать таких вот «умников», а ночью таращиться на карту, пытаясь найти нечто не найденное Вольфгангом. Не находить, но чуять, что оно есть. Есть, кошки его раздери!

– Мой генерал, – другой тон, теньентский, – опять драгуны Гаузера. Трое и «фульгат».

Курган послужил ориентиром не только для кавалеристов Жермона. Всмотревшись, генерал узнал Бабочку. Значит, Кроунер, и с ним чужаки. Очередные новости из Мариенбурга?

– Ты прав. – Ариго натянул поводья и поднял руку, давая знак старшим офицерам. – Вряд ли стоит ждать хорошего, впрочем, не привыкать!

Не привыкать, это да, но тревога, возникшая при виде приближающихся всадников, удивляла. Даже не тревога, то напряжение, что накатывает перед боем. Словно не курьер навстречу рысит, а трубач, уже собравшийся трубить «Атаку».

– Мой генерал, от Маллэ.

Сержант. Еще молодой, лицо хмурое, неприветливое. С такой миной только гадости и возить.

– Кто такой?

– Сержант Натти, господин генерал. С письмом к командующему, маршалу фок Варзов.

– Что в Мариенбурге?

– У нас пока ничего, господин генерал. Все дриксы – у Ойленфурта.

– Не взяли пока?

– Когда мы уезжали, держались. – В глазах сержанта мелькнуло некое сомнение, но понять, по какому именно поводу, Жермон не сумел. – Господин полковник Гаузер говорили, недолго осталось. Может, уже и взяли…

– Давай-ка подробней.

– Так, господин генерал, я же сержант. Планов начальства не знаю. Вчера утром чуть не всех подняли, велели готовиться. И нас – тоже. К чему, зачем, не скажу, я раньше уехал.

– Донесение давай. Давай, я сказал, сейчас я тут вместо командующего.

Письмо было коротким: в городе и вокруг него спокойно, но, по данным из Ойленфурта, гарнизон сможет его удерживать не более трех дней. Генерал Маллэ принимает решение собрать лучшие свои силы и помочь осажденным пробиться из окружения. О результатах предприятия и добытых во время его проведения сведениях будет доложено незамедлительно.

Так, сигнал «Атака» чудился не зря. Будет и атака, и все, что полагается… Пожалуй, к самому прорыву не успеть, разве что Маллэ решит денек повременить, но это вряд ли – там внезапность важна. Значит, завтра к вечеру выйти к окрестностям Ойленфурта…

– Баваар, как по-вашему, до Ойленфурта мы в два дня доберемся?

– Если напрямик и гнать, можем и добраться… Но можем и с ходу напороться на «гусей». Ближе к реке, если с востока идти, совсем голые места.

Не можем напороться, а напоремся…

– Сержант, донесение я запечатаю, и скачите дальше. Заодно прихватите и мое. Господа, полчаса на отдых, и выступаем.

3

На этом уступе могли жить боги. Богам в горах самое место, особенно в таких. Рассеченный облачными ожерельями дальний хребет, рев потока, заступившие дорогу отвесные скалы – багряные, черные, золотистые… Стену стерегут причудливые обломки; усыпанные розоватыми ягодами деревца, нарядные, будто служаночки из хорошего дома, провожают гостей до порога, чтобы препоручить нацепившему двойную радугу водопаду… Да, боги могут здесь жить, но не живут, иначе б кошки с две сюда пускали Премудрую Гарру.

Старуха напоминала о столь любезной дуракам и дурочкам нелепице – дескать, женская мудрость идет рука об руку с уродством. Чушь! С уродством никто на прогулку не отправится. Премудрая должна быть такой, как Франческа, если ее одеть по-бакрански и посадить на черного козла с золотыми рогами. Такой Премудрой не только приятно являть свою волю, но и гадость возвещать не захочется, а бакраны посылают к богам старых грымз, вот и допрыгались до Полвары.

– Обалдел? – Коннер гордился бакранами и Бакрией, как овчарка – отарой. – Тут обалдеешь… О чем думаешь?

– О том, что розовое с зеленым пóшло на людях, но не на деревьях. Эти ягоды едят?

– Абехо-то? Тергачи здешние клюют за милую душу, а люди – кто как… Яги, пока их бириссцы не перерезали, из падалицы винишко гнали. У них оно навроде святой воды было. А бакраны, жабу их соловей, абехо сушат и на свадьбах заваривают для молодых, ну и суд у них ягодный… Слыхал?

Политес требовал сказать, что не слыхал, но это было бы слишком наглым враньем, и Валме просто полюбопытствовал, чего ждать сейчас. Оказалось, ничего страшного. Рокэ наберет у водопада воды и выльет на алтарную плиту. Опасным это не казалось, но кто этого Алву разберет? Когда грозился, не упал, а теперь возьмет и свалится. Богобоязненные бакраны, чего доброго, решат, что так и надо… Ни Гарра, ни морисский старик маршала не удержат, зато Валмон для особых поручений – вполне.

Марсель подмигнул Коннеру и полез за Вороном. Сперва к водопаду, а потом назад, по вырубленным в скале преотвратным ступенькам. Будь цело пузо, виконт проклял бы все сущее уже на середине лестницы, но пузо хозяину изменило, и тот благополучно достиг алтаря.

Черное обсидиановое зеркало смотрело в глаза небу. На нем не резали козлов и не возжигали огонь. Не было даже цветов, хотя дрожавшие над пропастью алые и белые колокольчики словно просили, чтоб их куда-нибудь возложили.

– Уходи! – бросил Алва.

– А что я буду рассказывать Коко?

– Тогда не уходи.

Солнце коснулось дальней острой вершины, только коснулось… Гарра воздела руки и завопила, Бакна Первый и его наследник приложили ладони к щекам и отшагнули назад, оставляя у алтаря Алву с мориском и ведьмой. И Марселя.

Ведьма крикнула еще раз, позади грохнуло и зазвенело – почетный бакранский караул колотил мечами о щиты. Рокэ, держа в руках кожаное ведро с довольно приятным узором, слушал неожиданно звонкие вопли. Марселя не гнали. Он стоял и смотрел. Не на Гарру и не на Алву – на окружавшие алтарь козлиные черепа, что казались совсем не козлиными. Они, их жабу и даже рыбу кто-нибудь, словно выросли из земли вместе со своими шестами и теперь таращились на уходящее солнце. Очень неприятно таращились.

Несмотря на изысканное общество и яркий свет, стало неуютно, куда неуютней, чем в полночь в Нохе. Валтазар был чем-то привычным и законным, о нем даже в трактатах писали, надорскую трагедию Валме лично не наблюдал, а тут со всех сторон лезло нечто древнее, то, над чем они с Франческой пытались смеяться, то, что спало в озерах Гальбрэ…

Алва шагнул к алтарю, Марсель не отстал. Плеснуло. Упало на щебень пустое ведро, зашуршало каменным ящером. По черной плите растекалась вода. Мокрый обсидиан злобно блестел, отражая солнце и четыре смутные фигуры. Валме покосился на небо – светило расселось на вершине, как на троне или… на зубцах треклятой башни, спасибо, вокруг никто не вился. Птичек бы Валме не перенес.

За спиной опять грохнули мечом о щит, на этот раз расстарался кто-то одинокий. Ведьма вытянула сухие лапки над плитой и заголосила пуще прежнего. Алва четко произнес нечто непонятное и, преклонив колени, положил ладони на камень. Зрелище было еще то… Вцепившийся в гору сверкающий шар, рогатые черепа и глядящий в черное никуда мужчина. Их здесь торчало четверо, но камень теперь видел лишь одного. Ни Гарры, ни мориска, ни собственной физиономии Марсель в зеркале не наблюдал, хотя стоял совсем рядом, а из-под рук Рокэ… из-под левой руки… расплывалось багровое пятно. Темное, с алыми прожилками, как сгорающее письмо, оно захватывало алтарь, и тот исчезал и при этом оставался, будто в каменные границы кто-то загнал вечерние облака. Облака клубились, наползали друг на друга, но черные ребра, единственное, что еще оставалось от плиты, не давали им расползаться, а потом в закатном вареве что-то возникло. Похожее очертаньями на козлиный череп, оно пыталось вырваться из-под кипящих туч, а те все сильней наливались кровью, темной, уже неживой. Черно-красная мешанина вызывала головокружение, но Валме не отводил взгляда, пытаясь запомнить пожирающие друг друга тени. Облачная собака… Что-то вроде фельпского «ызарга»… Бык с небычьей головой… Сова или очень толстый орел… Непонятная птица взмахнула крыльями и развалилась надвое, давая волю черному пятну, медленно открывавшему золотые глаза…

– Рожа! – брякнул, наплевав на все ужасы и ритуалы, язык виконта. – Опять Рожа… У, мерзость!

Глава 3

Талиг. Оллария. Талиг. Придда. Сагранна

400 год К.С. 1–2-й день Летних Ветров

1

Красная капля на белом притягивала взгляд. Она была единственной и яркой, как драгоценность. И еще непонятной. Что-то кольнуло запястье, недовольно пискнул копавшийся в своих коржиках Клемент, Робер поднес руку к глазам, и на едва начатое письмо капнуло. Иноходец вытащил платок и вытер руку. Подождал. Ранка, хоть и открылась, кровоточить раздумала. Клемент вылез из хлебницы и подошел поближе, но на письмо не полез. Робер на всякий случай обвязал запястье все тем же платком и понял, что работать не может. И говорить не может, и думать. Нужно было ехать. Немедленно! Скакать. Нестись. Лететь.

В приемной чего-то ждали кавалерист и пара негоциантов. Кажется, Робер их приглашал. Или не их? Вскочивший адъютант принялся напоминать, Робер, почти не соображая, бросил: «Потом» – и выбежал. Дракко стоял в конюшне, и Эпинэ изменил полумориску, вскочив на топтавшегося у стены жеребца Сэц-Арижа. Адъютанта видно не было.

– Разыщите Жильбера! – велел Робер открывшему рот часовому. – Пусть приведет Дракко к Капуль-Гизайлям.

Часовой что-то крякнул, и Эпине вылетел за ворота. На улице было людно, пришлось придержать коня. Что он едет в Ноху, Эпинэ сообразил, лишь проскочив Ружский дворец. Дворец, из которого увозили Алву. Дворец, где слишком многое встало на свои места…

Впереди звонили колокола, напоминая о вечерней службе. В распахнутые ворота аббатства вливался хилый людской ручеек – эсператистов в столице не прибавлялось. Караул пропустил Проэмперадора во Внутреннюю Ноху, и не подумав расспрашивать. Помнящая смерть Альдо и кровь Айнсмеллера площадь была чисто выметена и залита еще не красным солнцем.

– Его высокопреосвященство на террасе, – объявил вновь обретающийся у Левия Пьетро. – Кормит малых сих.

Малые сии с писком и урчанием вырывали хлеб свой у ближних своих. Голуби лезли друг на друга, то и дело пуская в ход клювы и крылья. Между ними прыгали воробьи. Эти просто пытались ухватить кусок и упорхнуть. Альбину на богоугодное дело его высокопреосвященство, само собой, не взял.

– Что-то случилось? – Левий щедро одарил крылатую паству крошками и улыбнулся.

– Случилось?

– Вы выглядите встревоженным. Хотите шадди?

– Не откажусь. Если вы не заняты… Сам не знаю, зачем приехал. Это было какое-то наваждение… Я опомнился в седле, у Ружского дворца, и решил, что еду к вам.

– Мои покойные собратья сочли бы вас одержимым, а меня – чернокнижником. Не желаете покормить птиц? Это смешит и успокаивает… Тот, кто определил голубя в символы ордена Милосердия, был преизрядным шутником или никогда не видел голубей. Невежество так трудно отличить от удачной шутки… Вы не находите?

– Не знаю, – пробормотал Эпинэ, глядя вниз на чистенькие светлые плиты. – Помните, что тут творилось в день коронации? Когда Альдо отдал Айнсмеллера толпе… Головы… Они кипели, как… как какой-то суп…

– Мои пансионеры напомнили вам о казни? Что-то общее есть… Лучше достаться черному льву, чем… голубиной стае. Одна память влечет за собой другую… Тело Альдо не может оставаться в часовне бесконечно. Я предлагаю предать его земле без пышности, но и без надругательства. По эсператистскому обряду, сочтя последние слова покойного бредом. Вы вправе принять такое решение?

– Думаю, что да. Да! Альдо нужно похоронить, только где? В Нохе он хотя бы в безопасности…

– Вы опасаетесь мародерства или мести?

– И того и другого. Айнсмеллера нужно было казнить, только это была не казнь! Альдо все делал не по-людски, даже когда не хотел зла…

– Я еще не встречал множащих зло ради него самого. Мои собратья любили рассуждать о подобном, обвиняя во всем Врага, только зло, как выходец, без зова порог не переступит. Его и зовут, будто пса. Кто – чтобы зайца принес, кто – чтоб соседа искусал. Альдо призвал целую свору, но отдавать мертвое тело на глумленье – лишь множить псов. Почему бы не вывезти покойного тайно и не похоронить, скажем, в Тарнике, написав на надгробии другое имя?

– Вы правы. – Мог бы и сам догадаться! И сделать, раз уж считался другом и назвался Проэмперадором. – Лучше не откладывать. Я пришлю солдат.

– Не нужно вводить их в искушение. И напоминать об убийстве тоже не стоит. Не смотрите на меня так. Вы достаточно знаете Карваля и лошадей, чтобы оценить картину, которую здесь застали. Даже если подпруга лопнула случайно… Карваль предан вам, но преданность не обязательно слепа. И не обязательно… исполнительна. Идемте пить шадди. Встречать закат – дурная примета.

2

Высоченная одинокая башня возникла то ли из ничего, то ли из ошалевшего летнего заката. Само собой, Жермон о ней слыхал; о ней слыхали все, но теперь сказка встала перед глазами. Поднялся ветер, заржала чья-то лошадь, и началось…

Докладывавший Кроунер заткнулся на полуслове и сложил указательный и безымянный палец, Арно остолбенел, Карсфорн схватился за эсперу, а Жермон – за трубу. Успей генерал подумать, он бы не наставил на призрак окуляр и не увидел бы изгрызенных непогодой камней и опускавшейся на верхнюю площадку хищной птицы. Ариго опустил трубу, морок отдалился, словно в самом деле был башней, но птицы не пропали. Они кружились над зубцами и наверняка орали, на закате птицы орут всегда.

– Посмотрите в трубу, Гэвин. Оно того стоит.

Начальник штаба трубу поднял, но эсперу не выпустил, так и застыл. Вышло смешно. Золотые холмы были полны теней, криков и ржания. Величие небес и земная суета, впечатляющее сочетание. И оскорбительное.

– Спокойно, – велел всем и себе Ариго. – Спокойно. Эту дуру видела куча народу… Столетиями видела, и ничего. Гэвин, приглядите за лагерем. Арно, Кроунер, за мной!

Он боялся, что башня исчезнет до того, как они выберутся из лагеря, но одинокий черный столб все еще ждал красное солнце. Ставший горячим ветер бил в лицо, снося лагерный гам к востоку, созревающие травы шли волнами, крутые холмы, близнецы кургана, что корпус миновал в полдень, казались островами в неведомом море. Жермон послал Барона в галоп, увлекая за собой спутников. Они стали бы хорошей мишенью, окажись поблизости чужаки, но Баваару можно было доверять. Словно в ответ, откуда-то выскочил разъезд, понесся рядом. Хороший солдат будет делать свое дело хоть в Закате!

Башня не приближалась и не отдалялась, солнце почти улеглось на древние зубцы, небо стало ровным и алым, будто поле герба. Только леопарда не хватало. Или молнии…

Жеребец поднапрягся и взлетел на вершину; Жермон набрал поводья, сдерживая не коня, а себя. Желание мчаться дальше, пока Барон может бежать, пока бьется сердце, становилось нестерпимым и непозволительным. Для генерала.

– Мы… мы разве… не скачем дальше?

– В Закат собрался?

– Да!

Шалая, блаженная улыбка. Глянуть бы сейчас на себя…

– Мы идем на помощь Маллэ, а это, Арно… Это просто запомни.

– Мой генерал…

– Теньент Савиньяк, спокойно!

Удержался бы он сам, если б не корпус и не война? Если б рядом не гарцевал Арно, не сопел Кроунер, не кружили помнящие свое дело «фульгаты»? Не удержался бы. Но командующие не гоняются за ветрами, они торчат на вершинах и смотрят в зрительные трубы. Жермон так и сделал и больше не отрывал взгляд от огромного алого шара. Он не взялся бы сказать, сколько это продолжалось, хотя вряд ли больше нескольких минут. Нет, солнце не зашло, оно просто погасло, как погас бы… маяк?! От алого полотнища уцелела лишь узкая полоса… Будто лента или маршальская перевязь. Маршалы Талига носят цвета королевы. Цвета Ариго… Катарина мертва, но перевязи еще долго будут алыми… Лет двадцать, не меньше.

Странная боль заставила стянуть перчатку. Жермон вгляделся и присвистнул. Запястье кровило, но как и когда он умудрился порезаться, генерал не помнил. В перевязке подобная ерунда не нуждалась, Ариго по-бергерски лизнул ранку и сунул руку во внутренний карман, пальцы сами нащупали вытащенный в Излом камешек, «утреннюю звезду», как назвал его Ойген. То ли счастливый – не убили же, то ли, наоборот, притянувший дурацкую пулю.

– Господин генерал, так что разрешите спросить. – Опомнившийся Кроунер уже истекал любопытством. – Че это было?

Чудо это было, но Кроунер хочет чего-то «умственного», чудо ему неинтересно.

– Академики говорят, оптическое явление.

– Ап-ти-чес-кое, – с наслаждением повторил новое слово разведчик. – Ап-ти-чес-кое, значит, а ведь начнут: морок, морок… Балбесы!

3

Серьезных разговоров Марсель не начинал никогда. За него это делали беременевшие за какими-то кошками любовницы и сидящие на мели однокорытники. Даже представить, как ты подходишь к приличному человеку и принимаешься на него наседать, было противно, но куда деваться? Рожу требовалось разъяснить, и Марсель небрежно спросил:

– Что ты видел в этом тазу?

– То, что когда-то было, – вяло откликнулся Алва. Он лежал на спине и глядел на луну. Пахло дымом от охранных костров и чем-то горным, то ли травами, то ли какой-то особенной водой.

– Оно хоть стоит того, чтоб на него смотреть?

– Оно впечатляет, но ты был бы недоволен. Тебе нравятся цветочницы и собаки.

– А тебе показали золотарей и кошек? Если кошек, я не против, хоть они и портят папенькины клумбы… Собаки, кстати, тоже. Лично я видел Рожу, и она мне опять не понравилась…

– Ты видел?! – Алва рывком перевернулся на живот. По крайней мере, он был здоров. – Что именно?

– Говорю же, Рожу. Гальтарскую, я про нее сорок раз рассказывал. Она вылезла из облаков и заблестела. Облака были красные и довольно противные, но держались в алтаре. От него только ребра, или как это дело геометры называют, и остались, вот в них и клубилось. Рокэ, ты только и делаешь, что пугаешь и темнишь, теперь, будь добр, объясни. Мне эта маска не нравится, и я не желаю на нее лишний раз любоваться. Да, на всякий случай, я за тобой лез и лезть буду, даже если мне покажут четыре Рожи…

– Рожа предпочитает тебя. Ее не видели ни я, ни Гарра, ни Шелиах…

– Это чудище зовут Шелиах? Не прошло и двух месяцев, как ты его представил.

– Его зовут длиннее, но нам хватит и Шелиаха. Гарра смотрит в глаза Бакры всю жизнь, я – второй раз, ты и Шелиах – первый. В прошлый раз со мной был Окделл, этот упал в обморок.

– Значит, я был прав, – удовлетворенно произнес Марсель, – от этого падают… Что видел Окделл?

– Тогда я решил, что мы оба видели Леворукого. Теперь я в этом не уверен… В любом случае, придя в себя, Окделл ничего не мог вспомнить. Гарра всю жизнь видит какие-то тени и читает по ним будущее. Или думает, что читает. Создания бакранского царства Премудрая не разглядела, правда, колдовала она тогда на плохоньком алтаре в Полваре, а не у священной горы. Здесь у нее дела пошли лучше. Догадаться, что бириссцы по весне попробуют отыграться, можно было и без Премудрой, но старуха сказала, что Бакра им не позволит. Он и не позволил – самых непримиримых завалило прямо на месте их сходки, уцелевшие раскаялись и поползли служить Лисенку. Теперь она вновь узрела обвалы и считает, что они опять начнутся. Шелиаху показали молнии над Агарисом, ему понравилось.

– А ты что видел?

– Гальбрэ. Сперва живую, затем – мертвую… Озера только что родились и смотрели на луну, а она смотрела на них. Я едва не поверил в ночь, и тут ты крикнул про Рожу.

– Извини.

– Вряд ли я бы увидел что-то еще. Меня, как и Шелиаха, занимает «скверна». Старика вернуло в Агарис, меня занесло в Гальбрэ, жители которого что-то натворили…

– Возвели храм Леворукого, – припомнил рассказ Франчески Валме, – и решили отложиться от Гальтарской анаксии.

– Так говорят в Фельпе. Когда мы болтали на стене, я считал, что дело в мятеже и нарушенных клятвах, а Леворукого приплели для красоты позже – во времена птице-рыбо-дуры ни про него, ни про Создателя и речи не было. К наказанию за мятеж можно подтащить и Надор с Роксли, но с Врагом Мирабелла сделок уж точно не заключала… Так что обвалы обвалами, а скверна – скверной. Мориски грешат на Паону, я почти уверен в Олларии, но с Агарисом сомнений нет ни у них, ни у меня.

– Ты о крысах?

– В том числе. Были и другие признаки. Хорошо бы Альберт Алатский постарался и нашел магнуса Славы, тот должен знать не меньше Левия.

– Левий так много знает?

– Его не удивили мои припадки, потому что он видел похожие. Эсперадор Адриан унес в могилу немало, но скрыть свою болезнь не мог. У него были те же кровотечения, и началось тоже с мелочи. Левий в Багерлее оказался столь любезен, что отвел тюремщикам глаза, подсунув окровавленный кинжал, но, выставив Эпинэ, рассказал, что меня ждет через несколько лет. Я управился за пару месяцев… Или я слабей эсперадора, или в Олларии грязней, чем в Агарисе, но крысы пока на месте. Впрочем, они могли уйти из-за смерти Адриана, а я пока что не умирал.

– Ты в этом уверен? – брякнул Марсель и понял, что не так уж и шутит.

– Уверен. – Алва тоже не шутил. Кажется… – Либо смерть ничего в нас не меняет, что исключено, либо я жив.

– У Эпинэ тоже шла кровь, – вспомнил болтовню Коко Марсель. – И он несколько дней валялся без сознания… После Доры. То есть не совсем после Доры, сперва на него у Марианны напали «висельники». Она, знаешь ли, собиралась обменять тебя на Робера.

– Женщины держат за должников либо весь мир, либо себя. – Рокэ сел и потянулся за флягой. – Баронессе не стоило рисковать.

– Как сказать. Эпинэ она поймала, хоть и несколько иначе, чем собиралась. Теперь нам вряд ли светит что-то, кроме карт и закусок. Немного жаль… Не люблю оказываться прошлым.

– Хуже, если прошлое оказывается тобой. Тем, кого проклял Ринальди, не следовало оставлять потомства. Хорошо хоть Раканов больше нет.

– Ты уверен? Альдо не походил на монаха… Или бастарды не считаются?

– По гальтарским законам считаются, но известный тебе молодой человек в лучшем для него случае вел род от маршала Придда.

– Так ему и надо. Этот Шелиах уже все видел или ты его и дальше потащишь?

– До Барсовых Врат. Он узнал достаточно, но толку мало. Паону мориски в любом случае разнесут. По их мнению, это должен был сделать я еще года три назад.

– Ну и сделал бы.

– Я служил Фердинанду и слишком много думал о своей персоне, а проклятье принадлежит не только потомкам Беатрисы и Лорио. Судей у Ринальди было много, и все сказали «виновен». Очень похоже, что зря.

Глава 4

Талиг. Придда

400 год К.С. 2-й день Летних Ветров

1

Сегодня корпус будет драться. Сегодня. Скоро. Совсем скоро. Над тем, откуда взялось это знание, Ариго голову не ломал, просто всякий раз, когда колонна выходила из очередной рощи на открытое пространство, генерал внутренне подтягивался. До Ойленфурта оставалось часов шесть пути, в другое время они бы оказались у городских ворот задолго до заката, но сейчас торопиться следовало с оглядкой, да и входить в город было без надобности. Корпус спешил на помощь Маллэ, в свою очередь выручавшему остатки гарнизона, а генерала еще требовалось найти.

В зеленой стене замелькали светлые прорехи, и с утра ехавший чуть ли не с разведчиками Жермон придержал Барона. Минута, другая… Чего Баваар тянет? Фыркнул, звякнул железом неутомимый – а другого бы Ойген не подарил – жеребец, и тут же отмахнулся от чего-то летучего и жужжащего Арно.

– Овода не поделили? – пошутил Жермон. Арно радостно рассмеялся.

Обещанный на закате ветер вовсю трепал кроны, но внизу было почти тихо. Чего они там возятся, куда пропали? Генерал прождал четверть вечности, когда из перелеска вынырнули шустрые фигуры. «Фульгаты». Наконец-то! Ариго чуть прищурился, разбирая сигнал. Да, «Чужих не видно».

«Не видно чужих»… «Не видно…» Нет их тут, ясно?

– Карсфорна ко мне! И Лецке… – А зачем? Ведь все спокойно. Или господину командующему после вчерашнего везде призраки чудятся? Призраки и Павсании.

Один из разведчиков, оставив товарищей, галопом понесся навстречу начальству. Не видно чужих, говорите? Ну-ну! Кто-то из свитских протяжно присвистнул. Жермон обернулся. Молчат и смотрят. Напряжение дождем проливалось на застывшую кавалькаду, пробирая каждого офицера до костей. Так бывает перед боем, но ведь пока ничего не ясно. Точно, башня. Видели все, дергаются тоже все.

«Фульгат» уже рядом. Капрал-марагонец, друг и соперник Кроунера. На первый взгляд цел и свеж, следов схватки не видать ни на всаднике, ни на его буланой. Помнится, кусачей…

– Господин генерал, чисто! Тут чисто, но дальше, за холмами, – стрельба, и много. То залпами, то так, вразнобой. Пушек не слышно.

– Далеко?

– Полчаса, если прямо. Дальше мы дорогу не проверяли.

Стрельба, значит, и много… Это вам не мираж и даже не обозная колея.

– Скорей всего, господа, это именно то, о чем доносил Маллэ, – попытка вывести гарнизон из осажденного Ойленфурта.

И так ли важно, пробиваются еще туда или уже оттуда. Бой в разгаре, так что успеваем… На этот раз успеваем. Вряд ли дриксенский западный корпус тут весь; будь так, были бы слышны пушки. Кесарцы крупными силами без артиллерии ходить не любят, и правильно делают. Артиллерия – это полезно, но воюют и без нее… Три тысячи хороших кавалеристов способны на многое, особенно если подобраться поближе.

– Дриксы? Где? Сколько?

Карсфорн недоволен. Ну, на то он и начальник штаба, чтобы бурчать, уточнять и удерживать.

– Терпение, Гэвин. Скоро узнаем и попробуем преподнести «гусям» сюрприз. Не все же нам удивляться, пора и удивлять. Капрал, возвращайся к своим. Передай – смотреть лучше! Еще лучше. Обнаружите хоть ежа, немедленно сообщайте. Гэвин, отправьте дополнительные разъезды на фланги. Возможны неожиданные и не очень желанные встречи. И не говорите мне об остор… об артиллерии.

2

Первым спрыгнул с лошади генерал, но вторым был Арно, не отставший от начальства, несмотря на все происки кустарника, в который они въехали. Ветки так и норовили ткнуть в глаз или накормить гусеницами, но с наблюдательным пунктом Ариго угадал – из зарослей открывался отличный вид на разворачивающееся в полухорне действо. Им все-таки удалось незаметно подкрасться! Кто бы сомневался, но не теньент Савиньяк! Вчерашний закат не мог не предвещать удачи, а значит, погони!

Тысячи четыре талигойцев в мундирах разных полков, в большинстве своем пехота, о подкравшейся удаче еще не знали и пытались унести ноги от наседавших дриксов. Получалось, мягко говоря, не очень. «Гуси» – на первый взгляд до полка легкоконных, но на дальнем фланге тоже что-то мелькало – висели у отступающих на плечах, норовя отгрызть от общей кучи самых нерасторопных.

Отбиваясь от обнаглевших преследователей, отступающие успешно преодолели обширный луг и… ткнулись в скрытый зарослями овраг. Не торский, вестимо, но с ходу не перейдешь. Пришлось развернуться вдоль кромки и оборотиться к дриксам. Стрельба затрещала с удвоенной силой, плотный огонь пришелся кесарским кавалеристам не по нраву, и они откатились, ожидая приотставшую пехоту. Та как раз объявилась на противоположном конце луга. И четверти часа не пройдет, как доберется до оврага… Нет, все же побольше! То ли «гуси» устали, гоняясь с утра за фрошерами, то ли уже наклевались свинцового гороха, но в драку они особо не рвались. В лес за талигойцами они бы вряд ли полезли, но овраг не оставил выбора ни синим, ни черно-белым.

– Молодцы, держатся, – пробормотал проломившийся сквозь заросли Лецке. – Кажется, Второй Марагонский…

– А за ними – мушкетеры из Манро, – не оборачиваясь, согласился генерал. – Стояли как раз в Ойленфурте. Что ж, господа, положение ясное… Яснее не бывает. Прорыв состоялся, и «гуси» преследуют тех, кто вырвался. Арно, разведчики не вернулись?

– Нет, мой генерал. Разрешите, я их найду… – А где их искать, кошек закатных?! Тьфу, да вот же они! – Прошу простить, разведчики появились, справа, в лощине…

Даже самый боевой генерал не дерется сам. Разве что влипнет, как влипали в начале Двадцатилетней. Такого нам не надо, но торчать в адъютантах хоть бы и у Ариго, когда люди дерутся?! Спасибо зануде-бергеру, удружил так удружил! И ведь хотел как лучше, бергеры всегда хотят как лучше, даже предлагая пива…

– Мой генерал, от Баваара!

Доклад Арно разбирал издали, изо всех сил напрягая слух, – ну не место теньенту среди полковников, особенно если одного из них зовут Карсфорн. Тем не менее понять получилось почти все. Никаких скрытых резервов и засадных сил поблизости не нашлось, «гуси», наседающие на полуокруженного противника, тысяч семь – это все, с чем придется иметь дело.

Решение лежало на поверхности, очевидное, как шмякнувшаяся на рукав гусеница. Если ударить решительно, всем корпусом, силы уравняются, зато на стороне Талига будет внезапность. Хорошо, что корпус сейчас сам по себе! Ариго – не то что его паркетные братцы, всегда ввязывался в драку, и удача его не бросала. Сам под выстрелы генерал без нужды, само собой, не полезет, но других-то должен отпустить! Нельзя же так и дальше… Не война, а танцы какие-то! Только вокруг Доннервальда три недели крутились, как лиса вокруг курятника, и без толку – Бруно отвлекаться не желал, так впустую ноги себе и лошадям и били…

– Мой генерал! Срочно…

– Кроунер? Давай, выкладывай.

– Так что капитан велели доложить дис-по-зи-цию! Дальше к северу еще один бой. Кто – не разберешь, но ар-тил-лерий-скую ко-но-на-ду вовсю слыхать!

Вот вам и пушки! Значит, кого-то из отступавших дриксам отрезать все-таки удалось…

3

Жермон не удивился. И менять ничего не стал. Сложившийся еще на марше план подходил к новостям, как старый сапог к разносившей его ноге.

– Так, господа, начинаем. Лецке, их кавалерия к нам спиной, вот и атакуйте. Немедленно. И мне обязательно нужны пленные.

– Понял. – И так настроенный на лихую атаку полковник бросился к коню.

Ариго привычно подкрутил усы и оглядел всхолмленную долинку. Да, все сходится. И кто сказал, что смотреть в закат – дурная примета? Дурная примета – наступать на ежей… И еще делать то, в чем не уверен!

– Арно!

– Да, мой генерал! – Малыш просиял и тут же нахмурился. Как же оно знакомо и понятно: «Бой – это отлично, но я останусь сзади, при генерале, – это ужасно». Не останешься.

– Приказ полку Придда – обойти рощицу, что справа от нас, и ударить на пехоту с тыла. Драгунам пройти рощей и поддержать атаку огнем. Относительно пленных – это и к Придду тоже относится. Доложите… о результатах атаки.

4

Придд сегодня шел последним, его головной эскадрон был уже недалеко, и Арно погнал Кана навстречу. «Доложить о результатах атаки»… Оставшийся в ставке регента Понси и тот бы понял, что приказ не случаен. Ну и пусть! Атака, по крайней мере, будет настоящей, а с Заразой лобызаться никто не заставляет. Передал – и к драгунам, хотя у «спрутов», пожалуй, будет пожарче… Можно и задержаться. Если все станут ходить в бой только в обществе закадычных друзей, войнам конец, так почему бы не глянуть на господина полковника в деле? Разговоры разговорами, ордена орденами… Хорошо, Райнштайнер мыслей не слышит, вот бы разнуделся… И по делу – нечего голову перед дракой «спрутами» забивать, мозги слипнутся!

Значит, обойти перелесок и ударить с тыла, а драгунам двинуть напрямик и вести огонь с фланга. Все понятно, все четко. Хорошее дельце наклевывается, и денек славный, сухой денек, звонкий, для кавалерийской атаки самое то! А вот и наш красавец. На маршальском мориске да по степи…

Валентин со своим распрекрасным Гирке молча рысили впереди своих людей. Интересно, как эти двое уживаются – один командует, другой при сем присутствует? Странно как-то… А вот и драгунский капитан, чей эскадрон следует вместе со «спрутами». Удачно вышло.

– Господа, приказ генерала Ариго.

Придд с Гирке выслушали спокойно, зато драгун разволновался:

– Что за роща, теньент? Я там своих остолопов не растеряю?

Тьфу ты, кляча твоя несусветная, откуда мне знать, как чьи-то «остолопы» себя среди деревьев чувствуют?!

– Господин капитан, роща не слишком большая и не похоже, чтобы излишне дремучая. В любом случае, раз генерал Ариго отдал такой приказ, значит, вашим людям это по силам.

М-да… Не слишком ли нагло вышло? Капитан, похоже, думает, что слишком. Ну так нечего чушь нести! Ариго не Манрик, куда не надо не отправит. Подойдем к роще, увидим на месте. И кто виноват, если твои драгуны в четырех вязах запутаются?

Драгун обиделся и отъехал. Не хочет препираться с теньентом, с генеральским адъютантом или с Савиньяком? Умеют же некоторые дуться на ровном месте. Если в роще справится, нужно доложить про него отдельно, пусть за ушком почешут. Если они все справятся…

Колонна быстрой рысью шла навстречу мушкетной трескотне. Деловито шла, уверенно. Гирке – отменный полковник, это ясно. Гирке командует, Валентин не мешает? Валентин командует, Гирке исправляет? Может, и так, они ведь еще и родичи. Не слишком близкие, но сестра Валентина вышла за Гирке. А вторая была замужем за Борном…

– Подходим. – Валентин. Совсем не волнуется или делает вид? Хотя для него это не первый бой – на Языке было пожарче. Язык, Доннервальд, теперь вот Ойленфурт… И везде дриксы добиваются своего, а фок Варзов только ноги поджимает.

Роща совсем близко, капитан машет рукой, его драгуны сыплются с седел и всей толпой двигают под густую сень неведомых дерев. И тут же ветер доносит кавалерийский горн. «В атаку!»

– Лецке пошел, – замечает Гирке. Будто не о сражении говорит, а о погоде.

– Разворачивайте эскадроны. Я посмотрю, что там за поле… Савиньяк, вы со мной?

А то нет?!

– Само собой, полковник.

Пришпорили коней. Добрались до первых деревьев, спешились, цепляясь амуницией за кусты, полезли вперед. Спугнули целое стадо лягушат, те брызнули в стороны не хуже картечи. Лягушачья картечь. Смешно, но с Валентином, пожалуй, посмеешься…

Кусты кончились сразу, дальше тянулся золотистый от солнца и каких-то цветочков луг. Вражеская пехота уже прошла и даже успела развернуться в две линии, вторая маячила где-то в пяти-шести сотнях бье. Начавшаяся атака вынудила «гусей» приостановиться, не добравшись до талигойских позиций. Эскадроны Гирке, обогнув рощу, выйдут дриксам прямо в тыл, Ариго рассчитал время верно. Только у Ариго корпус, а не армия. Корпус, да и то небольшой.

– Как вам место для атаки? Вроде бы чисто…

– Признаться, я опасался каких-нибудь препятствий, что могли бы нас задержать. – А вот тот болван, что завел пехоту к оврагу, небось не опасался! Просто пятился.

– Слева к лесу прижиматься не надо, там между полем и рощей овраг. Зато здесь – пройдем, и быстро.

– Я с вами согласен.

Согласен он! Можно подумать, они Веннена собрались обсуждать или этого кошачьего Барботту!

– А вы, полковник, где будете во время атаки? Если я правильно понял генерала Ариго, мое место – рядом с вами.

– В первом эскадроне, теньент.

Выяснить, что станет делать первый эскадрон, Арно не успел, они как раз вышли к своим лошадям, где уже болтался Гирке, причем не один.

– Все готово, можем начинать. Как поле?

– Ровно и чисто. Дриксы в шестистах бье. Эскадрону, что пойдет на левом фланге, лучше держаться подальше от леса.

– Вам понятно, господа?

Господа кивками подтвердили, что понятно. У Приддов и офицеры такие же… заразы! Лилового больше не носят, а все равно «спруты».

– Господа, вперед, – отдал наконец приказ Валентин, и капитаны сорвались в галоп. Капитаны, не полковник.

Первый эскадрон первым в бой, само собой, не пошел. Пришлось торчать на месте и наблюдать безупречную кавалерийскую атаку по безупречной же местности. Удовольствия чужое совершенство не доставляло, но Арно добросовестно запоминал подробности. На однокорытника он не взглянул. Ни разу.

Люди рубились, «спруты» взирали. Резерв, резерв… до самого конца боя, что ли? Оказалось, не до конца. Всадник – Реми Варден – подлетел галопом, переводя дух, прокричал: «Наши ударили навстречу!» – и умчался.

Гирке с Валентином переглянулись. Слова у этой пары были не в чести.

– Теньент? – полувопросительно буркнул Гирке.

– У меня приказ: доложить о результатах атаки. Пока этого результата нет, я – с вами.

– Хорошо. Пистолеты только проверьте.

Вот спасибо, сам бы не догадался!

– Галопом. Вперед!

Никаких тебе «Храни-Создатель-Талигов!»… Да и к чему оно? Не Кадела! Это еще не Кадела…

Глава 5

Талиг. Придда

400 год К.С. 2-й день Летних Ветров

1

Кавалеристы Лецке разворачивались для атаки. Генералу Ариго нечасто доводилось рассматривать поле боя вот так – в подробностях и с безопасного расстояния. В Торке с горки особо не покомандуешь, в Торке лезешь в драку сам, и насколько же это проще!

Холмик для наблюдения попался удачный, с него Жермон видел все. Видел, как чуть левее облюбованной высоты Лецке двинулся рысью на дриксенских легкоконных. Те, обнаружив в тылу чужую кавалерию, в растерянности пребывали недолго – несколько минут суетливых перестроений, и разбившиеся на мелкие группы «гуси» уже сами идут вперед. С очевидными намерениями устроить «карусель» вокруг более тяжелых противников, закрутить их, замедлив, а то и сорвав атаку. Правильное решение. На первый взгляд, а второго у дриксов быть не должно.

За спиной уже почти рванувшихся друг на друга кавалеристов готовилась к столкновению пехота – «гуси» неспешным шагом надвигались на прижатых к оврагу врагов, то ли не замечая возникшую на фланге суматоху, то ли не придавая ей серьезного значения. Выйти на дистанцию удара кесарцы не успели: пропели трубы, и, обогнув тянувшуюся вдоль поля рощу, на сцену вышел полк Придда. Из самóй рощи тут же затрещали выстрелы, над деревьями поплыли серые дымные облачка – крайний левый батальон дриксов угодил под огонь. Вот теперь, голубчики, вы задумаетесь всерьез. Так и есть – наступление остановилось.

Зрительная труба приближала дальний край поля, где дриксенская кавалерия правого фланга, оставив в покое талигойцев у оврага, разворачивалась на помощь своим. Ну-ну…

– Пока все идет неплохо, – почти одобрил Карсфорн.

– Не сглазьте.

Нанести превосходящими силами удар отступающим и сбросить их вниз дриксы не успели, преимущество в кавалерии перешло к талигойцам, инициатива – тоже. Жаль, не было ни времени, ни возможности сговориться с марагонцами о согласованных действиях. Но офицеры в полку должны быть дельные, раз уж довели сюда не спасающуюся толпу, а боевые части.

Будто отвечая, из черно-белых рядов донесся знакомый сигнал, и в центре взвилось знамя с «Победителем дракона» – марагонцы все поняли правильно.

2

Кан мчался голова в голову с полковничьим чалым. Где носило Валентина, Арно не волновало – полк Придда ведет Гирке, значит, с ним идти в бой и о нем докладывать после боя, а о чем докладывать – будет! И здесь, и в Тарме.

Первый эскадрон двинулся с места последним, зато туда, где был нужней всего. Справа талигойцы уже схлестнулись с кинувшимися на помощь своей пехоте дриксенскими драгунами. Гирке пронесся мимо – его «гуси» были уже рядом. Много. Слетелись, да?!

Кан и чалый ворвались в схватку бок о бок. Полковник с ходу разрядил в кого-то пистолет, Арно сдержался – заряженное оружие еще пригодится… Сминая разбегавшихся одиночек, они проскочили между двух групп «крашеных». Блеснуло. Арно живо поднял жеребца на дыбы. Умница Кан не только послушно вскинулся, но и повернулся – сам! – на задних ногах, уходя сразу от нескольких пик. Чуть было не напоролся… И ведь знал же! Ничего, привыкнем.

Едва жеребец опустился, Арно бросил левую руку к ольстре. Выстрел – и намеченный пикинер, сложившись вдвое, оседает, ломая строй. Сбоку визжит и падает под ударами пик лошадь – кто-то не смог вовремя остановиться. За спинами дриксов – взрыв криков. Сквозь резкие чужие слова пробивается привычное «Тали-и-и-и-г!»… Привстать на стременах, увидеть за чужими синими и серыми мундирами родные, черно-белые… Значит, первую линию уже прорвали!

– Направо, направо бери!

Командир эскадрона. Размахивает шпагой, собирая рассыпавшихся вояк. За спиной офицера из дымного облака выныривают двое синих. Арно изворачивается, не выпуская шпаги, вытягивает пистолет, висящий у седла справа… Есть, но пикинеры внезапно бросаются в атаку. Тьфу ты, кляча несусветная! Осадить Кана, не целясь выпалить в надвигающуюся шеренгу… Отдача привычно дергает руку, и тут болью отзывается бок, а небо кувыркается. Кувыркается и темнеет, звуки боя пропадают и тут же вновь врываются в уши… Возвращается и свет, вместе с прущими вперед враз выросшими дриксами.

3

Схватка получалась классической. Как в Двадцатилетнюю, когда чисто конные корпуса были делом обычным. Что-то похожее делал, охотясь за Пеллотом, Рене Эпинэ, только он никого не выручал, да и Талиг тогда уже оправился. Войну переломили в другом месте. В нескольких местах.

– Баваар. Нужно проскочить к марагонцам. Тащите сюда кого-нибудь потолковей из офицеров.

– Слушаюсь.

Странно у них выходит. Объединенные силы Маллэ и гарнизона Ойленфурта должны быть гораздо больше. Авангард? Тогда остальные там, где пушки, а дриксенский генерал рехнулся и раздробил силы, желая поспеть всюду? Рехнувшийся дрикс, ха… Скорее уж наоборот, раздроблены ойленфуртцы, и теперь их добивают по частям.

– Жермон, вы разрешали Савиньяку остаться у Придда?

– Я велел ему доложить о результатах.

– Вы понимаете, что он пошел в бой?

– Само собой, Гэвин. Парень – торский офицер, я не собираюсь таскать его в ольстре.

– Но разве его перевод в адъютанты не означает, что…

– Означает. Арно – Савиньяк, хоть пока и мелкий. Пусть посмотрит на войну и снизу, и сверху. И на своего однокорытника заодно. Да успокойтесь вы. Ничего с обалдуем не случится. С ним – нет…

4

«Выбили из седла!» Мысль еще доходила до сознания, а тело уже действовало: перекатиться подальше, встать, оглядеться. И тут же вновь нырнуть вниз – синий «гусь», похоже, тот самый, что ссадил теньента с седла, вознамерился довести дело до конца. Тяжелый мушкетный приклад пронесся над самой макушкой, удержись на голове шляпа, точно б снесло. Времени для нового замаха Арно противнику не оставил: не вставая на ноги, лишь опершись свободной рукой о землю, теньент бросил тело в низкий длинный выпад. Проткнув мундирное сукно, клинок почти без сопротивления вошел в живот, и смертельно раненный мушкетер повалился на своего убийцу.

Где-то совсем близко лязгала сталь, в несколько голосов что-то проорали. Всё потом… Сейчас вот этот… «синий». Арно выскользнул из-под умирающего, не дав придавить себя к земле, и торопливо завертел головой. Ура, пикинеры теперь перли не прямо на него, а куда-то влево, к лощине на краю леса. Справа конники Придда, объединившись с пехотой, разгоняли изрядную «гусиную» компанию, в самой гуще мелькнул и скрылся знакомый серый мориск. Далековато… Зато совсем рядом обнаружились капрал-кавалерист, тоже спешенный, и пара вражеских трупов. Трупы молчали, капрал ругался за троих – его палаш не пережил схватки. Незадачливому рубаке осталось плеваться и прикидывать, сойдет ли трофейный мушкет за дубину. Арно завертел головой, отчаянно боясь увидеть лежащего Кана. Затошнило, по щеке наискось помчался муравьиный табун, но мертвого или умирающего жеребца нигде не было. Ускакал, кляча несусветная… Ничего, отыщется!

Приходить в себя было некогда. Новая волна рукопашной, захлестнув с десяток оторвавшихся от своих марагонцев, докатилась до них с капралом. Свои и чужие вперемежку вывалились из проутюженной лощины, и Арно придвинулся к соседу, ловя момент для атаки. Двух верзил, намертво вцепившихся друг в друга, теньент предоставил самим себе, но в паре шагов слева оседал, зажимая руками рассеченное лицо, черно-белый марагонец. Арно бросился на победителя.

5

«Гуси» проиграли. Уцелевшие кто разбегался по округе, кто отступал, сохраняя подобие порядка – Жермон видел, как один батальон прорвался под огнем драгун самым краем рощи, – а те, кому не посчастливилось… Больше в Марагоне они воевать не будут, и это хорошо.

– Дальше, капитан. Генерала вы потеряли ночью?

– Утром. «Гуси» нас вроде бы отпустили, но живо опомнились… Быстрее, чем нам бы хотелось. Мы, честно говоря, не ждали от них столь усердного преследования. Город они осаждали без особого рвения, мы рассчитывали, что и тут поосторожничают. Ошиблись.

…Марагонцы шли в арьергарде, им все шишки и достались. Легкоконные вместе с драгунами висели на плечах, а стоило чуть остановиться, подтягивалась пехота.

– До вечера дотянули бы. – Усталый капитан не храбрился, говорил как думал. – Дотянули бы точно, но людей бы полегло… Да и овраг этот… Хотели обойти – не пустили, стервецы, пришлось напрямую. А батальон, который с «Дубовым» остался… Их, считай, похоронили.

– С «Дубовым»?

– Прошу простить… Капитан Ластерхавт-увер-Никш заменил раненого полковника Генца. Остался прикрывать наш отход, с ним человек шестьсот было.

– На севере, артиллерия, – это они?

– Больше некому.

Опять «Дубовый Хорст», вот ведь встреча! Несладко ему сейчас приходится… А уж тем, кто при нем!

– Придда, Гирке, Лецке – ко мне. И Баваара.

6

Последний противник Арно, получивший удар в грудь лейтенант-пехотинец, уже затих. Костлявое лицо казалось маской, рука сжимала рукоять бесполезной шпаги. Хозяину она не помогла, а пистолета у дрикса не оказалось. С Фельсенбургом так легко управиться не получилось бы. И вообще стало бы жалко… потом. А так если кому и придется жалеть, то Вальдесу.

– Ваша лошадь, Савиньяк.

Валентин. Закопченный, встрепанный, мундир располосован. Все как у человека, кроме физиономии. С такой только Арамоне врать или… дознавателям в Багерлее?

– Спасибо. Один «крашеный» меня таки ссадил.

– Полагаю, эта ошибка стала для него роковой.

– Да, – подтвердил Арно. – Что мне доложить генералу?

– Атака, как вы видите, оказалась успешной. Потери небольшие. Точно подсчитаем чуть позже. Марагонцы быстро разобрались, что к чему, и помогли нам, ударив навстречу. Если вас не затруднит, доставьте к генералу двоих пленных. Капитан и лейтенант, больше офицеров взять не удалось. В ожидании приказа мы соберем эскадроны и будем готовы к дальнейшим действиям. Надеемся уложиться в полчаса. Вам помочь?

– Нет, – отрезал Арно и вдруг добавил: – Я, конечно, расшибся, но сесть на лошадь в состоянии.

После падения немного кружилась голова, а бок явно не радовался знакомству с дриксенским прикладом, так что вскочить в седло, едва коснувшись стремени, не вышло. А, ладно, влез и влез. К седлу был аккуратно приторочен плащ, и если бы только он. К плащу прилагалась шляпа! Вот ведь… Зар-раза. Арно немедленно нахлобучил возвращенную собственность.

– Удачи, господин полковник. – Теньент в достойном самого плюмажного из маршалов жесте поднес руку к шляпе. – Я доложу генералу, что вы сделали все, что было в ваших силах.

– Благодарю вас, теньент. – Перецеремонить Придда если кому и удастся, то уж точно не Савиньяку! – Счастливого пути.

А вот развернуть Кана с тем блеском, которого пол-лета добивался Эмиль, Арно удалось. Шляпа… Что значит шляпа в сравнении с первой приличной победой кампании?! И с тем, что… ошибки могут быть лучше правоты, если правота эта подлая.

Глава 6

Бергмарк. Агмштадт. Талиг. Надор. Найтон

400 год К.С. 3—4-й день Летних Ветров

1

Вольфганг-Иоганн, правитель Горной марки, был храбр, надежен, любопытен, в меру начитан и без меры суеверен. Верный союзник, заядлый охотник и отменный кулачный боец, он мог бы при ином раскладе стать отличным полковником или сносным генералом. Разница между маркграфом и тем же Айхенвальдом заключалась в том, что маркграфу Лионель командовать своими основными силами не доверил бы. Что до политики, то в обычные годы Вольфганг-Иоганн смотрел на нее, как на погоду. Когда идет дождь, охота не в радость, когда Талиг думает о мире, хорошо не повоюешь. Обидно, конечно, но куда деваться… Нынешний год обычным не был, и маркграф, узнав о перемирии, и не подумал спорить – Излом есть Излом. Если это дошло до Хайнриха, Горная марка и подавно завяжет ножны до будущей весны. Бергер из вежливости пробежал глазами договор, поставил подпись, и началось. Друг и соратник жаждал знать все! Не о соглашении и даже не о Хайнрихе – о том, как били варитов. Лионель слишком поздно вспомнил, что маркграф пишет нечто вроде военного трактата. Пишет и никому не показывает.

Когда Северная армия, повторно «разбив» Фридриха у Ор-Гаролис, «перешла» границу Гаунау, окна стали синими, а Савиньяк не охрип лишь благодаря настоянному на горных травах вину. Выпито было изрядно, может быть, поэтому Лионель как вживую увидел разбухающие от талой воды ручьи и вдруг понял, что закончившаяся весна стала самой счастливой в его жизни.

– Второго Весенних Волн мы были на подходах к городу. – Вновь проходить былыми дорогами, если ты на них ни разу не ошибся, приятно. – Серьезных укреплений в Альте-Вюнцель не имелось, граница считалась мирной, но старые стены уцелели. Горожане спешно закрыли ворота, стали ждать. Я не спешил – три дня армия двигалась достаточно шустро, можно было и отдохнуть. Место для лагеря я выбирал с учетом будущей битвы. К вечеру лагерь разбили, отставшие части и обозы подходили всю ночь. Наутро я отправил к городским властям парламентеров с требованием явиться на переговоры. «Фульгаты» тем временем прочесывали окрестности – и перехватывали гонцов.

Во второй половине дня городская делегация явилась в лагерь. В обмен на отказ от штурма и последующего грабежа я предложил им выплатить контрибуцию и предоставить припасы вместе с повозками и тягловой силой.

– Правильно! – одобрил маркграф и сделал пару пометок. – Ждать врага лучше натощак, добыча отвлекает и развращает. Что ответили вариты?

– Они ждали появления своих армий и принялись выгадывать время. Обещали поднатужиться и все собрать, дайте нам, мол, дня четыре. Получили три и отбыли, прося Создателя о скорейшем подходе помощи.

Бергер расхохотался, Савиньяк негромко кашлянул, в окно заглянула пожилая, но еще бодрая луна. Проклятье, все это, вплоть до последнего чиха, придется расписывать для Рудольфа. То есть для фок Варзов, потому что с Фридриха станется отобрать у Бруно командование. При перевесе у дриксов Неистовый может обернуться для Вольфганга крупными неприятностями: старик за много лет привык к такому же старику, который если и прыгнет, то подстелив сено, и сено это всегда можно загодя обнаружить. В Надоре фок Варзов караулил бы Бруно у перевалов, не оглядываясь на Кадану… Фридрих мог бы добиться успеха.

Сквозняк донес о том, что двери на галерею открылись, сквозняк и легкие шаги. Супруге маркграфа стало скучно, а может, она вроде милейшего Бертрама считала разогретый ужин преступлением.

– Вы заставляете себя ждать. – Урфриду Лионель не видел со дня ее свадьбы. Старшая дочь Рудольфа была красивой невестой и стала очень красивой женой. – Заставляете себя ждать дам и, что гораздо хуже, оленину. Маршал, своему супругу я не удивляюсь, но вы же состоите в дружбе с Валмонами!

– Разговор тоже может стать пиром, сударыня! – И хорошо, что этот пир прерван, говорить несколько часов подряд и не осипнуть могут только ликторы и церковники.

– Именно пиром, Фрида! – Вольфганг-Иоганн поднял измазанный чернилами палец. – И мы славно попировали! Ты думаешь, мы сидели за столом и пили вино? Нет, мы были по ту сторону гор! Я видел, как вариты прыгают в Изонис… И это в Весенние Скалы!

– Не сомневаюсь, что зрелище было захватывающим. Ты сказал?

– Фрида, днем раньше, днем позже. Это же ничего не меняет…

– Но помешало бы тебе вытрясать из гостя душу. Лионель, вы достаточно знаете бергеров. Они – лучшие из союзников, но у них есть несносная привычка. Бергер не сообщает новостей, пока не выжмет собеседника досуха, а Иоганн за вас только взялся.

– Самое главное он знает, – прогудел маркграф и потер смятое еще в юности ухо, – про Бруно и Ракана я отписал еще за перевал.

– Отцовский гонец, – покачала головкой Фрида, – последний отцовский гонец прибыл позже.

– Ну хорошо, хорошо… Зарезали королеву Катарину. Сынок Эгмонта отличился. Он у нее на свободе разгуливал, а таким место если не в Занхе, то в Багерлее!

– Сильвестр считал, что Занхой не начинают, а заканчивают. – Мятежник Борн застрелил маршала Савиньяка. Сын мятежника Окделла зарезал дочь Каролины Борн. Еще один замкнувшийся круг. Мать бы оценила, если б смогла стать равнодушной. Мать сейчас так часто вспоминается…

– Не знаю, как вы, маршал, но я огорчена. Как и отец. Последнее время Катарина вела себя очень достойно.

– Да, печально. – Лионель поцеловал Урфриде руку. – Сударыня, так вы говорите, нас ждут дамы и оленина?

2

Футляр для писем был обляпан незабудками и графскими коронами, как яйцо дурной курицы пометом. В коронах и незабудках был и кошелек. Аглая Кредон таки стала на старости лет графиней, и Луиза почувствовала себя дурой, круглой, неуклюжей и несчастной, будто в юности. А вот нечего было пускать сахарные слюни и пользоваться губернаторскими оказиями! Отписала Герарду с регентом, и хватит. Капитанша убрала нитки в корзинку и отправилась в столовую – первую в ее жизни устроенную по собственному вкусу, с горя устроенную и от безделья, но для себя. Маменька сочла бы, что в доме слишком много гераней и комнатных роз и слишком мало фарфоровых собачек и кружевных слюнявчиков. Маменька бы сказала… Луиза подошла к буфету и налила вина. В стакан. Себе. На ночь глядя. Она стояла у буфета и пила добытые верным пивоваром «Слезы возлюбленной». Назло пропавшей молодости и обосновавшейся наконец в графском замке престарелой бабочке. Бедные слуги господина Креденьи, бедные фамильные портреты, старинные шпалеры и портьеры без узоров, им теперь не жить!

Скрипнуло – достойная вдова воровато обернулась, но за предосудительным занятием ее застал Маршал. Котяра, где бы его ни носило, как-то узнавал, что буфет открыт, и являлся. Требовать свою настойку.

– Нет! – отрезала Луиза, поворачивая ключ.

– Мра! – сказал кот, став на дыбки и запуская когти в подол добротного, но скромного платья. – Мра! Хочу! Дай! Не могяу-у-у-у!

– Пьяница паршивый, – буркнула Луиза. – Ну какой ты, причеши тебя хорек, маршал? Так, капитанишка…

Оскорбленный кот покрутил задом и тяжело взлетел на шкафчик с тоже дареными тарелками. Теперь поганец засядет наверху и станет мстить, пытаясь зацепить лапой всех, кто пройдет мимо. Луиза прихватила недопитый стакан и вернулась к материнскому письму. Незабудки наивно голубели, совсем как на болотце. Сверху – цветочки, под ними – грязюка, в лучшем случае загубишь башмаки, в худшем утонешь… Женщина поджала губы не хуже покойной Мирабеллы и принялась срывать личные печати госпожи графини. Из футляра пахнýло розовым маслом. Маменька не забыла ничего, даже шелковую голубую ленточку с графской сосной, перехватившую письмо, которое начиналось тоже по-графски.

«Любезная дочирь, – раньше она все же писала «дарагая», – мой Муж и Супруг атлучился па гасударствиным дилам к асобе Регента Талига и на Ваше наглое письмо атвичаю я. Ваша затея пайти в услужение и ни слушать добрых саветав привила к таму што Вы папали в жалкую правинцыю и взяли прастанароднае имя. Вы ни кагда ни чиво ни делали дастойна и пазорили нашу фамилию. Ваш преест в КРЕДЕНЬИ нижылатилен. Мой Муж и Супруг апридилит Вам садиржание, но Вы ни будите раскрывать свае имя и хвалитца радством са значитильными пирсонами. У афицераф каторые приижжают в наш замок плахое мнение о Вашем пакойнам муже. У ниво плахая рипутацыя его ни принимали в парядачнам опщистве. Он пазорит нашу фамилию. Патаму аткрыто принемать мы можим аднаво Герарда каторый благадаря маиму знакомству с герцагам Алва кеналийский барон. Мы палучаим письма ат Герарда он састаит при асобе Маршала Савиньяка. Мой Муж и Супруг думаит падать прашение, штобы Герарда сделали наследникам титула вместа волчий стаи радни. Для этава Герард ни должен иметь дела с измениками. Ваша служба придавшим нашиво добраво Фердинанда Манрикам а патом узорпатару Ракану пазорит нашу фамилию. В благародных дамах все далжно быть прикрасно и лицо и фегура и туалеты и манеры. Вы дурны сабой и ни умеите адиватца и разгаваревать с кавалерами. Вы пазорите нашу фамилию и патаму ни далжны паивлятца в КРЕДЕНЬИ.

Селина пускай астаетца с Вами под чужым иминем. Ваша доч по вашей глупасти служыла кампанёнкай систры и дочири приступнека и ни может быть принета в нашем доме. Граф КРЕДЕНЬИ пазаботитца о ее приданам и женихе пожже патаму што он занят гасударствиными дилами. Амалия и Жюль уехали к Вашей систре Карлотте на васпитание. Ани будут абиспечины, но в КРЕДЕНЬИ им ни места.

Пасылаю Вам и Вашей дочири дваццать залатых талов но ни расчитывайте что я буду Вас садержать в роскаши.

Прибывающая к Вам в распалажении графиня Аглая-Амелия-Иоланта-Фелицыя КРЕДЕНЬИ. Писана в замке КРЕДЕНЬИ в сопственых апартаментах».

Луиза сосредоточенно перевязала письмо ленточкой и сунула в футляр, как в могилу. Прочь из «парядачнаво опщиства»! Глупо, но она едва не заплакала, хоть и не ждала иного после того, как переехала в особняк Алвы, оставив маменьку в мещанском предместье. Оскорбление было смертельным, зато теперь графиня Креденьи посрамила вдовую дуэнью. Предварительно вскрыв предназначенное «Мужу и Супругу» письмо. Мать вечно подслушивала и копалась в чужих вещах, но граф все равно на ней женился. Хотя сейчас все дыбом, будто при первом Франциске, в такие времена каких только свадеб не случается…

Вино Луиза допивать не стала, отнесла на кухню, где дожидался своего соуса кролик. Что ж, соус будет винным. Задержавшаяся кухарка весело выслушала пожелание и пообещала, что господин Гутенброд оближет пальчики. Луиза улыбнулась – она устала спорить с Найтоном, а Найтон уже выдал госпожу Карреж за пивовара… Пивовар – зять графини Креденьи! Роскошная месть, только опоздала «любезная дочирь» выскакивать замуж «назло маменьке» лет на двадцать.

Стакан в столовую Луиза вернула сама. Караулящий на шкафчике кот занес лапу, но женщина увернулась и постучалась к Селине. Тайн у дочки не водилось, но Луиза слишком хорошо помнила собственные распахивающиеся не ко времени двери.

– Мама? – Сэль уже собиралась ложиться, но лечь – еще не уснуть. – Что-то случилось?

– Все хорошо, – улыбнулась вдова капитана с «дурной рипутацыей». – Твоя бабушка вышла замуж за твоего дедушку и радуется. Она прислала нам двадцать таллов. Как ты смотришь, если мы пожертвуем их церкви?

– Конечно… Мама, это на дорогу? Мы должны ехать в Креденьи?

– А ты хочешь?

– Нет!

– Я тоже не хочу. Будем ждать Герарда здесь.

3

«Стих – своих – певец – наконец… Лист – свист… Вышине… вышине – мне!»

Он вспомнил все слащавые рифмы, придуманные графиней Ариго, вспомнил ее саму в темно-синем, почти черном бархате, маркизу Эр-При в алом и мать, самую молодую из троих. Две девочки сидели отдельно от дам, перед ними лежали похожие на уставших зеленых выдр венки, а слуги разносили бумагу и перья. Турнир поэтов в Гайярэ, затеянный хозяйкой дома. Отмеряющая время клепсидра, заданные рифмы и сонет, который требовалось сочинить за два часа. Ли сочинил, вызвав приступ негодования и хохота. Хохотал в кои-то веки выбравшийся в гости старик Эпинэ, графиня Ариго поджимала губы и выговаривала матери и дядюшке Рафиано, тот качал головой, а потом заметил, что Лионель выполнил все необходимые условия. То, что сонет посвящен не недоступной возлюбленной, а несчастной жабе, нарушением не является, ибо наличие прекрасной дамы заранее не оговорено.

Графиня Каролина натянуто улыбнулась и предложила прекрасным девам назвать победителей. Выбор у дев был – трое сыновей маркиза Эр-При, Эмиль Савиньяк и по паре молодых Манриков, Валмонов и Ариго честно воспели очи, выи и ланиты. Выдру из рук королевской невесты получил Ги, заслуженно, к слову сказать, а вот дочь хозяев дома пролепетала, что все сонеты такие красивые, она не знает, какой выбрать, и потому… потому пусть будет сонет к жабе. Им не посвящают стихов, а они не виноваты, что родились… жабами.

– Так могла бы сказать Октавия, – нашлась графиня Манрик.

– Какая именно? Святая или королева? – засмеялся Валмон. Тогда он еще ходил, тогда Борны были друзьями, Манрики – союзниками, а Ренкваха – дальним северным болотом… Первым из сидевших в тот день на белой террасе погиб отец. Не прошло и года.

«Закат – объят, час – нас…»

Перо скользило по бумаге, возрождая старенькую чепуху. Лионель нечасто сочинял стихи, даже такие. Умел, но не писал. Не все, что ты делаешь лучше многих, приносит удовольствие, но сонет к жабе сочинять было весело. Сочинять и ждать, когда прочтут… Старшая из судивших турнир девочек умерла, младшая стала королевой и тоже умерла. Жаль, она была нужна. Жаль, она была молода. Жаль, она была умна.

…Они гуляли по изогнутым разноцветным дорожкам Тарники – король, королева и маршал Савиньяк, удостоенный высочайшей аудиенции перед отъездом в Кадану. Фердинанду не нравилось это назначение, но король его подписал, как подписывал все, чего хотел Сильвестр. Журчали фонтанчики, то сладко, то пряно пахли невысокие цветы, складываясь в пестрые ковры, где могла укрыться разве что жаба. Если бы вылезла из сонета.

Малая королевская прогулка длится три четверти часа, за это время можно многое сказать, если захотеть, но Фердинанд сам не знал, чего хочет, и нес чепуху, а Лионель был зол и думал о Манриках и каданцах. Последних он собирался разбить одним ударом, что и сделал. Кажется, это было единственным осуществившимся в то лето намерением. Все остальное пошло прахом. У всех.

Равно трагичны близостью конца

Хвосты и уши, почки и сердца!

У фонтана-каприза внезапно примолкший король торопливо поручил супругу заботам маршала и удалился. Быстро, словно за ним гнались. Катарина продолжила прогулку. На ней было белое платье с черным поясом, и она попросила сорвать ей алый цветок. Лионель сорвал.

– У нас есть четверть часа, – сказала королева. – Я буду откровенна.

– Как вам угодно.

– Королевы порой меняют чашки. Иногда по ошибке, иногда нет… Я не ошиблась. Нарианский лист улучшает цвет лица. Фердинанд будет прекрасно выглядеть. Завтра… Наше с вами уединение случайно. Если Манрик или Сильвестр решат узнать причину, они успокоятся, хоть и не получат от доказательств удовольствия… Господин Савиньяк, я озабочена вашим отъездом, последовавшим за отъездом Алвы, вашего брата и Альмейды. Я должна знать, что это означает.

– Войну. Возможно, войны.

– Фердинанд скоро вернется. Вы знаете меня и можете не лицемерить. Я знаю вас и могу не заламывать руки. Что будет со мной и моими детьми? Что будет с Эпинэ?

– Надеюсь, что ничего.

– Надеетесь?

– Чтобы что-то сделать, нужно время. Его нет ни у бордонов, ни у каданцев, ни у Колиньяров. Те, кто рассчитывает занять меня и Алву до весны, ошибаются. Мы вернемся раньше.

– Может быть, но Анри-Гийом очень плох. Колиньяр хочет видеть герцогом Марана.

– Колиньяр недавно потерял наследника. Ему некому передать даже собственный герб. Моя мать не желает соседствовать с Маранами, она образумит маркиза Эр-При.

– Она или вы?

– Так ли важны подробности?

– Верно. Мы можем только верить друг другу, но мы не можем друг другу верить. Как быть с этим? Я не хочу развода, но смерти не хочу еще больше. Я знаю, Алва поручил нас – всех – вам. Вам, не Манрику! Вас отсылают. Я больше не остаюсь одна даже в молельне – меня «защищают» от убийц, которых может подослать Штанцлер. В Золотой столовой после грозы протек потолок. Пока художники отмывают плафон, королевской чете накрывают в северном крыле.

– Я не только не комендант Тарники. Я уже и не комендант Олларии. По крайней мере до зимы.

– Вы не успеете вернуться, Савиньяк. Скорее уж Алву вернут как… регента Талига. Регент должен находиться в столице.

– Не обязательно. Алонсо Алва большей частью был при армии.

– Вы согласитесь?

– С чем, сударыня?

– С тем, что сделают без вас? Алва давал слово защитить меня и детей. Вы давали слово заменить его в его отсутствие. Фердинанду вы оба всего лишь присягали. Странная вещь присяга – для одних она значит все, для других ничего. Я имею в виду свою семью, граф. Было два Ги Ариго…

– Я помню про обоих. В северном крыле не лучшие комнаты, там снятся дурные сны. Моя матушка имеет обыкновение превращать свои страхи в притчи, ваша, помнится, тоже баловалась пером. Почему бы вам не последовать ее примеру?

– Если я назову вас так же, как Ги, своего брата Ги, я ошибусь?

– Как вы его назвали?

– Подлецом. Ни в коем случае не трусом, но подлецом. Я не жалею, что была с вами откровенна. Вы не узнали ничего нового. В отличие от меня… Вы хорошо ненавидите, граф, лучше всех, кого я имею несчастье знать. Других удовлетворила Занха для Борна и Закат для младших Эпинэ, а вас?

– Вы все-таки заламываете руки. Это излишне. Запоминайте. Урготелла. Улица Четырех Дождей. Лавка «Поющая лилия». Хозяин знает, как будить нарциссы осенью, а лилии – зимой. Если он получит сонет, в котором упоминается жаба, он переправит его Алве. Если последние две рифмы будут «конца – сердца», Алва вернется. Если второе четверостишие начнется с «Он ждал», он вернется немедленно и без предупреждения. И еще. В личную королевскую охрану переведено несколько гарнизонных офицеров. В том числе Чарльз Давенпорт, сын генерала Энтони. Молодой человек в большой обиде на Алву, зато он вряд ли станет выполнять приказ, который напомнит ему об Октавианской ночи.

– Вы часто посылаете цветочнику сонеты?

– Нет. Именно поэтому они должны дойти. Запомните еще одно имя. Райнштайнер.

– Бергер?

– Да. Он проследит за Маранами.

– Вам нужны мои извинения?

– Нет.

– И все же извините. За заломленные руки. Вы помните турнир в Гайярэ и свой сонет?

Лионель помнил.

4

Маршала пришлось запереть в спальне. Он вопил и скреб по дереву когтями, норовя вырваться. Завтра служанка будет затирать царапины воском и ворчать. Луиза с досадой глянула на исполосованную руку и отодвинула засов.

– Капитан Гастаки, входите.

Кот взвыл, как сорок привидений. Вдова Арнольда Арамоны скривилась и посторонилась, пропуская его же жену. Зоя немедленно шагнула через порог.

– Что с тобой? – в лоб спросила она. – Где этот скот?

– Я его заперла. – Госпожа Арамона покосилась на царапины, те вовсю кровоточили.

– В Закат кота! Ты в обиде. В большой обиде. Тебе больно. Кто этот скот?! Я до него доберусь… Это просто, пока есть дорога от тебя к нему. К обидчику, а она есть, пока болит. Ты только скажи, он у меня, якорь ему в глотку, покорячится! Урод поганый.

– Не надо, Зоя. – Вот так родичей выходцам и скармливают. Под настроение. – Давай лучше…

А что лучше? Святая Октавия, дожили! Чуть не предложила выходцу чашечку розового отвара. С вареньем.

– Извини. Забыла, что… ваших не угощают, но сесть-то ты можешь?

– Могу. От меня не сгниет. – Зоя бросила на стул шляпу. Отличную офицерскую шляпу, что не скрывала лицá и не отбрасывала тени. – Плохо всё! И становится хуже. Пожар во время потопа! Умные больно… Кто вас просил якорные цепи портить? Кто, скажи?! Теперь не поштормуешь, теперь лишь уходить, только не всем… Уже не всем! А то разнесете на ногах, как мухи. Мой говорит, чтоб я плюнула. Не твое, говорит, дело, но нельзя же так! В садке этом вашем нетронутых… как твоя дочка, как то дурище, что за мной скакало, знаешь сколько?! И чтобы они все разом… Не хочу!

Не отбрасывающая тени гостья подалась вперед, Луиза невольно последовала примеру собеседницы, но Зоя отшатнулась:

– Ты горячая! Мы уже раз с тобой ходили… Нельзя снова! Не трогай меня!

– Я не трогаю.

– Ты слушай! С этой вашей столицей… Уже скоро. Где пусто, туда течет, течет и топит. Если не пусто, оно возьмет. Не посмотрит кого, просто возьмет к четырем лунам! Ты видела. Так и будет, если не влезем! Ты хоть что-то сделала?!

– Я написала… маршалу Савиньяку. Он мне поверил, бергеры тоже поверили. К нам приезжал человек от регента и расспрашивал. Герцог Ноймаринен…

– Регент – дурак, они все дураки… Даже мой. Гордится, что малявка может… Мы – нет, она – может, но так нельзя! Пусть все будут, пусть каждому – свое, а не одно общее, что слизнет…

Пусть все будут! Иначе не сказать. Эйвон, Айри, Мирабелла с девочками, их не вернешь, но те, кто остался… Пусть все они живут! И кошка Катарина, и дура Одетта, и маменька с ее кудряшками, морщинками и коготками… Пусть живет долго, даже если сожрала твою молодость и пытается изодрать то, что еще осталось…

– Эй! – проревело под ухом. – Эй, ты опять?! Кто он? Имя! Назови имя…

– Не надо, – устало попросила Луиза. – Зоя, никакой это не «он»… Нет у меня «его». Я письмо от матери получила, вот и вспоминается весь вечер то одно, то другое. Когда я молоденькой дурочкой была, она меня почти съела. Я в зеркало глянуть лишний раз боялась, не то что на кавалеров, а мать… такая красивая, в оборочках… отставляла пальчик и завязывала бантики! Мне завязывала, с моей рожей! Это как ворóну желтеньким красить – сразу ясно, что не морискилла.

– Матери могут! – Лицо Зои стало обиженным и чуть ли не юным. – Моя тоже… Сорок раз на дню про мужчин, которые женихи и которые не женихи. Сперва «пора-пора-пора», «надо-надо-надо», потом «поздно-поздно-поздно», «скорей-скорей-скорей!». Я сижу, а она зудит! Смотрит на меня и талдычит, что опять не так… Я ночи напролет ревела, мол, жениха все нет, а они ведь могли быть! Могли, сожри ее зубан, если б меня из дома выпускали, а потом он… этот… Я ему и его кощенке драной… все высказала, все! А мать опять… Замуж-замуж-замуж… Пусть не любит, пусть с любой холерой лижется, но чтоб был! Чтоб все знали, что есть! Муж. Мирить меня с этим… хотела. Сама так жила, и чтобы я, как она…

– Отцы, матери… Они все так! – Зоя – выходец, ее нельзя брать за руку. И по голове гладить нельзя! – Им надо, чтобы мы одевались, как они, ошибались, как они, правы были, как они… Я поддалась, это ты у нас… капитан… Устояла!

– Да! – Зоя гордо вскинула голову. Все-таки в шляпе ей лучше. – Я не пошла на поводу! Я ждала и дождалась своего, только своего счастья, а не такого, как хотели они! Я не отдала себя ни одному из тех скотов, что мне приводили, а ушла в море… Пусть я проиграла из-за штанастых тупиц, пусть меня взяли в плен, так лучше, чем отдать себя поганому уроду!

– Без сомнения, – ровным голосом согласилась Луиза, и тут в дверь постучали громко и отчетливо. Погасла, мигнув, свеча, хрипло заорал в своем узилище затихший было Маршал. Капитанша поднялась.

– Не открывай! – закричала Зоя. – Нет! Это он! За тобой! Не открывай.

– У соседей свекор болен, там не спят. Еще увидят…

– Не увидят! Горячие слепнут, если чужие… Не пускай его! Он уже не твой!

– Не мой, только дверь этого не знает.

Луиза махнула рукой и вышла в прихожую. Зоя топала сзади, уговаривала не открывать. Маршал вопил, стук не прекращался. Капитанша глянула в дверное окошечко – на крыльце высился «муж и супруг». Точь-в-точь такой, как в Октавианскую ночь, а у соседей светилось окно. Слепнут там или не слепнут, но поостеречься не помешает.

– Эй! – велела Луиза. – К черному ходу. Живо!

Арамона кивнул и пропал. Зоя, громыхая, как катящаяся бочка, рванула к кухне. Кошачьи крики перешли в вой, на лестницу выскочила, завязывая ленты на нижней юбчонке, Селина. Хорошо, слуги в доме приходящие.

– Мама, – мяукнула дочка, – там еще кто-то? Кроме Зои?

– Папаша твой там, – объяснила Луиза. – И чего приперся?!

– Мама, ты помнишь, что он… не живой?

– Помню.

В кухне вкусно пахло соусом, будто под окном и не шлялись всякие. В сапогах с белыми отворотами. Селина бросилась зажигать лампу, блеснула неубранная тарелка, промчался по стене застигнутый врасплох таракан. Зоя уже загораживала дверь этим, как его, галеасом.

– Не пущу! – объявила она. – Он мой! Я его не отдам… Оставайся горячей, оставайся здесь!

– Мне еще детей в люди выводить, – огрызнулась капитанша. – Спрошу, что надо, и пусть проваливает.

– Ты его не станешь звать?

– Не стану! – Две бабы, одна тень, один муж… – Пропусти.

Чтобы снять все навешанные кухаркой крюки и цепи, нужно было целыми днями не иголкой тыкать, а молотом махать, но Луиза справилась. Покойный супруг топтался у порога, воскрешая былые деньки. Госпожа Арамона почувствовала, как руки сами упираются в бока, но ее опередили.

– Ты к ней? За ней?! – взвыла не хуже Маршала Зоя. – После всего… Обещал близко не подходить, а сам?! Предатель! Все вы такие… Ублюдки штанастые, только б прижать кого!.. Потаскун талигойский!

– Да разве ж… Крупиночка моя, разве ж я за ней… Ну зачем она мне? Вы же сами… Ты же сама… того… звала меня… Я услышал, все бросил… Думал, как тогда, а ты… За что?!

– Так ты ко мне шел? Ко мне?!

– Ха! Не к коряге ж этой! А ты тоже…

– Эй! – вмешалась «коряга». – Раз уж явился, так скажи…

– Только ты его не зови! – взвизгнула Зоя. – Он же… Он, если войдет, должен будет кого-то… Он тебе все тут изгадит! Не со зла… Просто холод с ним, понимаешь? С ним, не со мной… Остынет все – стены там, ковры…

– Да не стану я его звать, – заверила Луиза, – с порога поговорю. Где Цилла?

– Ходит, – лупнул глазами муженек. – Ходит и ждет. Короля своего ждет… Дня своего ждет. Не было ей счастья, заперли капелюсеньку мою… Подумаешь, ленточку взяла! Из-за малости такой… Да все ваши цацки одной слезиночки деточкиной не стоят! Вот и ушла она… От вас ушла, от злобы вашей…

Так и было! Так оно и было. Цилла плакала, боялась, пришел папенька, она бросилась к нему. Арнольд дочку в самом деле любил, а она? Она пыталась быть справедливой, только выходило ли?

– Мама… Мама, стой! Мама!!!

– Что? Что такое? – Почему перед ней Селина? Загораживает дверь? Кошка вопит… Прямо в доме. Это не Кошоне? – Арн…

– Мама! Не зови его по имени! Не спорь с ним! Зоя, уведи его…

– Девочка моя! Крупиночка… Осталась без ленточки… Ничего, у меня денежка есть. Хочешь денежку? На штучки на всякие? Девице ж надо, чтоб чистенько все было… аккуратненько…

– Спасибо, папенька. У меня всё есть!

– Всё? А отец, а сестреночка, а подружки, а жених?

– Есть у нее жених, – брякнула Луиза, – не тебе чета! Зоя, правда, шли бы вы отсюда!

– У Циллоньки король будет, а у нашей бедняжечки?

– Принц… С голубыми глазками!

– А золото? – подбоченился Арнольд. Не Арнольд он! Забудь имя, забудь!

– Не нужно нам твое золото!

– Оно не мое… Оно лежит… ждет… Золото для золотка. Оно не злое… Чистое. Возьмите на тряпочки… От сердца ж даю… Вы… вы обе… Брезгуете, да? Отцом, мужем брезгуете?

– Мужем? Мужем?! Ах ты ж!

– Золото…

Скотина… Пьяная, жадная красномордая скотина, но от нее родились дети. Этого не отнять. Каков муж, все равно, дети – твои.

– Спасибо, папенька. Мы с маменькой, если будет нужно, заберем. Мама, оно в самом деле не злое…

– Берите! Всё берите, родные мои, любименькие… Кровиночки…

– Стой, якорь тебе…

Плачет кошка, плачет маленькая Цилла, горят свечи, четыре пламенных язычка, четыре луны, мертвое дерево, ползущие камни. Кони не идут на мост, потому что метель. И холодно, потому что метель. Эйвону надо сбрить бороду, и он будет похож на человека, а Арнольду не поможет ничего…

– Мама! Мама, они ушли. Пойдем в спальню. Я тебе помогу. Мама!

– Я сама. Всё в порядке.

Они же что-то хотели. Зоя говорила… Зоя… Золото… Оно не злое… Ничье… Оно лежит. Ждет.

5

«…задержись вверенная мне армия в Гаунау еще на четыре дня, и наш последний завтрак продлился бы дольше. Мы много говорили об Эйнрехте, но Оллария также требовала разговора. С двадцатого дня Весенних Молний регентом Талига вновь является герцог Ноймаринен. Ее Величество Катарина умерла родами, дав жизнь сыну. Новости скоро достигнут, если уже не достигли, Липпе, но откровенность рождает откровенность, а иногда и просьбу об одолжении. Катарина Оллар была убита сыном Эгмонта Окделла. Убийца бежал. Эти обстоятельства, в отличие от поразившего кесаря Готфрида недуга, ничего не определяют: Талиг остается Талигом, война – войной, Излом – Изломом. Тем не менее я прошу Ваше Величество об услуге. Я знаю, что варвары не выдают тех, кто просит убежища. Я знаю, что варвары карают убийство беременной смертью. Я знаю, что варвары предпочитают осуществлять правосудие собственными руками. Я надеюсь, что убийца, если ему посчастливится перейти горы, никогда не вернется в Талиг…»

Прошмыгнуть через Бергмарк незамеченным может разве что зверь, не имеющий к тому же чести считаться достойной добычей. Хайнриху вряд ли представится возможность оказать услугу… Леворукому, но король, говоря о Дриксен, был откровенен. Так или иначе Медведь узнает про убийство и примется подсчитывать; выйдет, что Савиньяк знал правду и промолчал…

Тихий стук. Кто-то на галерее. В Олларии это могло быть опасным, в Алвасете это была бы женщина.

– Войдите.

– Вы всегда так поздно жжете свечи? – Супруга маркграфа спокойно прикрыла за собой дверь. Она была в том же платье, что и на ужине, только сняла почти все драгоценности.

– Пяти часов сна мне хватает.

– Целых пяти?

– Иногда трех. – Лионель запечатал письмо, но прятать не стал. – Сегодня я рассчитываю на большее.

Села, поправила волосы. Рудольф не допустил бы, чтоб у маркграфа была глупая жена, но ночами гуляют не только глупцы. Урфрида чуть-чуть улыбнулась.

– Вы ведь не были любовником Катарины Ариго?

– Я был капитаном охраны их величеств.

– Знаю. Любовником был Алва, мама мне говорила, но вы тоже могли.

– Нет.

– Почему? Боялись? Не хотели? Не любили? Вы удивлены моими расспросами?

– Нет.

– Тогда ответьте.

– Извольте. Нет.

– Не боялись. Не хотели. – Она говорила чуть нараспев. – Не любили.

– Ее величество испытывала те же чувства.

– К вам?

– Насколько мне известно, ко всем знакомым ей мужчинам.

– Вам неприятен этот разговор?

– Скорее непонятен.

– Мама была откровенна со мной перед свадьбой, то есть это я была откровенна с ней. Жена не слишком умного маркграфа должна знать, что нужно Талигу, и дать Горной марке наследника, способного видеть дальше охоты и войны. Я согласилась. Собственно, кроме меня, отдавать бергерам было некого, но я не соглашалась жить без радости. Будь вы любовником королевы, мне было бы проще, но я все равно предлагаю вам провести эту ночь со мной.

Да, красива. Да, умна. Да, откровенна. Да, ночами разгуливают не только глупцы, но и кошки.

– Обычно я рад стать первым, но не сейчас…

– Вы станете третьим. Я дважды гостила в Ноймаре и дважды бывала счастлива. Я умею радоваться и умею забывать. Они были женаты. Оба. Мне казалось, так лучше. Кстати, мой супруг делит ложе с одной из моих дам. Он хороший союзник, но ему по душе темные волосы. Вы поняли, о ком я?

– Я видел только одну брюнетку с браслетом.

– Да, это она. Мы подруги, настолько, насколько это возможно. Маркграф знает, что я знаю и молчу. Это делает его более понятливым в остальном.

– Вряд ли он поймет вашу нынешнюю прихоть.

– Он не узнает. Сейчас Иоганн или гладит черные волосы, или спит. Я знала, что когда-нибудь приду в гостевые покои, и нашла безопасную дорогу. Конечно, вы можете устать, можете хранить глупую верность, можете уважать диковатые обычаи… В конце концов, я просто могу вам не нравиться. Не нравятся же мне марикьяре!

– Я не храню верности, ни глупой, ни тем более умной. Проведенная с кем-то ночь становится изменой, только если вмешать в нее ложь. И да, мне больше нравятся светлые волосы, но если один из сыновей маркграфа будет похож на Леворукого, возникнут сложности.

– Сыновья маркграфа будут сыновьями только маркграфа. Эту часть договора я не нарушу. Наша ночь плодов не принесет.

Уже знает, что ночь будет. Любопытно, кто были те двое, то есть не любопытно.

– Фрида, почему-то мне кажется, что этот разговор вам нужнее того, что может случиться позже. Вам так скучно?

– Отнюдь. Вам же не скучно, когда вы водите армии. Бергмарк ведет маркграф, я веду его… Отец с матерью вели меня, я выросла, мы поговорили и теперь идем вместе. Савиньякам с нами по дороге.

– Мы с Эмилем много говорим с матерью. Когда встречаемся. Поговорить с отцом, по-настоящему поговорить, я не успел.

– Знаю. Зато вы говорили с моим отцом, когда он отвозил маршала Арно в Сэ. Отец запомнил вас больше других… Даже больше графини. Вы не похожи на других Савиньяков. Почему?

– Я подумаю об этом. Завтра. Сказать вам, что у вас красивые губы?

– Скажите… И еще вам придется распустить шнуровку и сказать, что у меня красивые плечи. Впрочем, я еще могу уйти.

– Не можете. Иначе утром взаимная откровенность покажется тошнотворной. Нашим домам слишком по пути, чтобы мы могли себе это позволить. Прошу вас повернуться, сударыня. Я займусь вашим платьем.

Глава 7

Талиг. Оллария. Сагранна. Бакрия. Барсовы Врата

400 год К.С. 6-й день Летних Ветров

1

«Принцесса Елена» была великолепна! Арлетта читала ее послания и молодела душой. Именно так пищали, зачуяв прекрасных страдальцев и страдальных прекрасцев, при дворе ее величества Алисы. Белокурая статная чужеземка млела от роковых любовей и умерших в один день возлюбленных. Лебединая верность, лебединая песня, лебединая чистота, лебединая, лебединый, лебединое… Лично Арлетту величавые белоснежные птицы даже ни разу не ущипнули, но возненавидела она их надолго, как и саму Алису. Отнюдь не из зависти к короне и красоте, в самом деле редкостной.

Дочь графа Рафиано никогда не хотела стать лебедицей, то есть гусыней, но молчала, понимая, что с быком на гербе только распусти язык – сразу окажешься в телушках. Насмешек Арлетта побаивалась, но об этом никто не догадывался, а потом юная графиня разучилась оглядываться на других. Ее жизнь, настоящая жизнь, началась с желания королевы видеть торских офицеров. Без Алисы они бы с Арно могли встретиться слишком поздно, но благодарности Арлетта не испытывала, только удивление. Неужели она могла стать маркизой Фукиано, как думалось родителям? Могла бы и вряд ли б осознавала свое несчастье, потому что ее мужем мог быть только ее муж, сыновьями – ее сыновья… Графиня собрала эпистолы Марселя и вернула в бюро – предаваться воспоминаниям среди разворошенной бумажной кучи было глупо.

Арлетта упорно разбирала бумаги Катарины, не пропуская ни единой мелочи, но дочь Каролины хранила свои тайны лучше матери. Манрики тоже либо не нашли ничего, либо скрыли найденное, но в таком случае оно било не по королеве, а по временщикам, а значит, сгорело.

В том, что искали на совесть, Арлетта не сомневалась. Проще всего было списать неудачу следствия на хитроумный тайник хитроумной королевы, только тайники заводят в собственных домах, а Катарина во дворце хозяйкой не была никогда. Не она заказывала бюро и секретеры, и не она нанимала мастеров для обивки стен. После Алисы королевские апартаменты перерыли вдоль и поперек, а мебель заменили, так что свекровь невестке могла помочь разве что Дорогой королев. И помогла. Штанцлеру. Вот у кого тайников хватало, но старый глист, удирая, уволок ценности и секреты с собой. Если что и отыщется, то в замке Шарли…

– Дерево! – с чувством произнесла графиня Савиньяк и постучала по собственному лбу. – И не одно. Роща. Полная ворóн и омелы.

Деревьями были все, кто ловил Штанцлера. Все, кто не сообразил, что, удирая впопыхах, обязательно что-нибудь да забудешь. Беглый кансилльер не оставил в столице ни единой улики. Значит, он не бежал, но неторопливо отбывал! Манрик уволок Штанцлера во дворец разве что не голым, около кансилльерского особняка было не протолкнуться от шпионов, только крыса не вернулась в нору. Крыса была готова исчезнуть со всем зерном – и исчезла. Дорога королев выводит за старые аббатства, оттуда два шага до торговых кварталов с их складами и заезжими дворами. Нет ничего проще, чем потихоньку переправить туда все, что решил увезти, дождаться удобного случая и исчезнуть. Или не дожидаться, а лично взбаламутить воду, так даже удобнее, точно знаешь, когда запрягать…

Арлетта взялась за ключик и задумалась. Бюро розового дерева, как и все предназначавшееся «урготской ласточке», было новеньким, безвкусным и безгрешным. И еще – последним. Неразобранным оставался лишь опечатанный еще Манриками архив, копаться в котором – лишь тратить время. Катарина, как и Штанцлер, не оставила дознавателям ничего, но она была умна. Альдо жил и умер нелепо и нагло, но после него тоже не нашлось ничего по-настоящему важного. Так они и сходятся – ум и глупость.

Арлетта уже тянулась к перу, намереваясь записать притчу о наследстве лисы и петуха, когда вспомнила о последнем творении Марселя. Том самом, с жалобами на жестокосердного отца, постылого жениха и пятнами от «слез». Само письмо графине было без надобности – она знала содержание из первых рук, но это она. Никто из обретавшихся в столице подделку бы не заподозрил… Графиня вывалила убранные было бумаги на стол. Пересмотрела. Вопль насильно выдаваемой замуж девы пропал. Альдо был настолько дальновиден, что, затевая убийство, сжег улику? Вряд ли, он собирался царствовать, а не умирать. Значит, прикончившее Фердинанда письмо пропало позже.

Арлетта резко дернула шнур звонка. Письмо было. Письмо исчезло. Между двумя смертями, если только его не унес Окделл, но потомственный мститель забыл даже фамильный кинжал. Графиня сама не до конца понимала, чем важна сослужившая свою службу фальшивка, но в ее пропаже что-то было. Какой-то хвостик, за который обязательно нужно потянуть.

– Сударыня? – Дежурного офицера недавно угощали чем-то красным. Вареньем или поцелуем?

– Я должна срочно видеть Проэмперадора.

2

Барсинцы опять принялись за свое. Несмотря на выплаченное в срок жалованье и мясо в супе. Нет, средь бела дня в лавки и дома они не вламывались, для этого существовали ночи и темные переулки, вот только в этот раз мерзавцам не повезло. Супруга галантерейщика подняла визг, а в соседнем доме случились гости: приударивший за хозяйской дочкой кавалерист и пара его приятелей. Они и схватили мародеров, когда те обшаривали карманы трясущегося торговца. Ограбленная пара, трое надежных свидетелей, отобранный кошелек и дутые золотые браслеты. Дело было ясным, как и приговор.

– Нет, – твердо сказал Робер. – Приговор остается в силе. А вам, полковник, нужно лучше следить за своими людьми.

– Ваше право, господин Проэмперадор, но вы слишком мирволите всяким торговцам.

– Я всего лишь не даю их грабить. Это, кстати говоря, не мое дело, а ваше. В следующий раз останетесь без перевязи! Ступайте.

Барсинец убрался. Он был зол на горожан, конников Халлорана, Проэмперадора. На всех, кроме себя и своих мерзавцев.

– Это если не чума, то золотуха! – буркнул Халлоран. – Ну, сменим третью скотину на четвертую, и что с того? Разогнать бы их к кошачьей матери!

– Будет только хуже. В городе мы их хоть как-то держим в узде, а что натворят три с лишним тысячи мародеров на большой дороге?

– Тогда разоружить и запереть. В той же Доре. Жрать больше, чем жрут, они не будут, а вреда поубавится.

– Не уймутся – запру.

– Вóрон их просто бы вешал. По десятку за грабеж.

– Я не Алва. Мародеры свое получают, а не пойман – не вор… Не все же они там такие.

– Не уверен. Приличный барсинец – спящий барсинец. А еще лучше – висящий. – Полковник поднялся. – Я предпочел бы сейчас ощипывать «гусей», но за ошибки приходится платить.

– Да, – подтвердил Робер, – надо, – и Халлоран ушел. Эпинэ прикрыл глаза ладонями, сосредоточиваясь на бумагах, и увидел горящее поле – нет, поле, на котором пламя росло, как растет пшеница или рожь. Алые с золотом колосья клонились под ветром, и били, били о землю дальние копыта, предвещая грозу…

– Монсеньор! Разрешите доложить…

– Лэйе Астрапэ, Никола?! А я и не слышал…

– Вы о чем-то задумались, а я вошел без доклада. Что-то случилось?

– Обычная ерунда… Барсинцы. Садитесь. Или отправить вас отсыпаться?

– Я выспался на постоялом дворе. Вот письмо от графа Литенкетте. Он был… потрясен.

– Давайте. Да садитесь же вы!

«Я стараюсь никого не винить – и не могу. Мы оба были слепы. Отравитель, клятвопреступник, наплевавший на закон и совесть судья должен висеть или хотя бы сидеть в зверинце. В клетке. Оставлять такого на свободе не только несправедливо, но и опасно. Я не знаю, где Окделл, но я хочу найти его первым. Хочу, но беженцы продолжают идти, а в Придде разгорается война – значит, я буду там, где мне следует быть. Я не помчусь в Ариго, чтобы успеть на похороны, и не начну охоту на убийцу. Не сомневаюсь, что ты тоже останешься в Олларии. Я прошу по-прежнему называть меня на «ты». Наша дружба – это все, что осталось мне от любви. Лучше потерять, чем никогда не находить, и лучше умереть, чем не родиться, – так говорят бергеры, и я наконец-то их понял. Если б хоть Создатель, хоть Леворукий предложил мне забвение, я бы отказался. Твоя сестра всегда будет со мной, и хватит об этом.

На переправе сделали почти все, что требовалось. Подробности тебе доложит Карваль. Послезавтра я отправляюсь к отцу, а от него скорее всего в армию. Тебе придется тяжелее, чем мне, но ты выдержишь. Катарина… Я вывожу это имя, и рука у меня не дрожит. Катарина считала тебя способным поднять любую ношу, и ты…»

– Монсеньор! – донеслось откуда-то издалека. – Графиня Савиньяк.

– Хорошо.

– Монсеньор, мне выйти?

– Только если боитесь, – попробовал пошутить Робер, но маленький генерал шутки не понял.

– Мы все равно должны встретиться, – начал он и вдруг улыбнулся. – Нам уже не разойтись.

– Тогда держитесь. – Иноходец поднялся навстречу вошедшей женщине. – Добрый день, сударыня. Разрешите представить вам барона Карваля.

– Наслышана, – сощурилась Арлетта. – Вы похожи на своего брата.

– Госпожа графиня, я должен принести вам свои извинения за то, что не предотвратил нападение на Сэ.

– А вы могли это сделать? – Таким тоном спрашивают о ерунде, так щурятся завидевшие добычу кошки.

– Мог! – отрезал Карваль. – Но тогда не счел нужным.

– Какая милая откровенность. – Графиня улыбнулась и села. – Робер, твой генерал всегда столь правдив?

– Да.

– Не всегда, Монсеньор, – поправил Никола. – В некоторых обстоятельствах я…

– Лэйе Астрапэ, вы шли за мной, а я шел за Альдо и врал. С каждым днем все больше… Сударыня, я…

– Постой. Скажи наконец, что это за «лэйе Астрапэ!». – Если бы Марианна смотрела как Лауренсия, у нее были б глаза графини Савиньяк. – Звучит по-гальтарски, но подобной формы я не встречала ни у Иссерциала, ни у гайисских трагиков.

– Это… призыв к одному из древних богов. Точно не скажу, лучше спросить барона… Эти слова выбиты на одной из его камей.

– Я как-нибудь сама спрошу, заодно и антики посмотрю, но это терпит. Робер, ответь мне на один вопрос и можешь возвращаться к своим делам. Ты читал письмо принцессы Елены? То, где она не хочет выходить за моего сына?

– Читал… Я его отдал Катари. Вместе с остальными… Мы хотели вернуть письма девочке.

– Так и сделаем. – Графиня непонятно чему усмехнулась. – Я перешлю письма Валмону. Он их переправит девочке при первой же оказии.

3

Верхнюю тропу украшали бакраны на козлах, вдоль главной дороги торчали бириссцы в пятнистых шкурах, под ногами лежали ковры. Холтийские, насколько Марсель разглядел. Зрелище радовало глаз и душу, поскольку всадники Бакны не только украшали пейзаж, но и гнали из сердец расположенных ниже «барсов» самую мысль о вероломстве. Успокоившись на сей счет, Валме решил, что конной статуи в лице Алвы хватит, и с чистой совестью завертел головой, разглядывая знаменитое ущелье. То, что его уже взяли, не могло не радовать. Чем больше вражеских крепостей занято, а кораблей потоплено, тем меньше остается неприятностей, а славы Марсель никогда не алкал, по крайней мере военной. Придумать новый фасон воротника приятней, чем насадить на шпагу лишний пяток несчастных, только дамы надевают платья с новыми воротниками ради маршалов и адмиралов. Такова натура – мужчина, завоевывая женские сердца, колотит себе подобных, как какой-нибудь кот или петух, но коты и петухи «переодеваются» лишь дважды в год и лишены возможности изменить свою песню… Натура все-таки дура, и возвращаться к ней нелепо.

– Скажите, – окликнул Марсель Коннера, – в Варасте водятся матерьялисты?

– Может, и водятся, только зовутся иначе… У нас всё ежаны да тушканы, а в книжках про них вроде по-другому прописано.

– Матерьялисты у вас зовутся ызаргами.

Развить мысль Валме не успел – в перегородившей ущелье стене распахнулись ворота, на выносных башнях грохнули пушки, и под мужественный медный грохот навстречу Алве выползла другая кавалькада, возглавляемая кагетом на белом коне и бакраном на козле с полосатыми рогами. Король и казар. Бакна Бакранский и Баата Кагетский, он же Лисенок, а на гербе у Валмонов были борзые. Это обязывало.

– Мы быстрее! – сказал Валме и пришпорил горбоносого варастийского жеребца. Шелиахом виконт был сыт по самое горло, но мориск был молчаливей коряги, а Ворон против подкрепления ничего не имел. Маневр Марселя незамеченным не прошел – здоровенный черный всадник догнал казара, и Валме едва не прослезился, узнав его преосвященство. Бонифаций слегка опал пузом, а ехавший следом Дьегаррон, наоборот, чуток отъелся – война полезна и для толстых, и для тощих… Бакна Талиг тоже не позорил, хотя борода у бакранского величества могла бы быть и не столь козлоугодна. Лисенка Валме оставил напоследок, и Лисенок этот напоминал олененка. Очень трепетного, очень глазастого и неимоверно живучего.

Между всадниками оставалось не больше сотни бье, и Ворон двинулся шагом навстречу кагету. Шелиаху достался уже имевший дело с мориском Бакна, и Валме с чистой совестью рванул к Бонифацию. Из дипломатических соображений обниматься не следовало, но виконт с наслаждением очертил левой рукой круг в настоящем бакранском приветствии.

4

Донимать Карваля сразу не стоило, и Арлетта просто запомнила невысокого плотного офицера с очень цепким взглядом. Прощенный мятежник и свежеиспеченный генерал напоминал не только своего брата, но и первого Франциска. Такой же беспородный и… незабываемый. Про Сэ Карваль врал – Сэц-Арижи выказали удаль по собственному почину, никого не спрашивая. Или не врал, если крепыш значил больше, чем пристало командиру оставленного Анри-Гийому смехотворного гарнизончика. Вытащивший Арлетту из Сэ перед самым налетом Райнштайнер темнил, но думать еще и о бергере было совсем не ко времени, и Арлетта вернулась к пропаже.

Явно ничего не подозревавший Робер передал письма «Елены» обожаемой кузине. Все. И все они были тошнотворно-приторной чушью, в которую Арлетта едва не поверила, ибо несколько лет сидела по шею в Алисином мармеладе. Любой, кто увязал в нем хотя бы по колено, принял бы изделия Марселя за чистую монету. И любой же, кто имел представление об Эмиле, понял бы, что Елена или врет, или по дурости повторяет за врущим папенькой. Катарина поняла и вряд ли уничтожила любопытный документ. Значит, он где-то лежит, а вместе с ним могут лежать и другие.

Куда беременная и постоянно находящаяся на глазах женщина спрячет что-то важное? Катарина не могла ворочать тяжести, прыгать по шкафам и даже поднимать руки. Королева оставалась одна в церкви, спальне, будуаре и кабинете. Церковь сто раз обыскивали, и потом, бумаги туда еще нужно пронести. Тайников во вновь отделанных комнатах не имелось, но ведь сунула же Катарина куда-то отданное ей письмо! Куда? Одиночные листки можно прятать в книгах, и Арлетта в первый же день лично перетрясла все, что побывало в руках ее величества. Выпало несколько закладок с пометками и недурными набросками лошадей. Бегущих, лежащих, стоящих, положив друг на друга морды… Их Арлетта, поддавшись минутному порыву, сожгла и вернулась к поискам. Ни под матрасами, ни между спинкой кровати и стеной, ни за зеркалом ничего не нашлось.

Графиня Савиньяк в шестнадцатый раз прошла по опустевшим апартаментам, напоминая самой себе вынюхивающую мышей кошку. Зачехленная мебель и пустые вазы бубнили о бренности бытия, уцелевшее урготско-раканское уродство – о фальшивом сватовстве. Разбирать второй раз счетá, прошения и доклады Арлетта не стала, искать надо, где потеряно, а не где светлее. И еще эти слуги со своими тряпками и щетками… Графиня выдвинула пару ящиков и тут же задвинула, лениво подумала, что успевшие стать ненужными бумаги надо отдать в геренцию, и… бросилась к нише, где пылился старый архив ее величества, арестованный Манриками и возвращенный владелице галантным Альдо. Несколько десятков тяжелых, умело обвязанных и опечатанных пачек громоздились друг на друга. Все они были нетронуты, как и печати супрема и геренция. Арлетте говорили, что Катарина чуть ли не каждое утро грозилась их разобрать, но так и не успела. Не слишком ли часто она об этом твердила?

Арлетта подошла вплотную к стене из внушительных, обернутых парусиной пачек. Стань она больной и беременной и желай сохранить тайну, она б выбрала для тайника второй ряд, который почему-то получился пониже переднего. Графиня по очереди попыталась вытащить задние пачки. Одна оказалась неожиданно легкой. Неужели? Женщина водрузила опутанную шнуром добычу на стол. Все четыре печати были нетронуты. Оставалось их сорвать и посмотреть, но Арлетте захотелось сперва отыскать подтверждение своей догадки. Войдя в раж, графиня выволокла еще одну пачку. При сравнении печати второй пачки казались чуть старше. На воск налипли ворсинки, в одном месте выкрошился кусочек, в другом отпечаталась бечевка. Королеве не требовались потайные ящички, королеве хватило двух ставших никому не нужными печатей, которые могли валяться хоть в цветочном горшке… Печати отыскались в стоящем на виду ларце, куда Катарина напихала всякой мелочи вроде костяных холтийских фигурок, белых морских камней и стеклянных шариков. Так незатейливо и так умно!

Снять опутавшую тайник бечевку было непросто, но Арлетта, из какого-то упрямства отказавшись от ножа и сломав ноготь, развязала все узлы. «Заплаканное» письмо лежало на самом верху. Под ним обнаружилось с дюжину доносов, исписанные канцелярским почерком листки, видимо чьи-то показания, снова письма. Разный почерк, разные даты… Все это придется перечитать, неминуемо проникнувшись очередной ненавистью к очередным представителям рода человеческого. Графиня методично извлекала документ за документом. Последним показался лаковый гайифский футляр. На багряной крышке догорал степной закат, сильный ветер гнул травы, кружились черные птицы и тревожное алое солнце касалось верха одинокой башни. О башне Росио тоже успел рассказать…

5

Опоздать с первым балом на полвека – это надо умудриться! Матильда умудрилась, так как в Алате до балов она еще не доросла, а в Агарисе Раканов в приличные дома не звали; то же, что закатывал в Олларии внук, тянуло разве что на похабный маскарад. Вот и вышло, что затеянная в честь регента Талига пирушка стала для принцессы первым достойным ее происхождения выходом. Король бакранский, полуказар кагетский, пресловутый Алва… Какое общество, твою кавалерию, какое роскошное общество!

Матильда угрюмо напялила не отосланное в Тронко платье – черное, с двойной желтой и алой отделкой – и вдела в уши пережившие агарисских падальщиков рубиновые серьги. Посмотрелась в зеркало и вдруг вытащила спертый где-то внуком кулон, который по уму нужно было отдать Дьегаррону, а не по уму – швырнуть в Рассанну или в здешнюю пропасть: пускай твари закатные катают…

Неистовая алая звезда бесстрашно улеглась на раскрытой ладони, она знала, что ни одной женщине по доброй воле от нее не избавиться. Матильда долго глядела на злющий огонек, а потом ройя как-то оказалась у принцессы на шее под самым горлом. Цепочка застегнулась с трудом – шейка у прежней хозяйки явно была лебединой… Матильда хмыкнула, повернулась пару раз и подняла руки снять краденую красоту. Не успела – явилась Этери и уставилась на ройю. Теперь снимать было глупо, а цепочка и не думала врезаться в кожу…

– Как же вы царственно прекрасны! – проворковала кагетка, не отрывая глаз от кулона. Уж она-то была послушной если не дочерью, то сестрой и честно отправилась к дикому мужу спасать не отечество, так Баату или себя. Муж, на взгляд теперешней Матильды, был сносен, ибо не имел ничего общего с Анэсти, а вот в юности алатку от бородатого дикаря стошнило бы. В юности хочется чистенького и сладенького… Пока не обожрешься!

– Поживешь с мое, будешь если не прекрасной, то царственной! – буркнула ее высочество себе под нос. Коровой и старухой она себя чувствовала не раз, но воровкой?! Разве что отдать ройю прямо на пиру. «Возьми, красавчик, камушек и мою бедушку в придачу», хотя бедушки с краденым не уходят, только со своим, от сердца отрываемым.

– Мы так мало говорим, – пропустила бестактность мимо ушей Этери. – Как вам Барсовы Врата? Это древняя крепость, она много старше и Агариса, и Паоны…

– А как они вам? – поддалась двойному любопытству Матильда. – Хозяином Барсовых Врат должен был стать ваш брат, а станете вы с… супругом.

– Ни я, ни Баата не рассчитывали получить то, что мы получили, – улыбнулась кагетка. Расспрашивать дальше было наглостью, а Матильда еще не пила, и потом, какое ей дело до чужих чувств? А белокурая дочь своего отца все болтала. Про старый казарский дворец. Про сорта роз, которые растут только здесь и в Равиате. Про какого-то Прахумпа, что объединил восемь родов, победил сеймурского царя и стал первым казаром. Про… Миклоша Белую Ель!

– Я училась говорить по-алатски. Так хотел отец, он думал породниться с домом Мекчеи…

Отцы вечно думают, и не только отцы, бабки тоже, а выходит Леворукий знает что… Светскую беседу требовалось продолжить, и Матильда перешла на алатский. В тысячах хорн от Сакаци! Этери поняла и ответила. Медленно, но правильно. Они говорили о погоде, розах и великих воителях, алатских и кагетских. Ощущение было дикое, но принцесса Алати в самом деле сидела рядом с похожей на проклятущую Аполку красавицей – женой наследного принца смехотворной Бакрии и дочерью казара Кагеты. Разодетая в парчу беременная Этери готовилась встретить убийцу отца. Снявшая траур Матильда – хозяина убившей Альдо лошади.

– Двенадцатый залп, – объявила на талиг Этери. – Они здесь.

Матильда кивнула. В Кагете любили стрелять, как и в Алате. Господарь приехал, господарь уехал, господарь выпил чару, господарь пообедал… Обо всем сообщают пушки, по крайней мере так было раньше. При братце стрелять перестали, или она со злости оглохла?

Ввалилась носатая ворона в черном, объявила, что принцесс ждут. Адъютанта Дьегаррона Матильда знала, четверых явившихся с ним бакранов – нет. Возникла заминка, но Этери не растерялась:

– Наша царственная сестра старше годами. Наша царственная сестра – гостья и свидетель со стороны великого Талига. Ей идти первой.

Дальше дочь Адгемара перешла на незнакомый язык, очевидно – бакранский, потому что кагетский Матильда узнала бы. От Торки до Фельпа все понимают всех, за Сагранной на каждой горе свой говор.

– Ваше высочество! – Торрихо в парадном мундире щелкнул каблуками. – Позвольте.

Опереться на руку молодого провожатого, поковылять исполнять свой долг… В юности она на долги плевала. Как отец оправдается перед гаунасским женихом и в каких драгоценностях будет венчаться сестра, влюбленная поганка не думала. Лишь бы удержать Анэсти. Удержала…

Они подходили к маленькому старому дворцу с двух сторон. Мужчины – с запада, женщины – с востока. Было это обычаем или церемонию выдумали на месте, Матильде не сказали. Мог знать Торрихо, но расспрашивать кэналлийца не хотелось. Хватит и того, что он волочет ее на себе, как волóк на коронационный пир Окделл. Мальчишка был предан Альдо не меньше Робера, а она про него позабыла, да и про Мэллицу… Позабытая в радости родня, позабытые в горе дети, которые уже или погибли, или уцелели без ее помощи.

Улочки крепости были почти пусты. В Барсовых Вратах зевак не водилось. В древней крепости что хотели делали ласточки и розы, но не люди, потому здесь и было грустно даже в праздник. Гремели литавры, развевались флаги и навязанные на шесты ленты, где-то закричал верховой козел. Матильда привыкла к этим крикам еще в Тронко, а к горам не надо было и привыкать, хотя Сагранна не похожа на Черную Алати. Она выше, злее, моложе…

– Сударыня!

Дьегаррон. Надо полагать, за ней, потому что за Этери явился муж. Красивый муж, хоть и бородатый. Любит кагетка или ненавидит? У стóящей принцессы не поймешь. Победи Адгемар, мужем Этери мог бы стать Альдо. Красивая вышла бы пара…

– Сударыня, я не быстро иду?

– Нет!

За Дьегарроном успеть можно, это жизнь пронеслась, как весна в степи. Налетела, закружила и осыпалась… Вчера цветы, сегодня – стручки, а когда выросли и пожелтели, никто не заметил.

– Сударыня, я… Ваше высочество, герцог Алва может показаться вам… резким.

– Как-нибудь переживу. Не бойтесь.

Удивил, твою кавалерию! Альдо чуть не угробил и самого Алву, и его Талиг… Тут не резким станешь, тут сожрешь со всеми потрохами. А не сожрешь, так прирежешь.

– А можно, я буду бояться? Немного?

Кэналлийский маркиз шутил, а у нее не было ни пистолетов, ни хотя бы возможности удалиться. Ругаться и то не выходило, оставалось не замечать. Узкий, будто в монастыре, коридор обрывался в пестром и очень светлом зале. Паршивец Дьегаррон сжал локоть сильнее, чем требовал этикет. Матильда «не заметила» и этого. Стройный черноволосый человек шагнул навстречу. Он был без приятеля и без маски, но Матильда все равно его узнала – Рокэ Алва успел прогуляться по самому мерзкому сну в ее жизни.

Глава 8

Нижняя Кагета. Гурпо. Дриксен. Эйнрехт

400 год К.С. 9-й день Летних Ветров

1

Флот не справился с объединенными силами морисков, теперь его остатки зализывают раны в укрепленных портах. Пока гайифских, но надолго ли? До Паоны уже докатились вести о высадке крупных вражеских сил в Ланчии и Караде. Попытки сбросить пришельцев в море не привели ни к чему, кроме непозволительных потерь. И это не считая корсаров, с весны терзающих приморские провинции по всему южному побережью. Красота, одним словом! Победа военной теории и государственной мудрости над варварством. Виват, Военная коллегия и мудрый стратег Забардзакис! Виват, обожаемый император! Обожаемый, непобедимый и дальновидный…

Капрас сунул долгожданное письмо в футляр и послал за Ламбросом. Собрался выпить – раздумал, для верности убрал вино в бюро и дважды повернул ключ. Сидеть в Кагете не значит уподобляться кагетам, а беситься и вовсе последнее дело, тем паче писал не Забардзакис, а старый приятель, плевавший как на вцепившиеся в Капраса неудачи, так и на охватившую Коллегию панику; паника же вышла отменная – голубчики-стратеги метались не хуже вальяжных замковых тараканов, когда их по приказу маршала принялись шпарить. Отбывая в кагетскую почти ссылку, Карло Капрас мечтал дожить до дня, когда обделавшемуся Забардзакису станет не на кого переваливать свои просчеты. Мечта сбылась стремительно, но лучше б она не сбылась вовсе, потому что посрамление Коллегии гробило империю. Чтобы выправить положение, требовался пяток полноценных, не чета кагетскому, корпусов. Корпусов, которых не было…

Маршал не исключал, что, получив приличные войска и избавившись от опеки, он бы вынудил морисков убраться, но приходилось караулить Хаммаила, да и наспех набранному мужичью только лишь предстояло стать солдатами. Года эдак через полтора… Или раньше, если талигойцы не станут искать поводов для войны, а честно воспользуются случаем и нападут. Сам Капрас на месте командующего в Тронко так бы и поступил: Олларию очистили без посторонней помощи, опыт войны с казаронами у талигойцев имеется, силу, точнее бессилие, Хаммаила этот самый Дьегаррон представляет… Почему бы и не врезать, если Лисенок окажет союзникам поддержку, а гаденыш спит и видит ее оказать. Адгемару удалось создать несколько приличных полков и сохранить их при Дараме, теперь они служат Баате, как и большинство уцелевших бириссцев. С дружинами Хаммаила Лисенок справится, ну а «черно-белые», понятное дело, займутся гайифским корпусом. Если удар будет внезапным, шансов на приличный исход не останется…

Да, на месте Дьегаррона Карло знал бы, что делать, зато на своем собственном… Ждать, когда тебе на заведомо невыгодных условиях навяжут драку, глупо и безответственно, потому-то маршал и рискнул, не дожидаясь визы Коллегии, выдвинуть на запад пять батальонов. Формально для прикрытия Хаммаилова сборища, на самом же деле – чтобы не быть застигнутым врасплох.

Боялся не только Капрас. Озабоченный безопасностью своих владений Курподай постарался заполучить в свой Пирхаллуп батальон поприличнее. Казарон не жалея сил расписывал ожидающие обожаемых союзников радости, хорошие, прямо-таки отличные укрепления и удобство расположения замка с точки зрения разведки. Последнее почти положило конец маршальским колебаниям. Капрасу надоело зависеть от кагетов, да и достоверность ими сообщаемого внушала все бóльшие сомнения, и все же Карло подождал бы ответа из Паоны еще немного. Если б не Хаммаил, вообразивший, что может указывать имперскому маршалу, как тому управляться со своим корпусом. Указания прилагались – немалый пакет со ссылками на дюжину циркуляров разъяснял, куда идти надо, а куда не следует. У казара для подобных советов просто не было нужных знаний, а тот же Курподай никогда бы не присоветовал подобную ахинею, зато отставной прощелыга-дипломат… В том, что ветер дует от Антиссиной родни, Капрас не сомневался, только никак не мог понять, зачем им это нужно. Хотят вытащить из Гурпо? Обойдутся! Карло написал короткий ответ, а наутро начал передислокацию в строгом противоречии с полученными указаниями.

Выдвинутым отрядам было велено доносить о каждом чихе, а если чихов не будет, слать доклады еженедельно. Первым отчитался отправленный в Пирхаллуп капитан Гапзис. Старый сослуживец Ламброса был почти доволен: разместили, кормят, поят, командир местных дружинников – человек толковый, а выделенные казароном молодые крестьяне уже проходят обучение. Не сказать чтоб очень успешно, но не хуже той деревенщины, что набирали зимой в Гайифе…

Деревенщину Гапзис не жаловал, только деревенщина эта оказалась последним резервом. Собирая корпус, они выгребли южное приграничье подчистую, сейчас вербовщикам делать там было нечего. Как и на раздерганном побережье, оставались Паона и внутренние провинции. Сколько там соберешь? Сколько б ни собрали, это не его, Капраса, дело! Не его! Есть неразбитые маршалы, есть Военная коллегия, есть, в конце концов, император с наследником и гвардией оного.

Карло злобно глянул на ящик, в который запер вино. Ламброс где-то шлялся, а считать сапоги и алебарды гайифец был не в настроении, потому и сделал то, чего еще себе не позволял, – среди дня отправился к любовнице. Открыто, не стесняясь ни прислуги, ни адъютантов. И едва не поперхнулся немедленно налитым белым, поняв, что девочка ему рада. По-настоящему, как радовалась тридцать лет назад резвушка Ио… ныне супруга командующего гвардией, разодрали б его кошки, желательно морисские…

2

Парик в жару – это похуже любого покушения, но Руппи сорвал русую волосню, лишь убедившись, что в кабинете нет никого, кроме отца Луциана и Гудрун, чьи чувства за время разлуки ничуть не остыли.

– Я представлял север как-то прохладнее, – заметил адрианианец. – Но мне простительно…

– В Эйнрехте бывает жарко. – Лейтенант все еще чувствовал себя заживо брошенной на сковородку рыбиной. – Далеко от моря… Гудрун!!!

– Она рада, и это очень хорошо. Садись. Пить сразу не стоит, вода со льдом, а хуже летней простуды только болотная лихорадка.

– Я знаю. – Руппи повалился на стул. Гудрун только того и ждала. Меховое чудовище кротко мявкнуло и немедленно вскочило на колени. Раздалось счастливое урчанье.

– Мои собратья, давая котенку имя, поступили опрометчиво. – Адрианианец потягивал из запотевшего стакана нечто малиновое и почти улыбался. – Имя Гудрун, судя по всему, способствует привязчивости и настырности, по крайней мере в Дриксен. Денег хватает?

– Пока да. Бóльшая часть истрачена на…

– Сын мой, я не интендант. Хорошо, что ты не пошел в суд. Некоторых сборищ следует избегать.

– Меня могли узнать. – Бабушка Элиза уехала, но слуги наверняка остались, обмануть того же Гельмута париком и зубными накладками не выйдет.

– Не быть узнанным – еще не все, нужно узнавать самому. Это трудней, чем упокоить пару-другую задир.

– Думаете, я не выдержу? Ваше право, но со времени нашего знакомства я не тронул ни одной сволочи!

– Ты не всегда верно смотришь на жизнь, сын мой. Подобное случается, если мерой всего считать себя. Встань на другую гору и увидишь, что дело не в недоверии к тебе, а в доверии к брату Оресту.

Засмеяться Руппи помешали впившиеся в ногу и сразу же разжавшиеся когти. Вошедший монах, крепыш средних лет с удивительно правильным лицом, еще ничего не сделал, а Гудрун на коленях Руппи уже не было. Мелькнул пушистый хвост, и распластавшаяся в какую-то яичницу зверюга исчезла под неподъемным шкафом. Лейтенант не удержался, хмыкнул. Красивый монах недовольно поджал словно нарисованные губы.

– Сын мой, – спокойно попросил отец Луциан, – достань кошку. Брат Харитон, ступай вниз и жди.

Монах вышел, Руппи, ничего не понимая, встал на колени и заглянул под шкаф. В темноте блестели две круглые недоверчивые пуговицы.

– Вылезай, – велел наследник Фельсенбургов.

Под шкафом затарахтело, но дальше дело не пошло – покидать убежище беглянка не собиралась. Подманить? Руппи оглянулся на стол – там была ветчина, но Гудрун на нее не зарилась…

– Отец Луциан, у вас есть рыба?

– Лучше продолжим разговор. Кошка вылезет сама, и тогда тебе придется ее предать. Само собой, ради общего блага.

Гудрун вылезла, когда говорили о ее тезке. Дева Дриксен могла жить без короны, она бы отказалась от статуй и од, но не от кузена. Размолвка с Гаунау дарила принцессе надежду, но Фридриху мало было развестись с «медведицей», на брак между двоюродными братом и сестрой требовалось особое разрешение. Дать его мог либо Эсперадор по представлению кардинала Дриксенского, либо магнус Домашнего Очага или Чистоты, а таковых нынче не имелось.

– Эсперадора выбирают кардиналы, – негромко рассказывал адрианианец, косясь на отдаляющуюся от шкафа зверюгу, – избрание магнуса – дело сугубо орденское. Оспорить его полномочия вправе лишь Эсперадор и орденские же епископы, числом более половины, но кто их ныне сочтет? Сын мой, кошек удобней носить, подхватив обеими руками под живот ближе к передним лапам. Гудрун слишком тяжела, чтобы таскать ее за шкирку.

– А куда… Куда ее нести?

– В приемный зал, где вы и познакомились. Я тебя провожу.

Знакомый тонюсенький писк и мягкий тяжелый шлепок. Руппи предательски ухватил пытающуюся угнездиться на коленях Гудрун под пузо и вскочил. Луциан тоже поднялся. Кошка понуро обвисла в руках, вырываться не пытается, и то спасибо.

Они шли молчаливыми прохладными коридорами – молодой горожанин с трехцветной кошкой и странствующий епископ или… больше чем епископ? Гудрун не трепыхалась, но тащить ее все равно было неудобно.

– Когда мы войдем, я закрою дверь, а ты отпустишь кошку. Не раньше.

– Хорошо, но, святой отец…

– Это я тебе, сын мой, объясню. Позже.

Позже так позже. Если спасение Олафа требует таскания кошек, он готов их таскать с утра до вечера. Мешками. Луциан что-то нажал и посторонился, пропуская Руппи вперед. В уже знакомой комнате ничего не изменилось. Разве что огонь в камине не горел.

– Брат Орест! Вы ведь из су…

Может быть, Руппи и смог бы удержать Гудрун, если б думал о ней, но он ждал известий, а кошка рванулась, заехав лейтенанту по руке задними лапами, шмякнулась на пол и зашипела.

Брат Орест кивнул и принялся спокойно развязывать служившую ему поясом веревку. Кошка, охаживая себя по бокам хвостом и прижав уши, боком наступала на раздевающегося монаха. И так немаленькая, распушившись, Гудрун превратилась в шипящий шар. Очень злобный. Брат Орест бросил в сторону кошки веревку, следом отправились сапоги и верхнее одеяние, под которым обнаружилась почти абордажная рубаха, заправленная в штаны, и еще один пояс, для оружия. Брат Харитон цеплял сброшенные вещи какой-то железякой и совал в алый сундучок. Кошка уже не шипела, а рычала. Руппи оглянулся на Луциана. Тот спокойно перебирал красные четки.

– Брату Оресту требуется время, чтобы… м-м… успокоить Гудрун и предстать перед нами в должном виде. Идем, сын мой.

– Но… – Руппи оглядел свихнувшихся монахов и свихнувшуюся кошку. – Я должен знать, что было в суде!

– Только то, чего мы ожидали. – Брат Орест отвлекся лишь на мгновенье, но Гудрун хватило. Она прыгнула.

3

Ламброс отыскался именно тогда, когда маршалу было не до подчиненного. Неуместный стук вызвал законное желание запустить в дверь чем попало, Капрас поддался и запустил. Сапогом. Понял, кому уподобился, рухнул на способное выдержать дюжину коров ложе и расхохотался. Гирени вытаращилась на господина и неуверенно хихикнула. Маршал, не переставая хохотать, привлек к себе девчонку, на этот раз совершенно по-отечески. Малышка была нежной и при этом веселой, от нее не хотелось уходить, но Ламброс не из тех, кто без причины ломится к начальству. Карло поморщился и принялся одеваться, Гирени соскочила на застеленный шкурами пол и побежала за сапогом. Будто собачонка.

– Не надо, – поморщился гайифец. – Не надо бегать. Я сам.

– Почему? – не поняла Гирени. Она одеваться не спешила, то ли по наивности, то ли наоборот. Капрас поцеловал теплый носик и крикнул:

– Что случилось, капитан?

– Письмо от Гапзиса, – донеслось сквозь толстенную дверь. – Мой маршал, это в самом деле срочно. Нас все-таки втянули…

– Бацута кошачья! – Да-да, бацута! И плевать, что это оскорбит уши тараканов и шпионов.

Капрас пинком распахнул дверь – в завешанной оружием и коврами комнате не торчало никого, кроме Ламброса. Подтянутого и откровенно встревоженного.

– Вкратце, – велел Капрас.

– Гапзис отбил серьезное нападение. Мой маршал, лучше прочтите доклад. Ручаюсь, Йоргас не преувеличивает. Он на это просто не способен.

– Да, – согласился маршал, – Гапзис тем и поражает воображение, что собственного воображения у него нет.

Что наплетут имеющие воображение кагеты, Карло представить не брался, но драка была хороша сама по себе, без приправ. Гапзис казенным языком доносил, что три дня назад, под вечер, в селение галопом ворвались дружинники одного из соседских казаронов. Пронеслись, переполошив народ, по улочкам и погнали коней в гору, прямо в Пирхаллуп. Почти сразу же появились и враги – большой отряд воинов в барсовых шкурах. Эти не орали, зато рубили всех, кто попадался на пути. И тоже стремились к замку.

Батальон Гапзиса гостеприимные хозяева разместили у самых стен, в верхней, «почетной», части селения. Когда начался переполох, бóльшая часть гайифцев после обильного ужина собиралась отдыхать. Офицеры не сразу сообразили, что происходит, – казаронские дружинники любили пошуметь, но вид загнанных до пены лошадей и окровавленных всадников заставил поднять тревогу. На то, чтобы подготовиться к отпору, требовалось время, но милость Создателя не оставила его верных последователей: дикари появились на площади перед замком уже после того, как гайифцы заняли позиции. Пусть на несколько мгновений, но после.

Мушкетеры за высокими каменными оградами были наготове, и бириссцев встретили мощными залпами. Нападавшие потерь не испугались, полезли в рукопашную, гайифцы пустили в ход алебарды. Никто из людей Гапзиса не отступил и не запаниковал; страшные седые головорезы не смогли прорвать их рядов. Нападающих становилось все больше, но и к батальону подоспела помощь. Первыми явились кагетские рекруты, которые сами, без приказа, группами и поодиночке примчались к месту боя. В рукопашной от них пользы не было, зато перезаряжать мушкеты они уже умели, чем и занялись, оказав серьезную помощь стрелкам. К сожалению, наиболее храбрые приняли участие в резне и в большинстве своем погибли, но к этому времени подтянулись дружинники Курподая. Сперва они укрылись в замке и заперли ворота, но, увидев, что налетчики увязли в схватке, исход которой не вполне определен, вышли на помощь союзникам. Бириссцы отступили. Уже совсем стемнело, и пуститься в погоню никто не рискнул.

Потери батальон понес небольшие: семеро убито, двадцать шесть ранено; у бириссцев убито восемьдесят девять человек. Раненых нет. Сначала были, но кагеты с ними покончили. Резали быстро и решительно, даже женщины были замечены за этим.

Рапорт завершали две подробности: одна важная и поганая, другая – просто забавная. Во время последовавшего за боем празднования Гапзис узнал, что налет был отнюдь не случайным. Собранный сторонниками Хаммаила отряд в три сотни человек отправился в набег на Западную Кагету и на полдороге столкнулся с более многочисленными бириссцами, которые двигались навстречу, очевидно, со сходными намерениями. Бой вышел коротким, хаммаиловцы разлетелись кто куда. Самые сообразительные вспомнили, что Пирхаллуп хорошо укреплен, и рванули туда в надежде на помощь и защиту. Ну а враги – следом.

Забавное же заключалось в том, что те самые мгновения, которые не упустили гайифские мушкетеры, им подарили замковые прачки. Хозяйственные постройки при замке располагались ярусами по склону горы, и где-то на середине склона на головы мчавшимся «барсам» было опрокинуто несколько чанов с бельем. Заминка, когда незваные гости выпутывались из-под простыней со скатертями, и оказалась решающей.

4

– Именно так, – подтвердил брат Орест и поморщился. – В прошлый раз было то же самое.

Руки адрианианца выглядели устрашающе, хорошо, Гудрун не удалось добраться до глаз и лица. Сейчас разбойница и думать забыла о своей жертве, в очередной раз захватив лейтенантские колени. Кошачью злобу словно бы выгребли вместе с уличной одеждой пострадавшего, Руппи так и сказал. Раненый усмехнулся, епископ отложил четки. Раньше он их с собой не таскал.

– Страдание ради страдания – извращение, что бы ни вещали озверевшие от изнурения плоти дураки. Брат Орест страдает не зря, хотя на этот раз зашло дальше обычного. Истина или не считает нужным скрываться, или же… Мы еще поговорим о мертвых, если останемся живы. Сейчас важно то, что брата Ореста пытались пометить, вернее, пометили. Если б он после суда отправился не в Адрианклостер, а, допустим, в какой-нибудь трактир на встречу с темноволосым молодым человеком, это не прошло бы незамеченным.

– Это колдовство?

– Колдовство всего лишь знание, которое доступно не всем. У каждого ордена свои тайны. Истина славится тем, что вызнает чужие. Мыши пролезут везде, но на каждую мышь, как ты заметил, найдется кошка.

– Гудрун чует «истинников»?

– Не только «истинников» и не только Гудрун. Кошки, лошади, даже крысы и мыши, настоящие крысы и мыши, – всем им что-то да ведомо… Сейчас важно то, что Истина вступила в союз с регентом и ищет, хоть и вслепую.

Вежливость требовала восхититься прозорливостью Славы, спросить про зверье и опять восхититься, но Луциан вел разговор по-своему. Он не ждал ни вопросов, ни благодарностей. В бою их тоже не ждут.

– Сильная сторона брата Ореста в том, что он тот, кем кажется. Орденский легат, посланный в Дриксен после смерти магнуса Леонида. Он не делает ничего, несообразного его положению. Слава всегда тяготела к воинам. Брат Орест не мог пройти мимо спора двух адмиралов. Если бы «мыши» делали лишь то, что должны, мы бы их упустили, но они пытаются идти по многим следам.

Самое важное и самое неприятное, что Гудрун беспокоится, когда брат Орест приходит из дворца и от кардинала. То, чем занимается Истина, требует не только определенных средств, но и времени. Следовательно, то, что происходит, делается с дозволения регента и его высокопреосвященства.

– Я слышал о вражде орденов, – не стал и дальше молчать Руппи. Он в самом деле кое-что слышал и… пропускал мимо ушей, потому что где Агарис, а где – Хексберг. – Кесарь был равно вежлив со всеми, хотя по-семейному тяготел к Чистоте.

– «Агнец» сам не понял, как стал серым и принялся грызть чужой сыр. Регент тоже не поймет. Я показал тебе, как Гудрун выпускает когти, потому что скоро ты примешься искать врагов в собственном супе. Недоверие может спасти многое и многое же может загубить. Ты достаточно силен в политике, чтобы понять, какой союз возможен. Фридрих выбрал Истину и Чистоту, значит, Слава скажет Фридриху «нет».

– Ваше преосвященство…

– Что, сын мой?

– Ничего. – Луциан такой же Луциан, как он сам Ротгер! Магнус Аристид, ушедший из Агариса, не зная, что ждет оставшихся, вот он кто. Отсюда и странные разговоры, и золото, и власть над Адрианклостер! – Я мало думал о Церкви, но я понял… что мне было нужно. Теперь я могу спросить брата Ореста о том, как начался суд?

– Гораздо любопытнее то, что случилось до его начала. Брат Орест…

– Со мной говорила ее высочество. Я могу пересказать нашу беседу подробно, но вряд ли в этом есть смысл. Принцесса затвердила имена всех погибших под Хексберг кораблей, их капитанов и судовых священников… Она просила Славу не оставлять их даже в Рассвете, пылко просила, а потом предложила мне в память о погибших навестить Кальдмеера и убедить его признать свою вину и молить о снисхождении.

– Принцесса вряд ли лжет. – Агарисец, как бы его ни звали на самом деле, играл в те же игры, что и бабушка Элиза. Долго играл. – Если Кальдмеер признает свою вину, его помилуют. Казнь, именно казнь, регенту сейчас невыгодна. Если обвиняемый будет упорствовать, Фридрих не сможет без нее обойтись, но такой исход усилит его противников, тогда как раскаяние…

– Олаф… не предаст себя! Даже не себя, тех, кто остался на «Ноордкроне»… Ваше преосвященство, может быть, вы не знаете… Лосиха, то есть Гудрун, принцесса Гудрун, просила не оставлять погибших в Рассвете… Мы… Моряки верят, что в Рассвет входят, только не имея долгов. Мы с Олафом должны отправить Бермессера на виселицу, чтобы Адольф… фок Шнееталь, Зепп… все, кто погиб, смогли упокоиться… Только тогда!

– Спокойно, лейтенант! Я знаю это поверье. В любом случае, адмирал цур зее уже отказался.

– Брат Орест говорил с Олафом?! Наедине?

– Так казалось, – монах с усмешкой поднял исцарапанную руку, – но я не склонен доверять тому, что кажется. Я передал совет принцессы и выслушал отказ.

Олаф не предаст ни живых, ни мертвых, это его предают, пусть и не все, но Ледяной об этом не знает. Сейчас он один против лжесвидетелей, судей, старых ран, жары… Какое душное в этом году лето!

– Сколько дней продлится… это… – судом затеянный Фридрихом балаган не назовешь! – представление?

– Все зависит от нетерпения регента. И от подсудимого. Если он не станет тянуть время, могут уложиться в неделю.

– Мне хватит.

5

От того, что они без малого три часа проговорили с Ламбросом и охрипли, угроза меньше не стала. В конце концов Капрас сдался и достал вино. Можно быть лучшим из маршалов, а можно худшим, можно стать трезвенником, можно спиться, толку-то! Решает все равно не он. И не Хаммаил. Не Дивин, не Дьегаррон с Лисенком и даже не мориски… Политические выверты, интриги, сборища, переговоры и налеты перерастали в войну словно сами по себе, остановить ее не мог никто, и меньше всех – угодивший меж четырех огней необстрелянный корпус.

– Даже если Лисенок не знал о наших действиях, теперь он узнает. – Капрас с отвращением уставился на стену, на которой не оказалось ни единого таракана. – И бросится с жалобой в Тронко. Если уже не бросился…

– Оба казара толкают своих сторонников к войне, а раз так, скоро начнется. Все, что мы можем, это готовиться…

Пять минут назад все было наоборот: подчиненный говорил о Дьегарроне, начальник – о неизбежности. Они изжевали проклятый узел до тошноты, но не развязали. То, что солдаты недурно показали себя в настоящем деле, изрядно попортив шкуры «барсам», грело душу. То, что корпус прикован к Кагете, заставляло ненавидеть всех и судьбу.

– Не сунься эти бацуты к Лисенку… – в шестнадцатый раз начал Капрас, не договорил и выпил.

– Мой маршал, прошу простить за повторенье… Если вы назовете казаронов ублюдками или собачьим дерьмом, они стерпят. От вас – стерпят, но «бацута»…

– Ну так объясните в конце концов, что это за дрянь такая!

– Откуда мне знать, я из Неванты, а не из Хисранды. Мы и произносим-то неправильно. Надо что-то вроде «бватс’ута».

– Брр! – невольно скривился маршал. – Как пилой по камню, мне такое и не выговорить… А, кошки с ними всеми! Подслушивают – им же хуже, а на плацу я вежлив, как гвардеец в борделе. Ламброс, вы столько лет в Кагете, как вам удалось не жениться?

– Не тянет…

Капраса тоже не тянуло, а сегодня вдруг подумалось… Когда Гирени уселась на постели, обхватив руками худенькие коленки, и потом, когда побежала за сапогом… У Ио обе дочери старше кагетской девчонки. Их считают красавицами, но что с того опальному маршалу? Мать в юности была хороша и знала, чего хочет. Гирени тоже знает – чтобы он пришел и долго-долго не уходил… Удивительное чувство!

– Я бы отвез жену к старикам, – внезапно сказал Ламброс. – А надо было их везти сюда, только меня сочли бы полоумным… Еще зимой бы сочли. Тащить родных из Неванты в Кагету, где все друг друга режут…

Капрас долил вина, утешать не поворачивался язык. Так они и сидели, глядя в полные стаканы и думая каждый о своем, потому и не обратили внимания на вопли в приемной, а потом стало поздно.

– Я трэбаю! – Вломившийся Пургат потрясал сжатыми кулаками. – Трэбаю испалнения! И уваженый!.. Просба гостя святэе просбы Саздатэля. Тваи люды мнэ не хатат дават! Мнэ…

– О чем он? – спросил Капрас, озирая закономерный итог неуместного милосердия. В Паоне казарон Пургат имел бы успех разве что в мистериях для плебеев, но в Кагете заложники и взятые на поруки считаются гостями. Конечно, можно запереть придурка в подвале, как раба или пленного, только Капрас не любил отказываться от своего слова, а Леворукий дернул маршала объявить Пургата именно что заложником. Назло слишком уж сахарному Курподаю и зачастившим в Гурпо казаронам. Объявил.

– Крындж! – провопило над ухом, и лапа кагета вцепилась в рукоять сабли. – Кры… Пры… Хры…

Пургат требовал. Брызгал слюной, вопил, топал. Иначе он не умел и не желал. Его можно было прикончить, но не заткнуть. Палача крикун, правда, испугался, но страха хватило ровно на полчаса. Уразумев, что он передан гайифцам и отправится аж к императору, Пургат разбушевался, как сорок тысяч бешеных огурцов. Понимавший диспозицию Курподай полез с советами, вот тогда-то Капрас и сглупил…

– Ему нужны собачьи бои, – устало объяснил Ламброс.

– Чего? – не поверил своим ушам Капрас.

– Собачьи бои… Он держит бойцовых собак, их нужно доставить к нам. И добыть у крестьян собак, которые станут с ними драться…

– Я мужчина! – возвестил Пургат. – Я хачу видэт кров! Я хачу ставыт на своих псов и видэт, как они рвут нэ маих!

– Чушь. – Капрас увернулся от разлетающихся из казаронской пасти брызг. – Начинается война, крови на вас хватит.

– Пры… ндж… укк!

Пургат не понимал. Не собирался понимать, он алкал собачьих боев и уважения, ему было плевать на все войны мира, он был оскорблен, он был возмущен, он орал. Капрас сел и выпил. Ламброс тоже сел. Пургат схватил кувшин и поднес к пасти. Он шумно глотал чужое вино и обливался. По щетинистой шее с острым кадыком стекали багровые струйки, заливая оранжевые одежды, и так изрядно пятнистые. Выпивки в замке было залейся, и выпивки отменной, но маршалу стало жаль именно этого кувшина, только это была не жадность.

Казарон оторвался от горлышка и утерся. Рукавом.

– Я хачу видэт, как маи сабаки рвут глотка! Даже твая… И я буду эта видэт! Я – твой гост! Я хачу…

– Обойдетесь! – отрезал маршал. – А сейчас извольте выйти!

Разумеется, Пургат не вышел. Окончательно забыв гайи, он встал, широко расставив ноги и сжимая кувшин. Чужая речь как никогда прежде казалась скрежетом и лаем. Казарон то хватался за саблю, то потрясал кулаками. Дорогое сукно на локтях было засалено, в комнате все сильней пахло подгнившим луком. Это надоело, это смертельно надоело… Казарон топнул ногой и занес руку с кувшином, очевидно, для броска, но если Пургату хотелось орать, то Ламбросу хотелось действовать. Капитан, не дожидаясь броска, ухватил дебошира за руку, тот взвыл, выронил кувшин и попытался пнуть артиллериста в колено. Маршал заложил ногу за ногу и кликнул дежурных адъютантов. Гайифец и двое кагетов умело перехватили у Ламброса добычу и повлекли вон.

– Бацута! – с наслаждением крикнул Капрас вслед залитому вином казарону, и Ламброс даже не подумал перечить. Не любивший чего-то не понимать маршал сварливо поинтересовался причиной. Артиллерист вытер руки платком.

– Дело в том, – объяснил он, – что в данном случае, видимо, все так и есть: он – бацута, и его соотечественникам это очевидно. Вы же слышали.

Глава 9

Барсовы Врата

400 год К.С. 10-й день Летних Ветров

1

Вечер выдался роскошный, и не досмотреть его до конца было пошлым мотовством вроде фонтана из кэналлийского, но куда денешься? Политическую попойку из-за того, что облака становятся весенними садами, не отложишь. Оставалось написать пару ронделей и отправиться изысканно буянить или сходить побуянить, а ронделями заняться на сон грядущий? Великие спьяну находят очаровательные образы, но Марсель после балов еще не творил – мешали то подвернувшаяся дама, то отсутствующие чернила.

– Рокэ, – окликнул виконт нюхавшего нависающие над пропастью розы регента, – в этих Кошачьих Вратах перо и чернила найдутся?

– Попроси Дьегаррона. – Опять он за свое: вот вам выход, только отстаньте… Не выйдет, сударь.

– А вдохновенье тоже у Дьегаррона? Мне, между прочим, скоро на войну! Конечно, не только мне, но поэт говорит лишь о себе, иначе он…

– Осколок зеркала, – охотно подсказал Алва, – очень возможно, что кривого.

– Вот! – обрадовался Марсель. – А должен быть ройей, бриллиантом чистейшей воды или хотя бы капелькой росы на лепестке вечерней розы… На каплю я не похож.

– Ты похож на своего батюшку. – Алва сорвал одну из упомянутых роз, винно-красную. – И на своего Готти. Ловить отсутствующий хвост, а в нужный момент показать зубы. Тактика, близкая к совершенству.

– По Готти я скучаю, хотя отсюда он видится Котиком. И по батюшке скучаю, но лучше о родителях скучать, чем мечтать о разлуке с ними.

Рокэ был сиротой и не оценил, ничего, оценит Елена. Марсель топнул на бестолкового жука и вспомнил, что регент Талига и его офицер для особых поручений уединились перед ужином, чтобы обсудить нечто срочное и тайное. Алва отлынивал, так что обсуждать пришлось Валме. Он поднатужился и приступил:

– Дьегаррон говорит, пришли новости о морисских налетах. Звучит скорей «стр-р-рашно», чем достоверно.

– Все побережье «павлинам» не прикрыть, – открыл истину Алва, – сил не хватит. Объединенный флот морисков в море может делать что хочет, но ключевые порты и крепости приличные люди защищают долго. Впрочем, в приличие высшего гайифского командования верится с трудом. Под ковром они еще что-то могут, но не на ковре.

– Под ковром тоже не смогли, – не согласился Валме и уподобился – сорвал цветочек. – Рокэ, мы ведь вляпались?

– Говоря по-адуански, да, – весело подтвердил Алва, и Марселю стало неуютно, будто перед абордажем. Окружающая красота неуют усугубляла, но деваться от нее было некуда – вблизи был Рокэ с розой, вдали – горы. С клубящимися облаками, сияющими вершинами и великий Бакра знает чем еще. В горах водились козлы и барсы, за горами лежали две Кагеты, дружественная и наоборот, а дальше шла Гайифа, где резвились объединенные мориски. Свои мориски хотели, чтобы чужие убрались за море, чужие собирались угнездиться, все вместе требовало сосредоточения, а под носом булькала скверна. Марсель немедленно вообразил прегрязный котел, в котором варился суп из Рожи. Пахло чем-то вроде несвежей капусты или гороха, вспухали и лопались здоровенные пузыри, над котлом склонялась Гарра и всячески пророчила, а вокруг топтались матерьялисты с тарелками лучшего фарфора. Ждали.

– Рокэ, – не выдержал собственных фантазий виконт, – вы… ты знаешь, что со всей этой мутью делать?

– Ты тоже.

– Я? Знаю?!

– Способ важней самого решения. Нашел первый, второе будет. – Алва смирно нюхал розу, но виконту почудилась выдернутая из ножен шпага. – С чем ты за мной явился? С готовым планом?

– Кошки с две! – Низкие вечерние ласточки, цветники со снегами и никаких скверн, разве что на себе притащили, а что тащить – было. Когда же он сообразил, что дело в клятве, а значит, в Фердинанде? Живом. Дальше вышло совсем просто, мерзко, но просто. Ну и после Надора было страшновато, не без того. – Я затянул из-за Надора, а то бы управился быстрее.

– Лишняя пара месяцев нам бы пригодилась, – кивнул Рокэ. Все было как в старом добром Фельпе, даже стена, только покойников с мушкетами не хватало. И луны. – Зегина в Гайифе мешает и нам, и Агирнэ, но, пока Паона цела, «три звезды» не разойдутся.

– Это тебя Шелиах научил?

– Тергэллах. Я не исключал, что Шелиах отыщет в Сагранне что-то запретное, но Бакра явил ему горящий Агарис… Мало нам забот, теперь придется следить, чтоб его снова не отстроили.

– А ведь ты, – внезапно понял Марсель, – уже знаешь, с кого начнешь.

– Начинать незачем. Лисенок втягивает в войну Бакрию, Хаммаил – Гайифу. Это нам подходит. Чужие войны удобней своих, кроме того, в них рождается истина…

Что-то кольнуло палец. Валме с удивлением посмотрел на помятую розу в своих руках и по чьему-то обычаю заткнул ее за портупею. Есть же в мире место, где цветы затыкают за портупеи, а нет, так будет! Явиться на бал в нарочито походном платье и со слегка измятым роскошным цветком – в этом что-то есть… На бал?! Проклятье!

– Нас ждут дамы! – взвыл виконт. – И то, что одна в интересном положении, а другая в возрасте, никоим образом не извиняет нашего опоздания. Придется во искупление спеть. Ты будешь или я?

– Я, – удивил Рокэ, – но вряд ли сегодня. Сегодня нам придется слушать песни Лисенка.

– Политика требует жертв, а величества – внимания?

– И чем новей величие, тем больше внимания. – Алва безжалостно отправил винно-красную розу в пропасть. – Фоме или алатскому Альберту важен мешок с овсом, а Бакне Первому с герцогом Джильди подавай бубенчики на сбрую, иначе упрутся, а ехать надо. Кстати сказать, галопом.

2

Улыбчивый капитан с небрежно заткнутой за ремень розой был истинной чумой, а ведь на первый взгляд казался забавным. Матильда без задней мысли спросила про примеченного ею весельчака у Торрихо. Адъютант рассказал не слишком много, но принцессе хватило. Милый балагур слыл храбрецом и пройдохой. Это он под видом урготского посла заявился в Олларию за Алвой. Тоже, надо полагать, с улыбочкой! Альдо попался – те, кто держит других за дураков, всегда попадаются, – но глядеть на обманщика без злости Матильда не могла. Варастийцы врагами не были, этот самый Валме был, как и его распрекрасный Ворон.

Принцесса не слышала, что кэналлиец говорил Альдо, но внука после поездок в Багерлее трясло от бешенства. И плевать, что балбес воображал себя победителем, это все равно было избиеньем пусть и скверного, но мальчишки, на час ставшего королем и навсегда сломавшего шею…

– Ваше высочество сегодня молчаливы. – Валме улыбался так простодушно, будто всю жизнь только и делал, что лютики собирал. Альдо не мог не вляпаться.

– В моем возрасте, молодой человек, предпочитают слушать.

– Не думаю, что здесь прозвучит нечто умное. В первый день еще можно надеяться, но в последний?

Первый вечер в Барсовых Вратах она просидела между Вороном и Баатой и дипломатично слопала чуть ли не быка. Молча – не считать же беседой кагетские замечания о величайшем счастье. Алва хотя бы не заводил дурных разговоров, это Валме трещал за восьмерых и тогда, и теперь.

– С чего вы взяли, что я надеюсь?

– Потому что здесь красиво… Дворец, между нами говоря, пестроват и тесноват, зато сады восхитительны, особенно Верхний. А среди восхитительного, как правило, надеются.

– Вы всегда столько говорите?

– Во сне я крайне молчалив. Спросите генерала Коннера, он подтвердит.

– Точно, сударыня, – расплылся знакомый по Тронко адуан. – Когда спит, даже не храпит, зато в бою поет, жаб… Прямо соловей!

– Не верьте, ваше высочество. – Еще пара улыбочек, и Валме получит. Блюдом, кубком, обглоданной костью! – Упомянутый казус имел место в Бордоне, а там я был не в голосе и не в лютне, то есть без лютни. Генерал судит со слов молодого Шеманталя, а тот, как и многие таланты, склонен к преувеличению.

– Ну так спой сейчас. – Коннеру было весело, веселились или делали вид все. Даже беременная Этери.

– Сегодня я не пою, – развел руками Марсель, – то есть сегодня пою не я. Если ее высочество желает услышать…

– Твою кавалерию, мое высочество проживет без песен!

– Прожить не значит жить, – негромко сказал подошедший Дьегаррон. – Виконт, вас ищет его преосвященство. Коннер, тебя тоже.

На самом деле ищет или Дьегаррон что-то заметил? Этот может.

– Ваше высочество, прошу нас извинить. Спасенье души, знаете ли…

На то, чтобы кивнуть, Матильду хватило. Валме был в своем праве, выручая Алву. Пес тоже в своем праве, когда рвет глотку волчонку, но что делать, если ты волчица?

– Вы что-то сказали, маркиз?

– Ничего важного, я говорил о песнях. О наших песнях. В Тронко мне казалось, вам нравится гитара.

– И что? – Музыка – это почти погода. Когда нечего сказать, говорят о ней. И еще о здоровье, только Дьегаррон для этого слишком болен, а она еще не слишком стара.

– Простите. Значит, я ошибался.

– Нет, отчего же… – А зальчик в самом деле тесный, хотя зачем больше? Скоро гости уберутся, и намалеванные удоды останутся порхать меж похожими на капусту розами. Никому не нужные в никому не нужном дворце. Когда все кончится, ее тоже пихнут в ненужный дворец… порхать или подыхать.

– Становится душно. Может быть, передвинуть ваше кресло поближе к окну?

– Передвиньте.

Говорить с Валме Матильда не могла от злости, с Дьегарроном тоже, только злилась она на себя. Страшно. Безнадежно. Будто в худющего кэналлийца влезли сразу Ферек, шад, Адриан, Лаци и прорва других не сделавших, не сказавших, сказавших не то и не тогда, а то и послушавшихся. Ее послушавшихся. Дуру, теперь уже старую, а когда-то молоденькую и брыкливую. Дьегаррон, тот просто хорошо воспитан и жалостлив, как мимоза, но остальные… Ну и что, что тебя гонят, а ты не уходи! Лаци, дрянь эдакая, убрался по первому слову. Ферек ринулся истреблять медведей, Адриан обвенчал паршивку с Анэсти, шад прислал пистолеты, а ей кто остался? Не сумевший удрать нытик? Внук, который не слушался никого и ничего, уж не потому ли, что она всю жизнь хотела быть не всадником, а кобылой? Вот и осталась со слепой подковой.

– Я могу сделать для вас что-то еще?

– Нет!

– Очень жаль.

3

Они почти не успели выпить – зал торопливо пересек очень встревоженный пожилой кагет, которого Марсель уже видел в казарской свите. Говоривший с сестрицей Баата подданного «не замечал» до последнего, потом обернулся и переменился в лице. Разговора, само собой, слышно не было, но Лисенок торопливо покинул Этери и, необычно широко шагая, устремился к болтавшему с бакранами Алве. Бонифаций поспешно наполнил кубок.

– Поторопимся же, дети мои, – изрек он, – ибо чую я совет скорый, долгий и непотребный. Не всякая ложь есть зло, но та, что отрывает нас от друзей наших и от чаш наших…

– …исполнена скверны, – подхватил Марсель. – А Баата – душка. Альдо на его месте запустил бы кого-нибудь окровавленного и с вражеской головой в мешке прямо к десерту, а тут все-таки дамы!

– Бóшки кагеты режут, это да, – подтвердил Коннер. – А потом присаливают, чтоб не стухли. У холтийцев набрались… Адгемар, покойник, седуновых голов Монсеньору приволок, мороки потом было! По бакранскому обычаю, что на ихнюю гору попало, теперь Бакры, а Бакра убоиной брезгует, козел, куда денешься? Пришлось все хозяйство вместе с казаром покойным, как его Монсеньор хлопнул, под закат сжигать, так от соли этой такой дым едучий повалил, чуть не задохлись.

– Суеверие и дикарство. – Бонифаций поставил кубок и почесал нос. – Обратить бы бакранов сих в истинную веру, да недосуг.

– А чего их обращать? – не понял Коннер. – Кому их Бакра мешает?

– Непорядок! – предвосхитил жующего Бонифация Марсель и передвинулся, чтобы лучше видеть. Лисенок уже вовсю что-то сообщал. Алва слушал, как всегда чуть склонив голову к плечу. Казар выглядел обеспокоенным, будь он Робером или младшим Савиньяком, Марсель бы не усомнился в том, что случилось нечто паршивое. Он и сейчас не усомнился, только ворвавшийся в разгар ужина гонец, спасибо Иссерциалу, всегда был, есть и будет подозрителен. Особенно если союзник не горит желанием воевать. Рокэ успел повторить Баате раз восемь, что Талиг поддержит дружественную Кагету против внешнего врага, но самозванец Хаммаил таковым не является.

Новостью для Лисенка это не стало: встреча в Барсовых Вратах была условлена загодя, и тогда же Ворон написал о своем нежелании встревать в чужую склоку. Сын Адгемара, если он чего-нибудь стоит, должен был успеть сочинить что-нибудь душераздирающее. И, кажется, успел. Марсель вытащил из-за перевязи подвядшую розу и поставил прямо в вино.

– Пойду послушаю.

– Не спеши, чадо. Сперва, благословясь, допьем, ибо не дóлжно бросать налитое ради суеты и тлена.

– Не успеем, жабу их соловей! – Коннер был прирожденным разведчиком, потому и занял позицию лицом к двери. Марсель смотрел на Алву с Лисенком, а вот варастиец приметил приближающегося кагета. Того самого, что шептался с казаром.

Рот Бонифация случайно или не очень оказался забит, и «черный вестник» достался Марселю вместе со всем содержимым. Баата не подкачал: на патрулировавших границу с Нижней Кагетой бириссцев вероломно напали сторонники Хаммаила. «Барсы», хоть и были застигнуты врасплох, не испугались, завязалась кровавая битва. Хаммаиловцы бросились наутек, бириссцы бесстрашно поскакали за ними. Увы, доблестных преследователей заманили под гайифские мушкеты. Назад вернулась едва ли половина.

– Они сражались отважно, – окончил грустную балладу кагет, – но что может даже лучшая кавалерия против засевшей за каменными стенами пехоты?

– Глуп поселянин, прельстившийся медвежонком, не подумав о матери его, – буркнул прожевавший Бонифаций. – Кто идет по ягоды с корзиной, не должен думать о шкурах медвежьих. Кто идет на медведя с рогатиной, не должен набивать рот ягодами, сколь бы сладкими те ни казались.

– Коннице не следовало увлекаться преследованием, – перевел епископский вердикт Валме и едва не проверил, хорошо ли пристегнуто отсутствующее пузо. – Но участие в столкновении гайифских регулярных сил меняет многое. Впрочем, это ведь могли быть и наемники?

Глава 10

Барсовы Врата

400 год К.С. 10–11-й день Летних Ветров

1

Дьегаррона увел адъютант. Само собой, по важному делу, других у мужчин не водится. Анэсти и тот, когда не болел и не нудил, бывал ужасно занят. Кошки знают чем, но возмущений и упреков, если его вдруг тревожили, хватило б на восемь рожениц.

Ее высочество воровато огляделась, не заметила никого готового прицепиться и цапнула с подноса полный кубок. Из того, что она снова пьет, принцесса секрета не делала, но пить не значит сюсюкаться с каждым, кто лезет со стаканом в руке и с разговорами. Запас любезности убывал стремительно, но кусать было некого. Валме увязался за Алвой, Бонифаций, сотрясая рассохшиеся полы, тоже убрался. Из знакомых в зале болтались только Коннер с Шеманталями да красавец Бадильо, исчез даже главный бакран, оставив за хозяев сына и невестку. Никто из них не сделал Матильде ничего плохого, но копившееся раздражение требовало если не ссоры, то одиночества. Женщина огрызнулась на сунувшегося со сластями слугу и ретировалась через стрельчатую дверцу в тот самый Верхний сад, который нахваливал Валме.

С тем же успехом сад мог быть хоть нижним, хоть овражным или вовсе пещерным. Разглядеть что-либо во влажной угольной тьме могла разве что кошка, но Матильду это не остановило. Хрустнул гравий, за что-то зацепился царственный подол, женщина с силой рванула, не привычный к подобному обращению бархат затрещал, и освободившееся высочество углубилось в благоуханные заросли.

Ночь могла скрывать красоту, а могла грязь и разруху, Матильде было плевать. На все и на всех! Такое на нее уже накатывало. Когда она решилась бросить все и остаться с Анэсти. Когда поняла, что бросила и с кем осталась! Старая жизнь… И новая, будь она проклята! В Агарисе Матильда Алати не забыла ничего, и тут тоже… Она больше не хотела… Не желала… Не могла! Ферека отобрали родители, Лаци она выставила сама, остальные были чужими или вообще не были… Только казались, кривлялись зелеными огоньками в несытых снах.


Нога подвернулась на ровном месте, и женщина грохнулась на четвереньки. Платье защитило колени, но в ладони врезались мелкие камешки.

– Осторожно! Осторожно, фокэа!

– Чего? «Фокэа»?! Твою кав… Вы? Опять?!

– К сожалению, я не могу подать вам руку.

– Так не подавайте!

Юбки мешали, но поднялась принцесса довольно быстро. Платье спереди намокло, ладони саднило, будто в детстве. Она вечно, падая, выставляла руки вперед…

– Вы до сих пор не исполнили моей просьбы, фокэа, – олларианец хотя бы не ахал и не лез с сочувствием, – а это очень важно.

– Чего я там не исполнила? – хмуро осведомилась женщина и, одернув пострадавшие юбки, направилась непонятно куда. Аспид пошел рядом, будто какой-нибудь возлюбленный. Ночь оставалась такой же непроглядной, но спутника Матильда видела совершенно отчетливо, мелкие камешки и выбоины под ногами тоже стали заметны.

– Вы обещали передать мои слова. Я не уверен, что смогу напомнить вам о себе еще раз, а тех, к кому я могу обратиться, очень мало. Я нашел вас, я сказал вам. Почему вы молчите?

– Забыла, – призналась принцесса.

– Я боялся именно этого… Одни не видят, другие не помнят, пока не увидят снова, но вы можете себя заставить, если по-настоящему захотите.

– Я… Как вы себе это представляете? Я заявлюсь – к кому? С чем?

– Вы понимаете к кому.

– Твою кавалерию, нет! – К Ворону она не сунется ни с просьбами, ни с чужими словами. – Я не Мупа… записки таскать. И хватит с меня вранья. Вашего вранья. Алва был на вашем пиру… в белом. Вот бы и сказали…

– Я уже просил вас забыть тот… праздник. Он вас не касается, как и те, кто в зеркалах. Они ничего не исправят. Уверяю вас, я бы предпочел более простой путь, но я его не нашел. Будьте внимательней, здесь ступени.

– Я сегодня уже падала, – отрезала Матильда и ухватилась за перила. Лестница была старой, щербатые ступеньки не вызывали никакого доверия, но женщина упорно лезла на растрепанную стену. Пока подъем не кончится, можно молчать, что ее высочество и делала, давясь, будто взбитыми сливками, обидами. На то, что было. На то, чего не было и уже никогда не будет.

2

– Не стоит преждевременно тревожить ее высочество Алати. – Лисенок возвел на Валме оленьи очи.

– И тем более принцессу Этери, – охотно согласился Алва. Все начиналось в восемьдесят восьмой раз. Баата жаловался на Хаммаила и Гайифу, Дьегаррон украдкой морщился, бакран тосковал, Бонифаций сопел, Марсель изучал потолок.

Кагеты обожали малевать, но делали это ужасно. То пестрое и яркое, что порхало по залам и галереям, навевало мысли о противоестественном союзе Манриков с покойным Альдо. В обеденном зале рябило в глазах от гребенчатых удодов, в покое на втором этаже, принявшем не желающих пугать дам воителей, царили малиновки. По крайней мере, судя по цвету. Единственное хорошее, что можно было о них сказать, это то, что они молчат, зато Баата разливался соловьем, в одиночку заменив свору дуксов. Говорил казар на талиг без акцента, это почти умиляло.

– …кладет конец нашим надеждам на мирный исход. Мы никогда не хотели войны, но Хаммаил забыл не только родной язык, он забыл совесть, а Гайифа ее никогда не знала. Мне больно смотреть на то, что творит мой соотечественник и родич, ведь Хаммаил-ло-Заггаз – мой четвероюродный брат со стороны матери…

Лисоолененок был восхитителен. Подобную удрученность Марсель наблюдал лишь у папеньки, когда тот делился с губернатором Сабве своей подагрой. Алве тоже понравилось.

– Не имеет дурных родственников лишь тот, кто не имеет вообще никаких, – утешил он. – Попробуйте поставить себя на место Хаммаила. Он страдает от родства с вами не меньше вашего и сетует на вас тем друзьям, которыми сумел обзавестись.

– У этого человека нет и не может быть друзей. – Голос Бааты был скорбен, но тверд. – Только хозяева, которым он продал себя и хочет продать Кагету, но, пока я жив и могу держать оружие, моя казария не станет гайифской провинцией!

– Сей гнев угоден Создателю. – Бонифаций очнулся и поднял палец. – Воюй, муж благочестивый, и спасен будешь.

– Воистину, – небрежно подтвердил Ворон и возвел глаза к малиновкам. Дурному примеру тут же последовали Бакна с Бонифацием. Марсель уже разглядел потолок во всех подробностях и стал смотреть на казара. Казар восхищал.

– Создатель не оставит меня и Кагету, даже если от меня отвернутся те, кого я считал друзьями. – Голос Бааты едва заметно и очень мужественно дрогнул. – Я хочу лишь одного. Правды. Я благодарю регента Талига за откровенность и жду слова того, кто заменил мне отц… от владыки Бакрии.

– Воля Бакры непостижима. – Старик, добрая душа, в самом деле расстроился. – Мой сын счастлив со своей красивой женой. Ты – брат Этеры, но ты взял под свою руку зловредных седых кошек. Ты сказал, они будут далеко от нас. Я поверил. Теперь ты просишь нашей помощи. Ты ждешь, что мы нападем на твоего обидчика вместе с седыми. Я хочу тебе помочь, но такого не может быть.

– Значит, я остаюсь один. Отец был прав, когда говорил, что у Кагеты лишь два союзника – Создатель и сабля. Что ж, по крайней мере за сестру я спокоен… – Какой взгляд! Святой Андий и все птице-рыбо-дуры его, какой взгляд! Окажись тут принцесса Юлия, она б немедля бросила Луиджи, и фельпская угроза нависла бы над Еленой.

– Брат Этеры, – твердо сказал Бакна, – если тот, кого ты зовешь Создателем, тебе не поможет, мы примем тебя в том, в чем ты придешь, и дадим тебе жену, чтобы род твой не пресекся.

Лисенок медленно опустил голову, и Марсель рискнул. Пережевывать героическую жвачку в восемьдесят девятый раз не тянуло, а душа и отсутствующее пузо требовали чего-то дипломатичного. Конечно, все мог испортить Дьегаррон…

– Соберано, – провозгласил Валме по-кэналлийски и вызывающе понизил голос, – я понял! Из здешних малиновок и Лисенка выйдет недурной птице-лисо-умник.

– Хорхе, – не моргнув синим глазом, подхватил Ворон, – виконт намекает на герб Фельпа.

– Надо сказать, – сурово уточнил Марсель, – что никто из нас, включая маршала Савиньяка, не может понять, как покончить с его, то есть ее, девственностью.

– Я думаю, – негромко предположил Дьегаррон, – все дело в том, что эту фельпскую девушку никто по-настоящему не любил.

Марсель не подавился только чудом.

– Вы правы, маркиз, – спокойно перешел на талиг Ворон. – Наше затянувшееся отсутствие может обеспокоить дам. Они вообразят себе что-нибудь ужасное.

Алва поднялся, и Лисенок последовал его примеру. Внизу мало что изменилось. Разноцветные удодцы по-прежнему вовсю порхали. Этери чинно беседовала с супругом, Коннер пил с Шеманталями, Бадильо изнемогал в схватке с окружившими его кагетами. Только алатки не было видно нигде.

3

Наверное, она могла уйти или хотя бы попытаться. Опасным черный олларианец не казался, разве что признать его бредом, а себя свихнувшейся старухой. Вот это было бы по-настоящему страшно, куда страшней смерти, но Матильда не сомневалась: она в здравом уме и растрепанных чувствах сидит на каменной скамье, а рядом торчит не пойми кто, дважды ее спасавший, а на третий раз попросивший об услуге, о чем она позорно забыла.

– Было восемь, стало семь, а теперь девять. – Когда-то ее высочество бубнила под нос названия рек и имена знаменитых витязей. – Не расплескать колодцы, встать там, где дóлжно… Кэртиана смотрит в Закат и ждет… Проклятье родилось из спасенья… ничто не ушло до конца… Вроде помню, но не понимаю. Другие тоже не поймут.

– Должны понять. – Она видит олларианца, стену, звезды над головой, и они отливают красным. Раньше на небе была одна красная звезда – Фульгат, а теперь, выходит, все?

– Я вернусь к себе и все запишу. Пусть читают…

– Если вы сумеете это сделать, я уверую в чудеса. И в то, что тень живет без света, а смерть без жизни… Звезды не изменились, фокэа, не бойтесь. Этого не бойтесь.

– Чего мне бояться?.. Вы не знаете, что со львом?

– Вы умеете удивлять, а я умею не понимать… Просто не понимать чужих слов, как любой из вас. Что за лев? Зачем он вам?

– В Агарисе, на кладбище… Вы меня загнали на могилу Эсперадора, там был каменный лев… Потом он… Твою кавалерию, не знаете, и ладно!

– Знаю. Это не было сном, фокэа, и львом тоже не было. Туда приходили, пришли и в ту ночь. Вам просто повезло. И мне…

Да уж, что повезло, то повезло… Напоследок.

– Слышите, фокэа? Они идут. Я уйду – они станут видеть; вы скажете – они запомнят. Только не ждите, не слушайте, не отвечайте, пока не скажете все.

– Я, кажется, обещала!

Аспид не ответил – пропал, оставив темноту, в которой что-то запыхтело и затопало.

– Зверю цена жизнь, – да, именно так, – жизнь цена зверю, а смерть – цена зову…

– Вот ведь неразумная! Мало того что смерть всуе поминаешь, так еще и на стену влезла, ровно не овца заблудшая, но ящерица! Слуг расшугала, Дьегаррона в печаль ввергла, маршал же в печали ослу подобен или, того хуже, медузе сопливой. А если б ты во тьме сей шею сломала?!

– Пошел вон! – с наслаждением прорычала ее высочество. Бонифаций явился удивительно вовремя: их никто не слышал, и епископа не было жаль, как Дьегаррона с его несчастной головой.

– Ну поори, поори… – Что-то более черное, чем сама тьма, тяжело плюхнулось рядом. – И кошка орет, а коту свое дело делать не мешает. Даровал вашей сестре Создатель голос, дабы истинные чувства скрывать и гордыню лелеять, ибо слабы вы…

– Хряк!..

Чего-чего, а скрывать свои чувства Матильда не пыталась. Не могла она их скрывать и не хотела. Женщина еще никогда и ни на кого так не орала. Все невысказанное, кое-как запитое, придушенное подушкой, рвалось наружу. Обвинения, упреки, обиды толкали друг друга, будто лезущие в ворота овцы, и отара эта была бесконечной и нелепой. Матильда охрипла, в горле пересохло, но она кричала и кричала, пока совсем рядом с неба что-то не обрушилось. Раздался клекочущий визг, захлопали мягкие крылья.

– Ладно уж, – пророкотало из тьмы. – Отпускаются сквернословице сей грехи ее, ибо не ведала она, что творила, когда по младости, когда по дурости, а когда от горя великого.

– Очумел? – почти миролюбиво прохрипела принцесса. Она уже вывалила все, что могла, и теперь внутри было пусто и почти спокойно. – Нужно мне отпущенье твое… свинячье!

– Нужно, а то бы с чего ты исповедоваться во грехах удумала? Грехи тяжки, так и я тяжек, и ты не пушинка. Кони наши нас любят, а мы грехи свои любим и таскаем, пока с копыт не свалимся. Так не дам же я тебе того. И Дьегаррону не дам, не для его шеи ты камень и не для его спины ноша.

– А меня сюда не Дьегаррон притащил, а ты. Наврал и притащил… За каким котом свинячим? Лакать и без меня можно, хоть с кагетами, хоть с козлами. – Хотелось выпить – не вина и не касеры, простой воды. Болели ободранные ладони, и было страшно спускаться по крутым щербатым ступеням, очень страшно… – Переговоры, свидетель, война… Какая война? Бочке ясно, никто никуда не пойдет, а лето кончится, так и не пройдет… Горы.

– Вот ведь, – одобрил Бонифаций, – прокричалась и поумнела. Опять же отпущение просветлению способствует. Только чист я пред тобою, как родник, и не было в словах моих лжи, как нет яда в вине и греха в радости. Быть от тебя пользе великой, если шею по дурости не сломаешь. Ну кто тебя на эту верхотуру затянул?

– Я устала, – вдруг призналась Матильда. – Устала и хочу воды, а потом спать… И оставь в покое Дьегаррона. Ну, возится он со мной, и что? Отвечает он за всех, кого ему подсунули, а я еще и принцесса, пусть и тухлая. Куда ему от такого счастья деваться? Он же мне в сыновья годится, холере старой…

– Да не он молод и не ты стара! Мякина у вас обоих в башке, вот в чем беда. Он тебя боится, ты себя боишься, это я никого не боюсь. Так что заживем душа в душу, когда драться не будем.

Она не поняла. Ослышалась. Спятила. Онемела.

– У нас сим делом король заправляет, – спокойно объяснил олларианец, – а нет, так регент или же Проэмперадор, так что дозволит и благословит. И нигде не сказано, что я сам не могу. Лекарь тут у нас был, ногу ему раздробило, не собрать. И что ты думаешь? Сам себе топором оттяпал. Некому было, а подыхать не хотел. Ну а я Создателя в наш с тобой союз втравлю, овца ты заблудшая…

4

Мистерия продолжалась. Лисенок со всей братской нежностью оберегал находящуюся в деликатном положении сестру от ужасов войны. Он ничего не сказал о гайифских солдатах в сердце Кагеты, за него это сделал запутавшийся в политической паутине сестрин свекор. Баата выдохнул: «Умоляю, молчите!», но старый бакран успел вывалить столько, что дальнейшее запирательство бедной Этери лишь повредило бы. Все начиналось сызнова. Марсель успел дважды пересчитать настенных удодов, но так и не понял, по какому принципу их разместили и почему одни были размером с Эвро, а другие с пол-Котика. Возможно, художник так представлял перспективу, а может, удоды символизировали казаронство, где размеры – ничто, а фанаберии все. Марсель уже подумывал о том, чтобы вклиниться в ставшую не слишком оживленной беседу и спросить, но тут Алва, смакуя вино, напомнил, что у Талига обязательства перед Бакрией, а не перед Кагетой и что, вторгнись гайифцы в Бакрию, верный своим обязательствам Талиг…

Лисенок смекнул, Бакна и его сын нет. Раздались благодарности и уверения, принесли вина и фруктов, Этери положила точеную ручку на живот и удивилась, что все время забывает, что Бакрия – это не Кагета, а Кагета не Бакрия, ведь она словно бы и не покидала родного дома. Брат поцеловал пальчики сестры и сурово насупил соболиные брови. Рокэ полюбопытствовал, заключен ли между Бакрией и Кагетой договор, подобный бакрийско-талигойскому. Договор был, и если б на Бакрию кто-нибудь напал, Баата немедленно бросился бы в бой. Пусть его силы были несопоставимы с теми, которыми располагал Дьегаррон, но казария была ближе. Спина к спине родичи продержались бы до подхода варастийского корпуса. Дьегаррон, как всегда тихо, заметил, что готов к самому сложному маршу, но Паона вряд ли решится воевать одновременно с Талигом и морисками. Рокэ согласился, что последнее маловероятно и Бакрии этим летом ничего не грозит. Лисенок гордо и обреченно скрестил руки на груди, Этери подняла взволнованный дочерний взгляд на свекра, и тут вернулся Бонифаций, где-то добывший принцессу Матильду.

Алатка Марселю нравилась. Все еще красивая, чернобровая и пышногрудая, с коротко стриженными волосами, Матильда была немногим младше батюшки виконта, что не мешало глядеть на нее с удовольствием. Недурна была и сестрица Лисенка, но женщины, дарящие мужьям по наследнику в год, Валме пугали, даже если не втравливали родню в войны.

– А вот и мы! – возвестил святой отец. – Мы, сбросившие бремя минувших горестей и обретающие радость мирскую в предвкушении радости вечной. Да будет всем известно, что я перед лицом Создателя нашего назвал сию Матильду своей невестой, а она меня своим нареченным, что я и оглашаю и вопрошаю всех слышащих: ведомо ли вам нечто, делающее сей союз невозможным?

Кто-то, кажется Коннер, восхищенно присвистнул, кто-то уронил яблоко, или оно само свалилось с подноса от избытка чувств? Марсель впился глазами в невесту. Туфли ее высочества были в грязи, платье спереди подмокло, а нижняя оборка ободралась, но принцесса вряд ли это замечала. С такими лицами не оборки проверяют, а прыгают с мостов или убивают.

– Ну так что? – грозно пророкотал пастырь, сжимая руку невесты. – Скажет ли кто, что я не могу взять сию женщину в жены?

Тут, пожалуй, скажешь! Валме и прежде восхищался епископом, но на сей раз восхищение требовало выхода, и Марсель, обогнув остолбеневших бакранов, наклонился к Ворону.

– Кому-то все же придется петь, – шепнул виконт. Алва пожал плечами.

– Марш за розами! – шепотом же велел он. – Срезай всё, что выросло.

– Я хочу досмотреть, это же раз в жизни…

– За розами! – негромко повторил Ворон. Марсель кивнул и попятился, косясь на жениха и невесту. Бонифаций напоминал крайне серьезного быка, принцесса – только что откопанный антик. У самой двери пятящийся Валме налетел плечом на Дьегаррона и извинился. Маркиз не расслышал.

5

Этери что-то быстро вполголоса говорила. Матильда с трудом поняла, опустила глаза: туфли и подол в самом деле были в грязи, а юбка еще и оборвалась. Ну и что с того? Какая невеста, такие и тряпки! Никто этого хряка не заставлял… Никто! Алатка дернула головой, будто норовистая кобыла, и вдруг поняла, что в самом деле выходит замуж. За толстого скота, на котором клейма ставить негде. Этот бред был почище любого сна, но она еще могла остановиться и остановить. Разогнать навалившихся с поздравлениями чужаков. Заорать, что она им не кляча, чтобы тащиться за всякими конокрадами… От нее отстанут, куда денутся, а вот куда денется она? К облезлому братцу, кинувшемуся писать нежные письма, когда мориски сожгли Агарис?

– Ваше высочество, здесь будет плохо слышно. Эти комнаты не для гитары, нужно подойти ближе.

Ближе? Не нужно ей ближе! Пусть поют что хотят. Твою кавалерию, это ведь…

Эй, неси скорей вина,

Гейя-гей,

Тосковать, дружок, не смей!

Пей до дна, пляши!

«Пей до дна, пляши!»… Толстые стены давят, глушат звуки, но не узнать невозможно. Она слушала гитару в Тронко, именно эту гитару, но там струны пели по-другому. И другое…

– Прошу извинить мое произношение… гица. И возможные ошибки.

– Твою кавалерию, здесь что, Сакаци?!

– В эту ночь – безусловно. Да станет она Соловьиной.

Соловьи поют, лету радуйся,

Ты целуй меня, целуй ласково!

Скрипки, те плачут, смеются, дерут душу, но это чужие слезы и чужой смех, а гитара бередит твое. То, что сам в себе не знаешь!

Скачет витязь по дороге,

А подружка уже ждет на пороге.

Соловьиные ночки, ночки Золотые… Костры, поцелуи, шалые глаза, шалые скрипки и рассвет… Как же она плясала в Сакаци… Вот под это самое и плясала.

Плещет речка под горою,

Твоя молодость еще, милая, с тобою…

Молодость. Хохочущая девчонка в красной юбке – Матишка Мекчеи. Не доплясала, не досмеялась, не дожила свое, сгинула в гнилом Агарисе, а теперь вернулась за собой-старухой. Стоит, смотрит в глаза, будто просит чего. Алые губы, алые бусы, навечно шестнадцатая осень. Хороша была Матишка, да нет ее больше, и как же жаль, ведь собственными руками…

– Сударыня, я всегда полагал, что нет ничего своевременней позднего брака. Вам следовало выйти замуж за кэналлийца, но тогда вы бы не смогли отдать руку его преосвященству, а он мой друг, так что в конечном итоге вы поступаете верно.

Обрывается песня, исчезает Матишка, гаснут сакацкие костры. Навеки гаснут. Матильда Алати выходит замуж за друга Рокэ Алвы. Братец от счастья запрыгает до потолка и пришлет еще сорок сундуков барахла. Родная кровь. Побитая молью дрянь! Вот сейчас бы и сказать им всем и убраться… Нет уж, милая, ничего ты не скажешь и никуда ты не уберешься! Кто гневил и Рассвет, и Закат? Дескать, кончилась жизнь, не начавшись, дескать, зря уважали тебя и ублажали, а не хватали за шиворот и не волокли, ну так вот тебе хряк, которому начхать на твои вопли! Бери и живи.

Хорошо, она возьмет. А станет невмоготу, пистолеты Дьегаррон назад не отберет. Отправить постылого мужа в Закат – это так по-алатски. Только в доме Мекчеи три девицы прикончили агарийских супругов. Три девицы и одна вдовица…

– Идемте, сударыня. Некоторые вещи лучше не откладывать. Особенно жизнь и, следовательно, свадьбы.

Матильда пошла, то есть ее повел откуда-то вынырнувший Лисенок. Красавчик старался. Она тоже – не укусить.

– …такая неожиданность… домовая церковь нашего рода… с восторгом примет… счастье…

Счастье? Сколько было этого счастья в шестнадцать лет, когда она победила! Послала весь мир к кошкам и получила своего принца. Стройненького, беленького, красивенького… А он брыкался как мог. «Любовь изгнанника горька…» «Тебя проклянут родные…» «Ты сгоришь, как мотылек на огне…» Уж лучше бы сгорела, только не на чем оказалось! Свечка из прогорклого сала даже не тлела – ее сгрызли мыши, а мотылек стал старой жабой… Свечки Агариса… Венчальные, погребальные, те, что вспыхивали одна за другой в день избрания Эсперадора… то ли сожженного заживо, то ли задохнувшегося в дыму…

– Не нужно свечей! – потребовала Матильда, прежде чем поняла, что делает.

– Их не будет, – пообещал кто-то… Ворон. – Твое преосвященство, веди ее в Рассветные врата, а лучше неси. Пора кончать с ночью, гица. Открыть двери!

Ночи за дверьми уже не было. На зеленом шелке переливалась россыпь алмазов. Черные зубы гор вцепились в рассвет, но удержать его не могли.

– Твою кавалерию! – возопила Матильда, потому что ноги ее оказались в воздухе, а крепко и неудобно ухвативший женщину Бонифаций вывалился навстречу встающему дню в светлый холод. Где-то тут она ночью споткнулась, вывозилась в грязи, порвала платье, но грязь исчезла. Розы, расцветшие и расцветающие, устлали землю… Твою кавалерию, все это было для нее!

– Да будет тебе известно, овца ты заблудшая, – пропыхтел Бонифаций, – что земля с небесами и есть истинный храм, а мы пытаемся уподобиться Создателю, да не можем! Еретики, те в дури своей всех под крышу гонят, у нас же там служить дозволяется, где того душа требует.

– Ну и кому в такое утро нужен храм? – Шагавший вровень с епископом Алва усмехнулся. – Чтобы начать сначала, довольно роз и рассвета. Само собой, если вы в самом деле собрались начинать.

Часть третья

«Солнце (Полдень)»[3]

Судьбу считают слепой главным образом те, кому она не дарует удачи.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1

Бергмарк. Агмштадт. Дриксен. Эйнрехт

400 год К.С. 11-й день Летних Ветров

1

Маршала Савиньяка никто не вынуждал, не просил и даже не уговаривал, скорее уж наоборот. Маркграф откровенно удивился затее гостя, но возражать не стал. В Бергмарк приказы уважают, но разве мог приказ регента «никого не пускать к этим скотам» относиться к Савиньяку? Он и не относился, по крайней мере в мозгах Вольфганга-Иоганна. За ужином Ли уведомил хозяина о завтрашнем посещении, маркграф переспросил, убедился, что понял правильно, кивнул и вернулся к бою у Гемутлих.

Формальности были соблюдены, и наутро танцующий от избытка сил Грато остановился у подножья каменных лестниц, что обвивали Денежную гору. В крепости на ее уступах бергеры держали казну и хлеб. Ничего более подходящего для бывшего кансилльера и бывшего обер-прокурора Талига у союзников не нашлось – пленных горцы брать не любили, а немногочисленных местных воров предпочитали клеймить и, отрубив руку, отправлять на все четыре стороны. Разумное зерно в этом варварстве, без сомнения, имелось.

Савиньяк в сопровождении пары бирюзовых здоровяков поднялся к первым воротам, мысленно хваля себя за отказ от завтрака по-бергерски, после которого число ступенек самое малое удваивалось. Комендант, он же казначей, он же двоюродный дядюшка маркграфа, немедленно пригласил гостя к столу. Талигоец отговорился тем, что есть разговоры, которые во избежание тошноты ведут натощак; дядюшка-казначей расхохотался и пригласил отобедать по окончании. Лионель согласился, и его препроводили во двор, который в более утонченной местности назвали бы террасой.

Вид с нависавшего над ворчливой речкой уступа открывался завораживающий, хотя вынужденное ежедневное созерцанье портит и не такие красоты. Маршал уселся на способную выдержать пяток Хайнрихов скамью и стал ждать. Он не готовился к разговору – все зависело от собеседников. Люди, которых он знал и не любил, могли остаться собой, а могли перемениться. Лионель верил Давенпорту, Лараку с Левфожем, а больше всех – матери и Инголсу, но собственных глаз чужое мнение для него не заменяло уже лет двадцать.

Маршал щурился на пронизанные светом облака, немного вспоминая удачную ночь, немного – гаунасские эдельвейсы. Передышка неотвратимо заканчивалась, и осознание этого делало мох на древних камнях ярче, а дела – неотложней. Когда за спиной брякнули запоры и раздались шаги, Ли обернулся не сразу, но тянуть тоже не стал.

– Садитесь, – предложил он высокому человеку в богатой коричневой одежде. – Вы хорошо выглядите, даже досадно.

Колиньяр сдержался и сел. Любопытно, без чего ему тяжелее, без шпаги или без подчиненных?

– Я хочу знать, – холодно спросил Лионель, – как вышло, что Сэ сгорел, а моя мать спаслась только благодаря барону Райнштайнеру?

Прежний Колиньяр взревел бы, нынешний угрюмо огрызнулся:

– Ваша мать жива, в отличие от моей сестры и моего сына…

– Я бы с уважением отнесся к вашему горю, предайся вы ему по горячим следам. – Порой искренность можно себе позволить не только с друзьями и варварами. – Потеряв наследника, вы немедленно повезли дочь сперва в Сэ, потом в Валмон. С матримониальными намерениями, надо полагать.

– Какое это сейчас имеет значение…

– Для вас – никакого, но я хочу отделить вашу глупость и несчастное стечение обстоятельств от чужого ума, если он в самом деле замешан.

– Ваши желания, граф, меня не волнуют. Прощайте.

– Вы уйдете, когда этого захочу я, – уведомил Ли.

Теперь следовало помолчать, пусть прозлится. Колиньяр обретал дар речи, Савиньяк любовался ландшафтом. Брать под стражу маршалов и генералов капитану королевской охраны доводилось, вести дознание – нет, но определять степень вины профукавших Эпинэ и Олларию болванов Лионель не собирался, хотя ничего против справедливости не имел. Когда она не мешала более важному.

– Вы пользуетесь своим положением! – по некотором размышлении возмутился набивший Багерлее старичьем и женщинами господин. Ли улыбнулся, в Гаунау он привык улыбаться.

– Так делают все. Кто удачно, кто – не слишком. Вы и ваш брат-губернатор тому пример.

– Наша фамилия служит Талигу, а не Савиньякам и Валмонам. И не самозваному регенту, захватившему короля и кардинала. – Колиньяр сидел в Денежном замке с осени, но отказаться от прокурорского тона так и не смог. – Ничего удивительного, что Ноймаринен дал ход доносам своего шпиона, догадавшегося прикрыться графиней Савиньяк! Допустив Робера Эпинэ в самый центр провинции, ваш Райнштайнер…

Господин не только не отказался от прокурорских замашек, он озаботился сочинить целую речь. Само собой, обвинительную. Виновных нашлось множество. Мятежник, убийца и насильник Эпинэ. Находящаяся в сговоре с ним королева. Предатель Люра. Вручивший предателю армию король. Не поддержавшие губернатора Сабве южные графства. Не поверившие воплям изнасилованной девы на Совете Меча вельможи. Не давший себя зарезать Райнштайнер…

– О том, что делал Райнштайнер, я узнáю у Райнштайнера. – Лионель улыбнулся еще разок. – О том, что делал Эпинэ, – у Эпинэ. Почему вы перед высочайшей аудиенцией не причесали вашу племянницу и откуда взялся весь этот бред с насилием?

Молчит. Ноздри раздуваются, но молчит. А кто бы на его месте признался, что «изнасилованную» красотку выволок к трону от дурного вкуса и еще потому, что с помощью Манрика собрался пересчитать врагов и съесть хотя бы тех, кто не поверит громко? Самой смелой оказалась Катарина… Потому что поняла: это – угол, и нужно прыгать вперед, пока не поздно. Колиньяр в углу выглядел гораздо хуже.

– Вашу племянницу я ведь тоже могу спросить. Прямо сегодня.

– Кто вам мешает. Спрашивайте!

– Если потребуется. Девица Маран расскажет, что видела и слышала, но чтобы понять ваши с Манриком замыслы, она слишком глупа, а госпожа Арамона, которую я тоже могу спросить, напротив, слишком умна. Так зачем вам потребовалось устраивать во дворце балаган?

– Меня как обер-прокурора беспокоили положение на юге и разросшийся заговор в столице. – Пошел в атаку. Перегруппировал силы и пошел. – Я получил полномочия лично от кардинала. Его высокопреосвященство имел серьезные основания не доверять некоторым фамилиям. Придды, Рокслеи, Карлионы, Ариго, Килеаны, Феншо, Окделл, которого опрометчиво приблизил к себе герцог Алва… Возможно, вы думаете…

– Я думаю, что вы не соответствуете своему гербу. Приличные медведи отстаивают свое право на берлогу самостоятельно, а вы рассчитывали, что герб Эпинэ разобьют и ваша сестра приберет к рукам наследство. Забавно, но все идет к тому, что Колиньяр и Сабве достанутся герцогу Эпинэ и его нынешним сподвижникам, тем более что эти земли, как и владения самого Робера, сейчас под управлением Валмона.

– Подозрения его высокопреосвященства подтвердились в полной мере. Сговор между Эпинэ, Валмонами и Савиньяками очевиден! Вы были слишком снисходительны к Катарине Ариго и Рокслеям, чтобы держать вас в столице. К несчастью для Талига, его высокопреосвященство не успел завершить задуманное!

Какой портрет мог бы получиться! Обер-прокурор в гневе, в узилище и в рамке, но рисовать Колиньяра больше смысла нет. Колиньяры вывалились из талигойского расклада, а розовые лебеди едут в Эйнрехт, навеки связав свою судьбу с Фридрихом…

– Вы ошибаетесь, – спокойно произнес Лионель. – К несчастью для Талига, Сильвестр прожил на пару лет больше, чем следовало.

Колиньяр не понял. Обер-прокурор не представлял намерений покойного даже на собственный счет. Какое все же распространенное заблуждение – видеть себя поваром с ножом, а не курицей в горшке.

2

Здоровенный, надувшийся дармового пива парень попытался отпихнуть Руппи, получил каблуком по колену и взвыл от боли. Граф Фельсенбург даже не обернулся, хотя вложил в удар изрядное количество скопившейся за неделю злости. Бесило все – праздничные толпы, трескотня фейерверков, трактирные запахи и лезущая помимо воли в уши чушь. Эйнрехт салютовал победам Бруно и почти не вспоминал о суде. Какой суд, когда вокруг столько любопытного?! Судьба двух адмиралов занимала город даже меньше здоровья кесаря, а военные успехи, прелести Гудрун и оплаченное регентом пиво все быстрей разворачивали Эйнрехт к Фридриху.

Сейчас на Ратушной под барабанный бой блистала конная гвардия. Пробившиеся в первые ряды моряки едва не ткнулись носами в стройную шеренгу лоснящихся лошадиных крупов. Гвардейцы его высочества радовали взгляд не только бравым видом и богатым шитьем, но и выучкой. Руппи помимо воли залюбовался несостоявшимися товарищами. В конной гвардии начинали отец и дядья, а до них еще множество Фельсенбургов и Штарквиндов. Флот был причудой бабушки, не желавшей, чтоб ее внуком командовал Фридрих. Флот стал жизнью и совестью Руперта фок Фельсенбурга, но родные этого так и не поняли, разве что бедняга Мартин…

Горделиво протрубили горны. Всадники в блестящих кирасах двинулись навстречу друг другу с противоположных концов площади и замерли перед входом в ратушу, образовав живую машущую хвостами галерею. Колокола на башне отзвонили шесть раз. Грохнули пушки, взлетели белые голуби, и из дверей выплыл его высочество в гвардейском мундире. Рядом разрезала грудью незримую волну Дева Дриксен и пыхтел бургомистр в седоземельских мехах.

Завопили. Побежали детишки с полевыми цветами. Принц и принцесса, чуть задержавшись на крыльце, рука об руку спустились по застланной коврами лестнице. Фридрих подсадил Гудрун на зильберскую кобылу, а сам вскочил на вороного мориска, коего и вздыбил, приветствуя добрых горожан. Горожанам понравилось. Ударил ратушный колокол, оповещая Эйнрехт, что принц-регент и ее высочество исполнили кесарский долг[4] перед городом и изволят отбыть. Царственная чета тронула коней и под флейты и барабан исчезла за углом; следом, картинно смыкаясь по четверо в ряд, потянулись гвардейцы, а свита, топча несчастные ромашки, все еще стекала на площадь. Фок Ило, старший Марге-унд-Бингауэр, снизошедший до воздушных поцелуев горожанам Хохвенде, Троттен… Готфрид, навещая отцов города, брал с собой тех, кто мог пригодиться при разговоре, Фридрих заявился со всем хвостом, и хвост этот был длинней и толще, чем думалось бабушке.

Хохвенде поднялся в седло, что-то сказал Троттену, засмеялся. Руппи стиснул кулаки – большего он не мог, разве что… Влепить уезжавшему подонку пулю лейтенант бы успел. И все бы загубил! Опять захлопали крыльями отпущенные голуби. Странно холодный, будто вырвавшийся из затхлого подвала ветер рванул флаги, бросил в лицо уезжавшим серую уличную пыль. Хоть что-то…

– Пошли, что ли? – буркнул Грольше, и они пошли, проталкиваясь сквозь расходящихся зевак и ловя обрывки веселой болтовни. Руппи лавировал в толпе, не теряя из виду своих, но и не слишком к ним приближаясь. Это было несложно, а вот держать себя в руках… То, что Фридрих в честь южных побед устроит гулянья с парадом, дармовой выпивкой и фейерверками, было понятно. То, что Эйнрехт на это клюнет, – тоже, но довольные физиономии казались наследнику Фельсенбургов личным оскорблением. Руппи не представлял, как он раньше почти любил столицу, и все меньше понимал, что творится в головах остолопов, лезущих под копыта гвардейских лошадей.

О том, что у принца в Гаунау приключился конфуз и к дядюшке-кесарю он примчался отнюдь не победителем, стало известно довольно быстро. Следом за слухами подтянулся поредевший «каданский» корпус. Бравые гвардейцы во всем винили неуклюжих и тупых «медведей», вояки попроще поругивали начальство, люди слушали и охали. И тут старый Бруно выправил положение, без особых потерь переправив армию через Хербсте и захватив важную крепость.

Фридрих объявил о взятии Доннервальда на второй день суда, о котором и так говорили не шибко. Так объявил, что победа стала почти его, а предыдущие поражения – почти Готфрида. Это могло расшевелить бабушку, но пока о Штарквиндах слышно не было, по крайней мере по трактирам и площадям, где царили Фридриховы подпевалы и вербовщики.

Шедший первым Йозев споткнулся и по-боцмански помянул крабью тещу. Грольше ухватил старика здоровой рукой за плечо и резко свернул в ближайший переулок. Руппи, борясь с раздраженьем, припустил следом. Вряд ли кто-то в этой людской похлебке обратил внимание на соленые словечки, вряд ли кто-то их вообще разобрал, а если и разобрал? Мало ли в Эйнрехте народу с побережья, и все же…

Переулок был тих и извилист. Утром они тут уже проходили, жалея, что осужденных щелями не возят. Лейтенант оглянулся и прибавил шагу.

– Если в конвое пойдут такие ребята, – с ходу «обрадовал» намолчавшийся Грольше, – придется тяжеленько… Точно говорю.

– Кто пойдет? – не понял Руппи.

– Да гвардейцы же! – сплюнул от избытка чувств абордажник. – А все эти животины… На пальбу и ухом не ведут, толпы́ не боятся, от крика не шарахаются… И залезшие на них балбесы управляются с четырьмя копытами не хуже, чем я со своими двумя. Если в конвое таких до полусотни… Веселенько! Скажи, Йозев?

– Да уж, – подтвердил бывший боцман. – Ох, и вляпаемся мы с ними, чует моя селезенка!

– Мы знали, что придется драться с охраной. Конной.

– Торстенова сила, мы же на палубе привыкли орудовать да на своих на двоих! Там ясно, что делать, чего от кого ждать; как свою шкуру сохранить, а чужую – подпортить, а вот тут… С лошадьми всерьез дела иметь не доводилось, а уж с кавалерией вашей гвардейской… Точно говорю! Ну не думал я, что они так хороши, хоть режьте, не думал! Больно уж ловко с конями обращаются. И не каждый сам по себе, а как хорошая абордажная команда. Прямо как на «Эбби» была, помнишь?

«Эбби»… Искалеченный, лишенный управления, вываливающийся из линии… Корма «Ноордкроне» открыта, это конец, а кэцхен все пляшут… Пляшут и смеются. Вальдес говорит, они умеют и плакать, но ведьмы и слезы – это как ветер и тина, хотя о Бешеном они бы заплакали…

– Сам по себе, может, и не каждый конный двоих стоит, зато когда вместе… Вот и тут, считай, нам не с пятью десятками дело иметь придется, а с целой сотней… – Как же старый Йозев похож на Зеппа! И ведь привык вроде, и все равно всякий раз как иглой в висок! – Эй, сударь, вы чего? Голову напекло?

Ничего ему не напекло, просто снова не ко времени накатило – Зепп, Олаф, поющий в снастях шван… В свинец залива вползает речная глинистая муть. Нужно доставить Хохвенде к «купцам», не хочется, но приказы не обсуждают. Ему уходить, Зеппу драться. Зеппу ждать на пороге Рассвета, ему – жить за двоих.

– Сударь!..

– Господин лейтенант!

– Я… думаю. Меня ведь в гвардию записать хотели… Я понимаю в лошадях, в нашей… семье все понимают. – Нет бы спросить господина талигойского полковника, как он управился с охраной, как он вообще управился, ну так кто же знал, как все повернется?!

3

Манрику следовало столкнуться с Колиньяром, и, само собой, они столкнулись. На мгновенье, но Лионель успел убедиться: эти двое из тех проигравших, что ненавидят друг друга еще сильней, чем победителей. Хотя после сегодняшнего с бывшего обер-прокурора сталось бы изменить мнение «в пользу» Савиньяка. Ли это уже не волновало – временщик становился прошлым во всех смыслах этого слова. Пошлют мерзавца в Занху или еще лет двадцать станут кормить ячменными лепешками – разницу почувствует разве что кастелян, или кто там у бергеров выдает простыни и мыло. Забавней всего было бы отправить Колиньяра Фридриху. Мрачным, но достоверным пророчеством, но предостерегать регента Дриксен Лионель не собирался, скорее уж…

– Значит, вести следствие поручили вам. – Манрик заговорил первым, спугнув какую-то мысль, возможно, удачную. – Выбор Алвы?

– Нет, мой собственный. – Ощущенье чего-то толкового возникло, когда он думал о Фридрихе и о том, что кесарская апоплексия сыграла с Эйнрехтом ту же шутку, что кардинальское сердце – с Олларией.

– Первый обер-прокурор в роду Савиньяков? – проскрипел бывший тессорий, и Лионель оставил ускользающее на потом.

– Проэмперадор, и далеко не первый.

– Тогда зачем вы здесь?

– Возможно, ни за чем. Вы поправились.

– Горный воздух и безделье. Зато вы похудели.

– Горный воздух и война.

– Последнее, что я про вас знаю, – что вы разбили каданцев.

– Бергеры неразговорчивы.

– Молчаливые тюремщики предпочтительней болтливых. Поверьте на слово. Могу я узнать, с кем вы воюете?

– Сейчас ни с кем. Я подписал перемирие с Гаунау.

– Хайнрих вторгся в Надор?

– Нет, я в Гаунау.

– Но… это же невозможно!

– Отчего же? – С подобным воображением лучше сидеть в подвале и считать деньги. – Рискнули же дриксы и гаунау вторгнуться в Надор через Кадану.

– Вы хотите сказать, что разбили объединенную армию?

– Пришлось. – В подробности Ли вдаваться не стал.

– От вас быстрых побед не ожидали. – Скорее седой, чем рыжий человек не дерзил, он в самом деле не ожидал. – Вы казались слишком… блестящим придворным.

– Не все капитаны королевской охраны одинаково бездарны в военном деле. – Лионель в любом случае собирался навести разговор на Леонарда, а тут такая оказия.

Манрик пару раз моргнул. Проглотит или нет? Если проглотит, придется ткнуть снова.

– Каким бы генералом ни был мой сын, он погиб за Талиг.

– Что с того Талигу? – А вот внезапная злость была хоть и фамильной, но лишней. – Смерть командующего не искупает проигранной кампании, только ваш сын не командовал ничем и никогда… Вы его отправили в Эпинэ сверкать перевязью в расчете на предателя и еще одну бездарь.

– Я не рассчитывал на Сабве, – не стал финтить Манрик, – но Люра казался разумным и надежным…

– Еще бы! Вы имели все основания доверять Люра, а он вам.

– Рокслею я не доверял, а главное сделал он.

Бывший тессорий не представлял, насколько он прав. Не устрой Рокслей переворота, Рокэ бы успел в Олларию, и Ракан отправился бы к кошкам еще осенью. Пешком.

– Главное сделал сам Фердинанд, когда послушался вас.

– Имелись все основания подозревать Приддов, Гогенлоэ, Феншо, Рокслеев, – все-таки кинулся прятать пни в лесу Манрик. – Если б Фердинанд выехал с нами…

– Он не выехал. Кстати, с маршалом Генри все просто. Паркетный болван вообразил, что получит все, и не устоял. Не он первый… Вы тоже не устояли, но ваш Люра куда примечательней. Он был толков. Он собирался жениться на девице Маран, одним махом получив титул и владения. У Эпинэ шансов против королевской армии, даже самой паршивой, не было никаких, и все-таки Люра предал. Надеюсь, вы думали почему.

– Ракан…

– Не более чем еще одна шпага, и, как мне говорили, не из лучших. Люра должен был приволочь Эпинэ с Раканом в одном мешке к Фердинанду и обменять на жену со всем причитающимся.

– Вы забываете, что я не знаю, чем все закончилось.

– Люра, Рокслей и Альдо мертвы. Фердинанд и Катарина тоже. Карл – король, Алва – регент, Эпинэ – Проэмперадор Олларии и скоро станет хозяином Сабве. Иногда быть приличным человеком еще и выгодно, что возвращает нас к моему вопросу. Почему Люра предал?

– Откуда мне знать?! Сошел с ума, был подкуплен, попал в плен… Пеллот вон попал.

– Пеллот был в другом положении, но что-то общее в самом деле есть. Люра вынудили, и отнюдь не деньгами. Больше, чем вы, ему платить не стал бы никто.

– Вы ошибаетесь. – Собеседник не то чтоб стал напоминать себя годом раньше, но уже не казался таким… ощипанным. – Люра до похода в Эпинэ был безупречен. Я обратил на него внимание сразу после мятежа Борна…

– Вы обратили внимание не на Люра, – поправил Савиньяк, – а на Надор. Кстати, что вы собирались делать с этим убожеством? Разводить плесень?

Манрик ожидаемо вскинулся, как вскидывался на Тайном совете, когда ему предлагали поднять налог на его любимые мануфактуры. Речь вышла не только страстной, но и длинной – бывший тессорий, как бы он ни хвалил бергерских тюремщиков, намолчался. Лионель с удовольствием выслушал про безголовых болванов, лен, лес, пеньку, три границы, стекло и хрусталь, которые, если за дело взяться как следует, не уступят алатским. Когда Манрик заговорил о каменоломнях, Савиньяк поднялся.

– О камне забудьте. В Надорах не прекращаются землетрясения, а вместо зáмка Окделлов натекло что-то вроде озера. Вы пытались прибрать к рукам могильник, так что вам опять повезло.

– Мне? – Лицо бывшего тессория пошло красными пятнами. Пусть рыжина канула в прошлое, кожа у него осталась прежней. Как и мозги. – Мне?! Потерять все и сына?!

– Простите, – признал Савиньяк, – о Леонарде я не подумал, но здесь свои тонкости. Я собирался перед отъездом его убить, но вмешался Сильвестр, и Леонарда убили вы. Протащив в маршалы и отправив с ним Люра.

– Граф, вы…

– Проясняю наши отношения. Вам некого винить, кроме себя, но у вас имеются другие дети и внуки. Вы изрядно испортили им жизнь, я предлагаю кое-что подправить. Прежнего положения вам не вернуть, но цивильным наместником Надора вы станете. Провинция в отвратительном состоянии, а мне нужно кормить армию, что-то делать с беженцами, не злить людей чрезмерными поборами и помогать регенту вести войну. Если вы согласитесь вытащить Надор из ямы, я вытащу вас из Бергмарк. Вайспферта вы знаете, он проследит, чтобы вы не пытались… найти себе второго Люра, но во всем остальном вы будете свободны и займетесь делом. Своим делом, в отличие от ваших кансилльерских похождений.

– Вы… Кто вам такое разрешит?

– Регент, к которому я выезжаю завтра. Колиньяр графу Бертраму, а Проэмперадор Юга именно он, без надобности. Это у меня нет времени думать о солонине и дорогах. У меня вообще нет времени. Вы согласны или нет?

– Я… – Для разнообразия Манрик стал бледным. – Хорошо, я возьмусь.

Глава 2

Талиг. Оллария. Дриксен. Эйнрехт. Дриксен. Метхенберг

400 год К.С. 15–19-й день Летних Ветров

1

Арно написал. Разумеется, всего несколько строчек и, еще более разумеется, не без окрика Жермона, но праздник от этого быть праздником не перестал. Арлетта читала и перечитывала про хорошую погоду, непременную победу и уйму дел, пока не выучила послание детища наизусть. У генерала дел было явно меньше, чем у теньента. Принявший под свое крыло виконта Сэ Жермон нашел время сообщить, что из случившейся во время броска к Мариенбургу схватки сынок вернулся слегка помятым, но весьма воодушевленным. В бою, как следует из доклада полковника Придда, теньент Савиньяк показал себя достойно. В свою очередь, исполняющий обязанности порученца Арно сообщил, что достойно вел себя Придд. К бывшему однокорытнику Арно относился предвзято и пользовался взаимностью, но теперь положение начинает меняться. Сам же бой вышел во всех отношениях примечательным и показал, что «гуси», хоть и обнаглели, остаются гусями, чье место в кастрюле, а не в Южной Марагоне. Успех ощутимо поднял настроение не только вверенному Жермону корпусу, но и всей Западной армии, чему немало поспособствовал приключившийся с Дубовым Хорстом конфуз.

Командовавший прикрытием полковник был ранен. Уверенный в своих талантах Дубовый как старший из оставшихся офицеров принял командование и тут же решил: «Встанем насмерть, задержим врага». Идея была правильной, но вот исполнение… Выбрать нормальную позицию Дубовый не удосужился, где был, там и встал, считай, на ровном месте. Насмерть. Более сообразительные «гуси» оседлали пару соседних холмов и принялись оттуда поливать талигойцев огнем. Мало того, они быстренько нашли обходную дорогу, о которой Хорст, само собой, не подумал, и бодро кинулись вслед отступавшему арьергарду. Да, какие-то силы заслон на себя оттянул, и сражался он отчаянно, но толку вышло гораздо меньше, чем было бы, не окажись у Хорста столь дубовой башки.

Эта-то голова, раз за разом втравливавшая хозяина в неприятности, на сей раз не подкачала. В разгар боя на устроившего под родственным деревом командный пункт Дубового рухнула толстенная ветка, срубленная дриксенским ядром. Другой бы умер на месте, а Хорст отделался контузией – «прямым попаданием ядра в дуб…».

Письмо Жермона графиня тоже перечитала и тоже с улыбкой. Армейская жизнь с ее «Дубовыми», «Заразами» и прочими задевающими потолки «Малышами» была такой ясной. Только вояки способны шутить без злости и смеяться там, где впору выть или трястись. Арлетта не понимала этого долго, года четыре, потом научилась. Вот Арно, тот разбираться в невоенной подлости так и не начал… Эмиль и младший в отца, только Ли как-то умудрился стать слегка змеей, а за змей не так страшно… Или это она сама оказалась сразу и оленухой, и змеюкой, вот и вертится теплом к теплу, холодом – к холоду? С Ли можно говорить обо всем, но к себе его не прижмешь. Арно тоже не прижмешь: будет трясти рожками и брыкаться, остается Эмиль, который вдруг принялся слать письмо за письмом. О куче совершенно неотложных бордонских дел, оттянувших выступление почти на месяц, и о фельпской вдове Франческе, такой «похожей на тебя, что я не думал, что это возможно…». Жаль, Марсель и Алва исчезли в Сагранне, они могли знать эту вдову, которая вряд ли долго останется таковой. Походит ли неведомая Франческа на нее, Арлетта не знала, но Эмиль был вылитый отец не только статью, и, кажется, он наконец нашел…

2

На этот раз не мудрили. Руппи просто вошел в малый храм Адрианклостер вместе с прихожанами, в полутьме отделился от молящихся, – и добрый вечер, Гудрун! Все было в порядке – по крайней мере никакой заразы на себе он не приволок. Фельсенбург присел на знакомую скамью, со всем смиреньем подставив колени пушистой привратнице. Сегодня лейтенант никаких откровений не ждал. То, о чем предупреждали адрианианцы перед началом суда, сбывалось с удручающим постоянством, вынуждая стискивать зубы и жалеть, что судейскую сволочь нельзя отправить вслед за уродами с Речной. Увы, скрежет зубовный еще ни одному делу не помог. Руппи вполголоса ругнулся, в ответ мяукнуло. Тоненько, но настырно – Гудрун было мало, что ее не гонят, разурчавшаяся тварь, требуя внимания, принялась бодаться. Проще было почесать, и Руппи сдался. Он чесал кошку и гнал подлые мысли, которые роились тем гуще, чем ближе был приговор – и вместе с ним налет.

Фельсенбурги никогда не воевали с законом и кесарем. Как бы бабушка Элиза ни рычала в своем логовище, она ни разу не пошла против брата прилюдно. Как и Бруно. Дриксен – не Талиг, где любой придурок может послать короля к Леворукому, а Фридриха и Гудрун в узурпации никто не обвинял. Если не считать Олафа, но стоило ли адмиралу контратаковать? Последней устрице ясно – Бермессера регент не отдаст, и прикрыть соратничков ему куда важней, чем утопить упрямца. Только вот упрямец повторяет и повторяет слова Готфрида про зарящегося на корону племянника и его гайифских дружков, уверявших, что Альмейда на Марикьяре…

Олаф не верил, что кесарь в самом деле назвал своим преемником «в лучшем случае безнадежного болвана, в худшем – лезущего на трон поганца», а Фридрих болвана напоминал все меньше. То ли гаунасская порка прибавила принцу ума, то ли его одолжил старший Марге-унд-Бингауэр, но пока что регент глупостей не творил. Казнь была ему во вред, и он предложил адмиралу выход. Гнусный, что и говорить, воняющий, но выход.

– Мне не нужна драка в Эйнрехте, – признался Руппи дрыхнувшей кошке. Расстреливать в центре столицы выбравшихся из каданской мясорубки кавалеристов не хотелось чем дальше, тем больше. Иди в охране уроды с Бермессеровой «Звезды», Руппи бы так не колотило. Наверное…

Подданная Леворукого дернула бело-розовым ухом и выпустила когти. Ей снилась мышь, а может, пахнущий «Истиной» брат Орест. Все было путано и нелепо. Согласись Олаф обменять жизнь, возможно даже в почете, на вранье, он бы не стоил пролитой ради него крови. Ледяной не предал ни себя, ни «Ноордкроне», так почему, раздери закатницы все на свете, хочется уладить дело миром?!

– Сударь, – сообщил служка и ловко ухватил кошку, – вас ждут в кабинете аббата.

На перемежающиеся шипеньем жалобы лейтенант не обернулся еще и потому, что внутри него самого тоже что-то шипело и при этом жаловалось. Талигойскому Придду повезло – он стрелял по предателям, хотя подобные «полковники» думают только о себе. Потому и не колеблются, то есть колеблются из любви к собственной шкуре, но это не в счет.

– Судя по твоему лицу, до тебя уже дошло…

– Святой отец, вы о чем?

– Значит, чувствуешь… Брат Орест, повтори. Можно без подробностей.

«Лев» заговорил. Новости были отвратительными, но ожидаемыми. Сначала. Парой минут спустя Руппи подумал, что брат Орест что-то путает. Потом выругался столь грязно, что удивился сам и удивил собеседников.

Олафа обвиняли в покушении на собственного адъютанта! Руперт фок Фельсенбург, видишь ли, слишком много знал о своем адмирале. Нашлись свидетели, присутствовавшие при нападении, так вот они…

– Какие, к Леворукому, свидетели?! – Мертвы все: убийцы, Мартин, Генрих… Не осталось никого – только он и ведьма, но она ушла… Не захотела в Эйнрехт.

– Спокойно, брат Ротгер! Свидетели – офицеры эскорта. Их задержали в столице еще по приказу кесаря. Брат Орест, имена?

– Лейтенант Штаудиц и лейтенант Ценкер. Вы должны быть знакомы…

– Что за… Да, знаком! – Рихард и Максимилиан… Мимолетные приятели, о которых он вспомнил и забыл. – Я считал их достойными офицерами. Неужели они…

– Здесь суду лжесвидетельство не требуется. От офицеров эскорта ждут честного рассказа о том, что они видели. А из того, что они видели, следует единственный вывод: убийцы охотились не столько за сидевшим в карете адмиралом, сколько за ехавшим верхом адъютантом.

– Еще бы! Я же был главным свидетелем Олафа…

– На том суде, который затевал кесарь, не на нынешнем. Процесс подготовлен нагло, но очень неглупо. Правда – хоть твоя, хоть этих кавалеристов, лишь подпирает ложь обвинения. Спасибо, брат Орест. Можешь идти.

– Да, – пробормотал Руппи, – спасибо…

Максимилиана с Рихардом и хмурого Роткопфа он выбросил из головы, а вот накрахмаленные армейские салфетки помнил. И жалел, что сухопутчиков не щелкнуло по носу. Серьезного поражения нынешний Талиг кесарии не нанесет, зато успехи на суше лишний раз подчеркнут хексбергскую беду, а значит, вину Олафа. Бруно мог бы помочь, но принцы руку оружейникам не протягивают. Принцы играют свою игру и жрут друг друга!

Руппи схватил кувшин и, наплевав на все приличия, глотнул прямо из горлышка. Его трясло, зато мысли обретали какую-то злую четкость.

– Святой отец, я благодарю за… новости.

– Не за что, сын мой. Я бы на твоем месте занялся шкипером. Деньги деньгами, но лучше его удивить сейчас, а не в час отплытия. Можешь оставить кого-нибудь на корабле. На всякий случай… Если ты потребуешься, тебя найдут. Если случится нечто непредвиденное у вас, господин Канмахер поставит свечу святому Ротгеру.

– Я собирался дождаться оглашения приговора.

– Опасно. Наши собратья во Ожидании становятся все назойливей, и не только они. Фельсенбурги и Штарквинды ищут пропавшего родича. Напоказ – на востоке, где будто бы кто-то что-то видел… Всерьез – в Эйнрехте и Метхенберг, стараясь не привлекать к себе внимания.

– Им бы не мешало… привлечь к себе внимание, пока Фридрих не перетянул к себе столицу и половину великих баронов.

Игры бабушки и Бруно… Чем они лучше регентских? То, что раньше казалось незыблемым, темнело и расплывалось, будто весенние сугробы, обнажая до поры до времени укрытые снегом колдобины и скопившиеся нечистоты. Ради короны спасти союзника-мерзавца… Ради короны отдать на съеденье союзника-героя…

– Каждый охотится по-своему. – Голос Луциана был ровен и спокоен. – Волки дичь загоняют, львы нападают из засады. Кстати, в Южную Марагону Фридрих отправил бóльшую часть собранных между Эйнрехтом и границей войск, так что главная сила в столице – его гвардия. Это серьезней городской стражи.

– Я заметил. Мы освободим Олафа и уйдем. Нам не нужна красивая схватка, о которой… песни сочинять будут.

– Одну песню ты почти получил. В болтовне о шекских бойнях уже сейчас больше от легенды, чем от сплетни. Не знаю, что там случилось, но конвой может опомниться быстрей, чем наемные убийцы.

– Я думаю об этом. Моряки не знают лошадей, но я должен был служить в гвардии… Святой отец, мне надо переговорить с Рихардом… С лейтенантом Штаудицем. Не о его показаниях…

– Ты успеешь. Свидетелей, кроме Бермессера и его офицеров, задержат в Эйнрехте до окончания процесса.

– Господин Бермессер спешно отбывает на воды?

– Можно сказать и так. Об этом пока не объявлено, но господин Бермессер становится адмиралом цур зее и командующим Западным флотом. Генерал Хохвенде вчера в доме барона Троттена принес ему свои поздравления, а внук хозяина поклялся в дружбе и верности.

3

Приход Карваля Арлетту не удивил. Маленький генерал должен был объясниться. Если, конечно, сынок Бертрама не ошибся в своих оценках, но Валмоны редко ошибаются, графиня лишний раз в этом убедилась, увидев Робера и Марианну. И барона Коко, которого еще следовало понять.

– Я вас слушаю.

– Сударыня, я должен был засвидетельствовать вам свое почтение раньше, но мне пришлось срочно…

– Допустим. – Это было невежливо, но у нее сожгли Сэ, а обрывать заранее заготовленные речи в некоторых случаях полезно. – Что вы хотели мне сообщить? За пожар вы извинились при нашей первой встрече.

– Этого мало. Я служу Талигу, и мне нужна уверенность, что мне доверяют.

– Регент подтвердил ваше баронство и ваше звание. Вам этого недостаточно?

– Да.

– Вот как? – Нежелание иметь во врагах мать пары маршалов естественно для каждого умного генерала, а Карваль умен, но как? Как Ли или как Эмиль? Марсель вообще говорил про папеньку, но это для ввязавшегося в откровенную глупость капитана слишком.

– Сударыня, я готов ответить на любой ваш вопрос. Самый для меня неприятный.

– А графиню Колиньяр вы в обозримом будущем навещать не собираетесь? Или наследников Маранов?

– Никоим образом. Я, если регент сочтет нужным, готов понести наказание, но я считал и считаю Колиньяров преступниками. Именно их злоупотребления довели четыре графства до восстания, в Савиньяке и Рафиано эти господа вели себя иначе.

– Несомненно. – Пожалуй, все-таки Эмиль… – Ну а будь я просто вдовой верного Олларам генерала? Не графиней Савиньяк? Вы бы ко мне пришли? Сперва жечь, затем извиняться?

– Сударыня… мы сжигали именно Сэ. Сэц-Арижи не стали бы трогать беззащитную женщину.

– Да, – согласилась Арлетта. – Я была защитной, тем более когда подоспел Райнштайнер. Вас уволили из Южной армии за дело?

– Нет! – Если он сейчас врет, то она графиня Маран. Покойная, и вообще-то туда зарвавшейся дряни и дорога. – Сударыня, это можно проверить, мой бывший полковник сейчас у фок Варзов… Я был произведен в капитанский чин в Торке и представлен к ордену. Меня перевели в Южную армию и через четыре месяца уволили за сочувствие мятежникам. Видит Создатель, тогда я им не сочувствовал. В Торке тем, кто сговаривается с Гаунау и Дриксен, не сочувствуют.

– Я знаю. Вы не пытались объясниться?

– Пытался. Я поехал в столицу… Добиваться приема у Первого маршала, но это не имело смысла. Приказ исходил от кардинала.

– Кардиналы в Талиге не отдают приказов.

– Сударыня, Талигом правил Дорак.

Правил, раздери его кошки, и какое-то время неплохо правил, хотя и не так, как хотелось военным.

– Дорак не приказывал увольнять надежных офицеров. Это лучший способ превратить их в ненадежных…

– Именно это со мной и произошло. Я сумел пробиться к кансилльеру. Он обещал помочь, но не смог. По крайней мере он так сказал и предложил мне место капитана в замке Эпинэ. Я согласился, а что мне оставалось?

– Мысль о том, что Штанцлер врет, вам в голову не приходила?

– Зачем ему было врать? Он использовал меня… мою обиду, но вышвырнул меня Дорак, а король подписал приказ.

– Что бы вы стали делать, если б не пробились к Штанцлеру?

– Вернулся бы в Торку, нашел своего полковника. Я же не знал, что все бесполезно. – Эмиль. Или был таковым в юности, хотя сына никто из армии не вышвыривал. Попробовали бы!.. – Я виделся со Штанцлером, когда он сбежал в Эпинэ. Мне очень долго казалось, что он честный человек.

– Казалось? Значит, сейчас не кажется.

– Я пришел к выводу, что Монсеньор был прав, когда обвинял кансилльера. Ее величество тоже начинала так считать. Штанцлера следовало вернуть в Багерлее, но ее величество не хотела отказываться от своих слов.

Ее величество хотела, чтобы старый интриган исчез, но не туда, где у него возьмут показания. Катарина как-то ухитрилась устроить, чтобы бывший кансилльер убрался в Закат, или все вышло случайно?

– Не помню, зачем вы отправились к Штанцлеру?

– Я решил проверить особняк. Мои люди упустили Штанцлера из виду, а его положение после убийства королевы изменилось. Монсеньор собирался арестовать Штанцлера сразу же по окончании регентства ее величества. К сожалению, мы опоздали.

– К сожалению?

– Преступников нужно судить. Если это возможно, конечно…

Вспомнил Маранов?

– Значит, Штанцлера вы бы отправили в Багерлее?

– Это решал бы Монсень… Проэмперадор Олларии.

– А что бы вы сделали с Окделлом?

– Если бы я нашел Окделла сразу… Боюсь, я бы его застрелил на месте.

– Боитесь?

– Я неверно выразился. Я не уверен, что смог бы удержать себя в руках и обдумать последствия.

– А теперь? Представьте, что вы найдете убийцу ее величества сейчас. Что вы предпримете?

– Мне придется его убить. По возможности тайно. Окделла нельзя судить открыто, ведь объявлено, что ее величество умерла родами. Монсеньору пришлось бы принять решение на себя, а он слишком привязан к… убийце.

– Вы откровенны, – сощурилась Арлетта. – Барон, почему вы исчезли именно тогда, когда были нужнее всего? В первую очередь вашему Монсеньору.

– Сударыня, – едва не покраснел Карваль, – дело в том… Я не хотел уезжать в Ариго. Я боялся, что меня там задержат… Гораздо дольше, чем я сам задержусь на севере.

Именно так Арлетта и думала.

4

Что за персона такая наладилась в Седые земли, Добряк Юхан сообразил, едва в Метхенберг заявился первый столичный хорек. Вонючка таскался по трактирам и расспрашивал про Кальдмеерова адъютанта. За первым шпионом потянулись другие; эти врали кто про Штарквиндов, кто про Фельсенбургов, кто про старых друзей, и все сулили хорошие деньги. Тогда-то Клюгкатер и сложил устрицу с ракушкой, то бишь суд над Ледяным, мешки золота и спешку.

Мысль о доносе шкипер отбросил сразу – ни с корабликом, ни с жизнью прощаться не хотелось, а продав молодого Фельсенбурга, до зимы и то не дотянешь. Если не в Метхенберг ножом пырнут, так в Ротфогеле башку дурную табуреткой пробьют да разведут руками – мол, по пьяни, мол, поссорились, мол, с кем не бывает… В море и того хуже! Юхан прямо-таки чуял: хорьковые деньги достанутся крабьей теще, а шквал ли удружит, незнакомый риф или фрошеры, разница невелика. Море так или иначе спросит, ну и зачем, господа селедки, его злить?

Добряк с морем отродясь не собачился и начинать на шестом десятке не собирался. Ловчить он, конечно, ловчил, не без того, но не зарывался, потому ему и везло. Одно дело – подкормить миног паршивым ублюдком, и совсем другое – нагадить Фельсенбургам, которым всего-то и надо за хорошие деньги спрятать наследника.

Конечно, от оказавшегося горячим фрахта можно было увильнуть, Юхан и увильнул бы, заправляй в Эйнрехте приличный кесарь, но при нынешнем чудушке сидеть на заднице становилось себе дороже. Спроси Клюгкатера, с чего он так решил, шкипер бы только сплюнул, но уверенность в том, что ничего хорошего не высидишь и нужно удирать, крепла с каждым днем. На юге ловить было нечего – Бешеный постарался. Оставался север, так почему б и не подвезти охотничков? Если как следует обмозговать, риску будет меньше, а что совсем без него не выходит, так ведь море – оно не лужа, оно рисковых любит.

– Если как следует обмозговать, – Добряк достал фляжку, но пить и сам не стал, и Ротгеру не предложил – рано еще! – риску будет меньше. Для охоты вашей все заготовлено, но до зверья еще добраться надо. Сдается мне, приятель ваш не просто так торопится.

– Не просто, – коротко подтвердил Ротгер. Молодец: врать не врет, но и лишнего не болтает.

– А ведь разгуливают по Метхенберг… всякие. Молодого Фельсенбурга ищут.

– И что с того?

– А то, господин хороший, что не в той бочке, сдается, они ковыряются. – Попробовать, что ли, цену поднять? Да нет, попозже… – Пока не в той.

«Охотничек» улыбнулся и кликнул хозяина. И опять правильно – наживку со всех сторон обнюхать нужно.

– А что младшему Фельсенбургу делать в Метхенберг? Пиво не присоветуете?

– Светлое берите. Карл сам варит, с братцем Фридрихом… А в Метхенберг Фельсенбургу соваться сейчас глупо. В море – фрошеры, на берегу – хорьки.

– Две пары светлого. И закуску. Фрошеры нам не нужны… Почему бы вам не перебраться, скажем, в Щербатую Габи? Подальше от фрошеров, поближе к Седым землям. Правда, не знаю, как там с пивом…

– Хорошее там пиво, если в поселке. – Надо же! С языка бухточку снял! Ну, господа селедки, теперь срастется, теперь все срастется! – И местечко недурственное. Мелковато, ну да «Утенок» – не линеал, камни не яйца, а я не курица. Не сяду. Когда ждать?

– Может, через неделю, может, позже.

– Можно и через неделю. – Кружку мы выпьем, пиво не можжевеловка и не чернила, договор не скрепит. Выпьем и намекнем, что времена нынче дорогие.

– Отлично. – Ротгер проводил взглядом Карла. – С нами монах один ехать собрался, трактат по землеописанию пишет, только как бы его морская болезнь не скрутила. Проверить надо. Пусть для начала хоть до Габи сходит.

– Возьмем монаха, почему бы и не взять? – Как же, монах! Вояка какой-нибудь, приглядывать собрался. – Орден-то хоть какой?

– Слава.

– «Лев», значит? Ну, авось посудину мне не заблюет. Я тут вот что надумал… Кто его знает, как все обернется. Цены в гору на глазах прут, а мне, как назад придем, чиниться. Ну и сколько с меня сдерут? Да и ребята мои… Год угробят, лиха хлебнут, а останутся с кошачьим хвостом.

– За ремонт вам заплатят отдельно. Разницу между нынешними ценами и будущими вы получите, когда вернетесь в Метхенберг. С мехами.

– А ваш охотник согласится?

– Да, – подтвердил Ротгер, глядя в глаза шкиперу. – Я и есть охотник. Вы меня не узнали, это радует, но Руперт фок Фельсенбург уже в Метхенберг.

Если б Добряк не сидел, он бы свалился на месте, хотя он свалился и так. В лужу. В том, чтобы не узнать адмиральского адъютанта, ничего зазорного не было – офицеры «Ноордкроне» по кабакам и лавкам не болтались, – но поди теперь докажи, что сам догадался, а не ловчишь задним числом.

– Ну и ну! – Все, что оставалось Добряку, это откупорить флягу. – Удивили так удивили! Пивом не запьешь. Будете?

– Если сговоримся.

– Сговорились, считай. Раз уж оба из Хексберг вынулись, дальше сам Торстен велит друг дружки держаться, только тянуть зачем? Сегодня и снимемся. С отливом. Если деньги не при вас, после рассчитаемся.

– Благодарю за доверие, – кивнул молодчик. – Деньги при мне, но раньше не выйдет. Вы должны принять на борт адмирала цур зее.

– Это, – уточнил враз онемевшим языком шкипер, – Ледяного?

– Да, адмирала цур зее Кальдмеера, – сощурился Фельсенбург, и Юхан понял, что болтовня про шекские бойни очень даже может быть правдой. – Когда у Дриксен будет настоящий кесарь, мы вернемся, и вы не пожалеете. Даю слово.

Добряк поверил сразу. Если кесарем станет старший Штарквинд, Юхан Клюгкатер не пожалеет. Если доживет. Оставалось дожить, потому что отступать стало совсем уж некуда. Везенье, оно дурным не бывает, кого протащило от Хексберг в Ардору и назад, кого сдернуло с полумертвого флагмана, закинуло к фрошерам и возвернуло. И все для того, чтобы сойтись у Бородатого Карла и сговориться о самой большой ставке!

– Ну, – возгласил шкипер и протянул Фельсенбургу флягу, – теперь нам или к крабьей теще на пирушку, или к кесарю. За удачу!

– За удачу! – Герцогский сынок хлебнул можжевеловой и не поморщился. – У меня к вам еще одна просьба. Добудьте мне мешок жгучего перца, красного, нет – два мешка. Лучшего и срочно. Цена значения не имеет.

Глава 3

Талиг. Старая Придда

400 год К.С. 21-й день Летних Ветров

1

Шалая мысль, что отец Урфриды, как и любой отец, знает о дочери меньше, чем думает, прожила недолго. Ровно столько, сколько постаревшему герцогу потребовалось, чтобы пересечь кабинет и подойти к столу, за которым Ли последний раз сидел вместе с Рокэ и бароном Райнштайнером. Тогда мать с Бертрамом раздражали Колиньяры, а Рудольфа – Сильвестр. Слишком мало раздражал, как выяснилось.

– Ну здравствуй, граф! – Военных Рудольф называл на «ты» и по имени, придворных – по титулу. Ли Савиньяк был для него чем-то вроде затесавшегося меж птиц и зверей нетопыря, правда, своего.

– Рад вас видеть, монсеньор. – Лионель без объяснений положил бумаги на стол. Подписи и печати излучали важность, только перешагнуть самый хитрый договор легче, чем выпитый под ночные откровения бочонок.

– Хорошо воюешь. – Рудольф поднес договор к глазам. – Веришь?

– Да. – Рудольф не слышал, как плескалась вокруг конских копыт живая вода, и он устал. Очень.

– Пожалуй, и я поверю… О наших делах наслышан?

– Не более того. Бруно начинает удивлять.

– Ты всегда был вежлив. Карты и рапорты найдешь в своих комнатах. Глянь, как отдышишься, впрочем, дело ясное. За дриксами преимущество, нам остается вертеться и ждать твоего братца. Ну и осени, само собой.

– Я посмотрю.

– И дерзил ты тоже всегда. Очень вежливо дерзил. – Улыбка намекала на шутку, только шутить регенту вряд ли хотелось. – Что Хайнрих? Не похудел? Ты заставил его хорошо побегать.

– Мне не с чем сравнивать: раньше мы не встречались, но охотиться «Медведю» нравится.

– Мир тем не менее предложил он.

– Хайнрих не хочет дразнить свои горы на Изломе и не намерен в ближайшее время помогать Дриксен. Я не знаю, чего в перемирии больше: презрения к зятю или уважения к предкам.

Гаунау был откровенен откровенностью шестопера при встрече с черепом – никакого риска. Для шестопера. Почему бы не сговориться с противником, от отчаянья вцепившимся тебе в пятки? Почему бы не напомнить ушлому талигойцу, что между ним и троном не так уж много голов?

– Я тоже не хочу воевать. – Ноймаринен повернулся и тяжело зашагал к окну. Лионель проводил взглядом сутулую спину и потянулся за вином – дожидаться приглашения в этом доме считалось дурным тоном. На столе была разложена карта Придды. Обе армии топтались вокруг Доннервальда, но сама крепость была обведена черным и перечеркнута. Взяли…

– Взяли, – подтвердил издали регент, – но смотреть будешь потом. Мешать не стану. Ты сильно рисковал.

– В пределах разумного. – Тинта. Как же север любит сладкое… – Полностью сохранить армию я не рассчитывал, но крутиться можно было долго. Достаточно, чтобы Гаунау не успела в этом году с войной, а до четверти людей я бы вывел в любом случае. Цена, как говорят интенданты, разумная.

– Соглашусь. Как регент. Только я был еще и Первым маршалом. Мне не нравится, когда армии списывают еще до начала кампании, но, сдается, ты просто повторил кагетский фортель… Удачно повторил, кто спорит – «Франциск с бриллиантами»[5] у тебя на лбу написан, только «Франциска» у меня сейчас нет. Манрик вывез из Олларии все, что мог, но готовые ордена вместе с королевскими регалиями прибрал Фердинанд.

– Я проведал по дороге Манрика с Колиньяром.

– Не до них. Вечером надену на тебя ленту, а орден пока мой поносишь. И не задирай подбородок, это не тебе нужно, а здешним орлам, они после Доннервальда как прибитые ходят.

– Вы меня неправильно поняли. Я не приму «Франциска». Ни вашего, ни свободного. «Франциск с бриллиантами» – это слишком много за повторение чужого трюка и слишком мало за выигранную кампанию. Дайте мне либо малого «Франциска», либо «Октавию»[6]. На выбор.

– Вот ведь!.. «Молния, соединившись с Волной, породит Ветер»… Она и породила. Уж будь любезен, реши, повторяешь ты Алву или нет.

– Я уважаю себя и знаю, что и для чего делаю. Если это значит уподобляться Рокэ, то да, я ему уподобляюсь. И да, я отказываюсь от большого «Франциска». Описание кампании от Ор-Гаролис до Альте-Вюнцель готово. Оно будет полезным: став регентом Дриксен, Фридрих так или иначе будет влиять на ход войны.

– Я посмотрю и отошлю фок Варзов, но вряд ли Фридрих отважится сместить Бруно после собственных неудач.

– Фридрих пытается подражать Алве, – улыбнулся Лионель. – Когда силы сопоставимы, а подчиненные боятся начальства больше, чем противника, как было у Ор-Гаролис, это удобно, но в Придде, насколько я успел понять, все преимущества за дриксами. Бруно со своими генералами может превратить регентскую наглость в удачное наступление. Если захочет, само собой, ведь он тоже принц.

– Принц, но не из тех, кто поддастся чужим, чтобы нагадить своим… Да и невыгодно ему это. Разбить тех самых фрошеров, что дважды расколотили Фридриха, значит перетащить эйнрехтское одеяло на себя.

– Победы, случается, крадут. Бруно немолод, холост, и у него почечные колики.

– А у меня – спина. Ноет и ноет… Твоя мать в Олларии. Оказалась там сразу после убийства и осталась. Я рад – за Эпинэ нужно присматривать. Не в смысле верности, тут все в порядке, но парень невеликого ума.

– Я писал матери в Савиньяк. Сегодня напишу в Олларию. Где Алва?

– Где-то на юге. Он требует не переходить Кольцо Эрнани, не знаешь почему?

– Нет.

– И я не знаю. Есть что-то, что можно решить до обеда?

– Да. Мне нужен Манрик.

– Не Колиньяр? – удивился регент, и Ли стало почти смешно.

– Колиньяр бесполезен, а мстить за Сэ и Веннена – дело матери. Если она потребует чью-нибудь голову, я, само собой, ее поддержу. Манрик нужен мне как Проэмперадору Севера. Я приставлю к нему известного вам Вайспферта, так что злоупотреблений не будет. У меня нет времени приводить Внутренний Надор в порядок, а рыжий знал, как выколотить из этого несчастья прибыль, иначе бы не охотился за наследством Эгмонта.

– Заманчиво. – Теперь Рудольф шел к столу. – Только я не король, чтобы миловать преступников. Таких преступников… Но если бы я был королем, я бы выгоде предпочел справедливость. Колиньяр и Манрик виновны перед короной, законом и всеми, кто так или иначе пострадал в этот кошачий год из-за их…

– Подлоглупостей, – подсказал недостающее слово Ли. – Так мы с Эмилем говорили в детстве, но я неточно выразился. Я не прошу миловать Манрика, я прошу передать его в мое распоряжение. Закон предполагает использование каторжников там, где они принесут наибольшую пользу. Этот человек был слишком хорошим тессорием, чтобы при пустой казне отправлять его в Занху или вялить в Бергмарк. Если Манрик поймет, что положение его семьи напрямую зависит от северных мануфактур, мануфактуры станут доходными. Потом он войдет в азарт и захочет, чтобы надорский хрусталь ценился выше алатского…

– Человек должен что-то хотеть, – регент потер поясницу и поморщился, – кроме здоровья. Хорошо, я дам поручение в геренцию. Ты уверен, что Хайнрих не поможет зятю? Не в Бергмарк, здесь.

– Они вряд ли долго останутся родичами, к тому же гаунау больше беспокоит Излом.

– Не его одного. Эта госпожа Арамона… Ты ей веришь?

– И ей, и Давенпорту, и бергерам. Несколько раз и я что-то чувствовал.

– Не помнишь когда?

– Я посмотрю в путевом журнале, но в последний раз такое было в ночь на первый день Летних Ветров. Впрочем, мое состояние можно списать на тюрегвизе.

– Это было бы слишком хорошо. Мы-то с Людвигом в ту ночь были трезвы. Ладно… Кто из твоих навоевал на «Франциска»?

– Айхенвальд и Хейл. Список так или иначе отличившихся приложен к докладу.

2

Капитан Давенпорт спустился к общему завтраку спокойным, веселым и, о диво, выспавшимся. Маршал о своем офицере для особых поручений забыл, и Чарльз с наслаждением платил ему тем же. Окрыляла и надежда на разговор с регентом – уж кто-кто, а Рудольф Ноймаринен был человеком без вывертов и холода, он поймет… Что именно предстояло понять герцогу, Давенпорт еще не обдумывал, непонятная, нахлынувшая за Хербсте легкость слизнула заботы вместе с осторожностью. Капитан болтал с адъютантами герцога, отвечал на вопросы, смеялся чужим шуткам и шутил сам. В том числе и над собственной славой, о которой Чарльз узнал за пирогом с сыром и ветчиной, а после шадди к пришедшему в окончательное благодушие Давенпорту приблизился длинный корнет и громким голосом приветствовал прославленного Давенпорта.

Рекомый Давенпорт махнул рукой и засмеялся. Последовавшее приглашение осмотреть Старый арсенал показалось заманчивым, и капитан согласился. Сидевшие за тем же столом офицеры как-то странно переглянулись.

– Вы рискуете, – заметил высокий, похожий на бергера парень, – вы очень рискуете.

– Чем? – не понял Чарльз.

– Ну хотя бы… вызвать неудовольствие вашего маршала.

– Дело наше такое, адъютантское, – подхватил капитан с перевязанной рукой, – никогда не знаешь, когда свистнут.

Уподобляться ожидающему хозяйского свиста псу Чарльз не собирался. Заверив длинного корнета, что он давно хотел взглянуть на трофеи Двадцатилетней, Давенпорт последовал за провожатым, оказавшимся единственным внуком старика Понси.

Про генерала Чарльз слышал от отца, и слышал хорошее, от внука захотелось удрать уже на лестнице. Корнет Понси молчать не умел вообще. Размахивая руками с риском залепить спутнику по физиономии, он кричал о не поделивших какую-то стриженую девицу герцоге Придде и виконте Сэ, развращенности этой самой стриженой, в конце концов сбежавшей с моряками, дуэли, которую виконт Понси был вынужден предотвратить, пожелавшем остаться в Талиге знатном дриксенском пленнике и прочих вещах, до которых Чарльзу не было дела. На ходу это еще можно было терпеть, но в Старый арсенал Давенпорт пришел осматривать трофеи, а не слушать, что Жиль Понси бросил в лицо какому-то Вардену, посмевшему покуситься на что-то святое.

– Не знаю тех, о ком вы говорите, – буркнул Давенпорт и, не дожидаясь ответа, пошел вдоль увешанных оружием и знаменами стен. Понси намека не понял.

– Старая Придда хуже деревни! – зудело над ухом, мешая разбирать надписи на штандартах, вообще мешая. – Сборище невежд… нечего читать… нечем жить… Эти полагающие о себе… не имеют ни малейшего понятия…

Пытаясь забыть о спутнике, Чарльз уставился на Рене Эпинэ. Белокурый не хуже Савиньяка маршал, скрестив руки на груди, наблюдал за сраженьем. Рядом адъютант держал оседланного коня. Странно, что художник изобразил не знаменитую атаку, а ее ожидание…

– …невежды в восторге! Дурно исполненная банальность…

– Вот уж нет! – возмутился Чарльз, но Понси кричал о чем-то, не имеющем отношения ни к Двадцатилетней войне, ни к нынешней. Кто-то что-то сочинил, кто-то об этом что-то сказал, кто-то кого-то вызвал… Из-за писанины?

– Я ответил им вызовом! – кипятился корнет. – Всем троим! Я никому не позволю в моем присутствии оскорблять великого Марио…

Марио Давенпорт не знал, его тянуло просто побродить среди помнящих пораженья и победы клинков, коснуться кирасы Ги Ариго, постоять перед такой не парадной картиной. В Старом арсенале было как-то по-особенному спокойно… Было бы!

– …утратили смысл и способность к развитию… Если разобрать эту чушь, станет очевидно… – К Леворукому! В разборе чуши Чарльз не нуждался, как и в спутнике. Таком. Трофеи нужно осмотреть как следует, в обществе Понси это невозможно. Чарльз кинул последний взгляд на еще не повесившего Пеллота Эпинэ и рванул к выходу.

– Вы не больны низкопоклонством перед хламом, – возвестил догнавший капитана корнет, – как и я! Презренней обожествленья ржавого железа лишь обожествленье пустоголовых кокеток! Великий Марио ниспроверг нелепый обычай посвящать размалеванным кускам плоти жар своей души, воспев истинные ценности. Одиночество. Гордость. Презрение к вызывающим похоть вертихвосткам и бездарным невежественным глупцам. Это звучит в каждой строфе…

– Благодарю за прогулку! – рыкнул Чарльз. – К сожалению, я должен… подготовить маршалу Савиньяку карты.

Корнет остановился и часто заморгал. Будь бедняга потолще, он бы напомнил обиженную сову. Давенпорт ощутил укол совести и промешкал, это стало его второй ошибкой.

– Я служил под началом Рокэ Алвы, – возвестил Понси. – Это великий человек, но я не склонял головы и перед ним!.. Мы ссорились, мы не понимали друг друга, мы стали соперниками в любви, но рожденный для одиночества всегда узнает родственную душу за забралом ложных улыбок и горьких дерзостей! Эта женщина, не стану называть ее имени, не стоит вражды. Я посвятил маршалу Алва стихотворный триптих. Не скрою, я писал сразу о нем и о себе. Те, кто выше толпы, смотрят одними глазами. Маршал Савиньяк такой же, я это понял сразу. Холодный, полный затаенной боли…

– Господин Понси, я не намерен… обсуждать достоинства господина маршала.

– Вот оно! Вы боитесь заглянуть в бездну, потому что понимаете свою несвободу, свою обыденность. Вы, герой и храбрец, не отступивший перед полком узурпатора, отступаете перед величием одиночества. Так звери бегут от грозы, так…

– Простите, мне надо идти.

– Я провожу вас! Догорают багровые свечи, – длинная рука взмыла вверх и сразу же пошла вбок, Чарльз увернулся и ускорил шаг, —

Я один в темноте бурной ночи.

Мой оскал беспощаден и вечен,

Мне нет дела до мнения прочих…

Капитан понял, что это и есть триптих и его придется слушать. Протестовать было бессмысленно, а Понси не отставал. У него были длинные ноги и, видимо, отменные легкие, так как корнет умудрялся бежать кентером, выкрикивая на скаку вирши и даже не думая задыхаться.

– Я отринул Любовь, Честь и Дружбу, – орал Понси, и встречные офицеры смотрели на Чарльза, не скрывая усмешек, —

Ворон выше никчемных терзаний,

И никто мне навеки не нужен…

Я – тот зверь, что не просится в стаю.

Лестница, на которую они выскочили, была крутой, но поэт ее словно бы и не замечал, все повышая и повышая голос:

Я один. Я силен и свободен,

Я любуюсь на винное пламя…

Может, это в самом деле было великим, Чарльз ничего не понимал в поэзии и понимать не собирался. Он хотел добежать до адъютантской, схватить первую попавшуюся карту и уткнуться в нее, лишь бы прекратилось это вытье. Другого способа избавления капитан не видел, не убивать же человека только потому, что он навязчив. И вообще надо думать, почему умные люди тебя удерживают, и не уходить с кем попало. Правильно детей пугают чужаками. Незнакомец может оказаться не только шпионом, предателем или закатной тварью, но и поэтом, и тогда он станет читать стихи. Громко, настырно, беспощадно…

– Смерть чужая с мечом моим бродит.

В конце коридора все отчетливей виднелась дверь в адъютантскую. Споро же они добежали!

– Смерть моя на тропе поджидает…

Поняв, что жертва ускользает, Понси ухватил Чарльза под руку и начал читать быстрее. Слова и рифмы были разными, и при этом каждое новое четверостишие странным образом повторяло предыдущее. Такими одинаковыми бывают караси, головастики, воробьи… Нет, воробей от воробья отличается сильнее. Барахтаясь в строфах, Давенпорт рвался к обетованной двери, как рвется к берегу завязший в болоте конь. Понси висел на рукаве и орал:

Я устал от тщеты вашей жизни,

Мир так пуст, а враги так ничтожны,

И мои красно-черные мысли,

Словно угли, прожгут вашу пошлость!

– Вынужден вас покинуть! – Давенпорт резким движением высвободил руку. – Мне надо работать.

– Я порву равнодушье клыками, – возопил покидаемый, —

Засмеюсь, видя страх и проклятья.

И, взмахнув роковыми крылами,

Упаду к верной Смерти в объятья!..

– Давенпорт! – воззвал из комнатных глубин спасительный глас. – Вы непростительно задерживаетесь. Мы вас ждем уже полчаса.

Адъютанты регента его откровенно выручали, и Чарльзу стало стыдно и за бегство, и за ложь с картами. Увядающий на глазах поэт был безобидным и затюканным, наверняка ему доставалось всю жизнь – старик Понси слыл человеком крутым и вряд ли ценил вирши.

– Я мало смыслю в поэзии, – начал Давенпорт. – Вы, конечно, не Веннен…

– Ненавижу, когда меня сравнивают с…

– Давенпорт! – крикнули из приемной. – Он не любит никого из тех, кого вы сможете припомнить.

– Я же сказал, что не понимаю в поэзии, – выкрутился Чарльз, – но вы пишете… интересно…

– Я подарю вам свой триптих! – провопил напоследок Понси и отступил в коридор. Чарльз вздохнул полной грудью и поблагодарил за будущий подарок.

3

Бруно Савиньяк знал не настолько хорошо, чтобы сделать больше, чем делал фок Варзов. Старик бодался с фельдмаршалом и его генералами, когда Ли еще портил королевские портреты. Впрочем, Хайнрих для вломившегося в Гаунау маршала прочитанной книгой тоже не был…

Лионель вцепился в край стола и заставил себя забыть о медвежьем короле с его намеками. Гаунасский поход еще долго будет аукаться – сперва орденами и спорами, потом солдатскими и офицерскими сказками, только Марагону с Приддой этим не спасти. Ли смотрел на карты, читал и перечитывал рапорты, снова смотрел, вспоминая пологие холмы и перелески. Маневрировать по всем правилам науки удобно, вот старики и маневрируют. Дриксы будут и дальше навязывать фок Варзов генеральное сражение и вполне могут с этим преуспеть. И выиграть тоже могут. При нынешнем раскладе, как ни вертись, Бруно не разбить. Придержать до подхода Эмиля, если повезет, можно, а если не повезет, братец найдет жалкую треть Западной армии и дриксов по всему левобережью. Окопавшихся, подтянувших резервы, отдохнувших, а фок Варзов после сражения останется в меньшинстве даже с учетом Южной армии, значит… Фридриху придется Бруно отозвать! Как же его не отозвать, когда в Северной Марагоне буянит талигойский корпус, и не только он?! Что хорошо в варитах, так это их способность к вековой ненависти. Достаточно сжечь несколько баронских поместий, дальше за дело примутся уцелевшие марагонцы. Мараги, как говорят в горах… Мараги и Фридрих, Фридрих и Бруно…

Статный красавец на вороном мориске глаз больше не мозолил, но Ли слишком сжился с принцем, чтобы не суметь вернуться в августейшую шкуру, по прихоти судьбы ставшую регентской. А регент – это не принц-консорт, но и не кесарь, кесарем еще надо стать! Во что бы то ни стало. Судьба подарила своему избраннику шанс, и упускать его нельзя! Фрошеры могут ждать, корона – нет, но корону без союзников не получить, значит, придется до поры до времени терпеть союзников и даже следовать их советам… Само собой, тем, в которых есть разумное зерно.

Можно было позвонить, но Ли отвык от многочасовых дворцовых сидений и вновь привыкать не собирался, вот и вышел к адъютантам сам. В приемной болтался Давенпорт, напоминая размышляющего о побеге жениха, хотя, возможно, у него просто болели зубы.

– Мне нужны карты, – коротко бросил Савиньяк, – по возможности подробные. Северная Марагона и побережье. Дриксенское.

Готфрид устраивал не всех, королей, устраивающих всех, не бывает. Кто-то ставит на сына сестры кесаря, а кто-то и на Фридриха. Влюбленной принцессой дело не обошлось, если Неистового признали регентом, а Штарквинды это съели, значит, силы самое малое сопоставимы…

Те, кто тащит на трон осла, знают, как его запрягать, так что его высочество незаметно для себя поумнеет. Как политик, не как полководец. Именно эту мысль и спугнул Манрик, но мысли не зайцы, далеко не убегут. Если Северная Марагона взбесится, регенту придется принимать меры. Самому? Он бы принял, но проклятый Савиньяк у Ор-Гаролис оставил его без половины хвоста, а у Альте-Вюнцель выдрал оставшееся. Терять на глазах уже почти подданных еще и гребешок Фридриху не позволят. Какой-нибудь умник шепнет, что лучше послать Бруно, и того отзовут.

Фридрих слишком верит в себя, чтобы поверить в таланты Бруно. Если Савиньяк разбил его, нудного старикана он точно прищучит, а вместе с ним и Штарквиндов. Регент отправит дядю на проигрыш, а разумные союзники позаботятся, чтобы фельдмаршал к армии не вернулся. Если несносный Савиньяк разделает Бруно под орех, виноват будет не регент, а одряхлевший фельдмаршал и его сторонники, они и ответят. Ну а в случае победы в Эйнрехте устроят празднество во славу Дриксен и правящей династии, а победитель… Победитель на обратном пути нарвется на «марагских разбойников». Очень случайная пуля, и противники Фридриха теряют половину козырей, а Дриксен теряет победу. Армия без Бруно вцепится в то, что уже захватила, а с этим проще… Когда над головой не висит сражение, можно перевести дух и начать потихоньку отбирать свое. Это фок Варзов сумеет даже теперь.

Принесли карты. Старательно расчерченные листы подтверждали – да, замысел имеет шанс на успех, но придется немного сойти с ума. Ли не возражал – здравомыслящих в Придде хватало и без него.

Северная Марагона манила и звала, как весной звала Гаунау. Лионель с трудом оторвал взгляд от становящейся частью жизни карты и решил начать с побережья. Марш от места высадки до глубинной Марагоны обещал стать еще безумней гаунасской охоты. Прежде чем говорить с моряками, нужно наметить маршрут… Маршруты, так как выбранные сухопутным маршалом бухты могут Альмейде не подойти. Ли развернул карту побережья, из нее выпало что-то исписанное.

На первый взгляд показавшийся очередным реестром желтоватый плотный лист нес на себе стихи, и какие! Выведенные каллиграфически строки потрясали, особенно финал.

– Я порву равнодушье клыками, – грозил окружающим неизвестный поэт, —

Засмеюсь, видя страх и проклятья.

И, взмахнув роковыми крылами,

Упаду к верной Смерти в объятья!..

– «Упаду к верной Смерти в объятья!..» – смакуя каждое слово, повторил Ли и вызвал дежурного адъютанта.

– Это вы одновременно волк и ворон? – нежно спросил маршал вошедшего Давенпорта, предъявив листок. – Как интересно.

– Нет! – отрекся от двойственности капитан. – Это подложили… Вероятно, корнет Понси. Он… вероятно, хотел, чтобы вы увидели его стихи.

– Я увидел.

Савиньяк взял перо и наискось, как обычно накладывал резолюции, без единой помарки начертал:

Удушив равнодушье подушкой,

Почешу грозным клювом запястья

И, испив нарианского кружку,

Упаду к блохам Ночи в объятья.

– Верните поэзию законному владельцу и можете быть свободны.

Савиньяк не любил писать стихи. Но иногда они приходили сами.

Глава 4

Дриксен. Эйнрехт

400 год К.С. 3-й день Летних Волн

1

Руппи весь извертелся, подыскивая положение поприемлемей. Крыша была жутко неудобной, а чего он ожидал? «Тех-Самых-Перин»? Черепица не предполагает длительного на ней лежания или сидения, а для толстого зимнего плаща неподходящее время, верней – погода, вот плащей и не захватили. Только бы эта их промашка оказалась главной, а того лучше – единственной! В том, что без ошибок не обойдешься, Фельсенбург сходился со старым Канмахером – закатные твари свою сметану никому не отдадут, а посему что-нибудь да упустишь!

Зачесалось под лопаткой и сразу же – ниже колена. Назойливо, но лейтенант корячиться и задирать штанину не стал. Комарам здесь делать нечего, только когда ждешь, если не чешется, то чихается. Особенно если нужно лежать тихо. Нужно… Руппи на крышу никто не волок. То, что от него требовалось, он сделал и мог с чистой совестью болтаться у переправы, за городской заставой, вообще на корабле… То есть, разумеется, не мог, хоть и доверял Грольше и старому Йозеву больше, чем себе. Нельзя бросать тех, кого втянул в драку, какими бы умелыми втянутые ни казались и как бы ни рвались в бой. Изволь идти если не первым – не годишься ты в первые, – то вторым, пятым, десятым… Руппи так и ответил. Его поняли и больше не пытались спровадить, только проверили, каков лейтенант с абордажным тесаком. Оказалось, вполне себе… «Бывает и хуже», – объявил Грольше и определил Фельсенбурга во второй заход.

Хлопанье и легкий ветерок заставили дернуться, но это всего-навсего опускались голуби. Нашли куда! Начинало припекать, внизу все громче шумел торговый Эйнрехт – покупал, продавал, ругался, скаредничал… Казнь, будь осужденный хоть четырежды адмиралом, не вытащит негоциантов из лавок, а гуляки только протирают заплывшие глаза и наливаются кто водой, кто пивом. Им тоже не до развлечений, потому регент и выбрал утро буднего дня – пусть все закончится тихо, а завтра будут вам фейерверки и гулянья. Не просто так, а в честь дня рожденья Девы Дриксен. Не портить же такой праздник казнью, а тянуть с исполнением приговора больше недели запретил еще Людвиг Гордый, который при всей своей гордости тоже не взял Хексберг. Этот город может быть лишь талигойским, кто возьмется доказать обратное, потеряет зубы вместе с головой; вот за Марагону поспорить можно, что Бруно сейчас и доказывает…

Фельдмаршал не сомневался в будущем успехе уже зимой, только что он станет делать со своими удачами? И с регентом? Принц Бруно не может сесть на трон сам, но не пустить на него может. Выбирать между тянущимися к короне родичами старику все равно придется – кесарь не будет лежать вечно…

Сразу с трех сторон поплыл колокольный звон. Четверть десятого. Остается меньше часа. Руперт повернул затекшую шею и глянул за трубу. Там рыжели чешуйчатые крыши, над самой дальней торчал флюгер – девчонка с розочкой. Когда первые всадники достигнут площади Пяти Лип, на доме с флюгером поднимут сигнал. У засады будет несколько минут, чтобы собраться и хоть как-то размять руки и плечи.

Внизу, со стороны двора, раздался какой-то шум, и Руппи вжался в крышу. За сигналом следит Штуба, живчик из старых знакомцев Грольше. Этот не прохлопает, и потом, процессия только-только отъезжает от замка Печальных Лебедей.

Холодный канал… Лягушка… Подъем от Архивной, Святой Курт, Болотная… Как ни езжай, Пяти Лип и Пивной с ее знаменитым поворотом Песий Хвост не миновать. Разве что Собачьей Щелью, но там паре всадников не разминуться, куда уж карете.

Шум внизу прекратился, теперь во дворе шваркала метла. Большой Польдер перевернулся на спину, едва не заехав Фельсенбургу по плечу сапогом. Тень от загородившей полмира трубы разрубила здоровяка пополам. Один из голубей на гребне крыши принялся обхаживать голубку. При желании Руппи мог ухватить распущенный грязно-белый хвост. Снизу бы не заметили или решили, что охотится кошка. Крыши принадлежат птицам и котам, люди на них дюжинами не валяются. Это столь же очевидно, как и то, что Восемь Площадей не место для волков. Волк по зиме может забрести на окраины Шека, но не в Эйнрехт. Городская стража зверя может не опасаться. Городская стража зверя опасаться не должна…

2

Половина десятого! Олафа из замка Печальных Лебедей уже вывели, и теперь «безглазая» карета шагом – другие аллюры в Большом Эйнрехте дозволены лишь кесарским гонцам – приближается к торговым кварталам. К Восьми Площадям. К Пивной. К Собачьей Щели и Песьему Хвосту с его ничем до сегодняшнего дня не примечательными домами-близнецами. Удачно, что на небе ни облачка, в сырую погоду трюк с мешками мог бы и не сработать. Утреннее солнце слепит глаза, и это тоже хорошо – вряд ли кто-то таращится наверх, где в ожидании дела жмутся к черепице три десятка рубак.

Только бы адрианианцы ничего не напутали, но такие не ошибаются, да и не станет Фридрих устраивать сюрпризов, незачем ему… Все пойдет раз и навсегда установленным порядком, одна разница – осужденного везут в закрытой карете. Высочайшая милость, ведь могли и в телеге, под взглядами простонародья! Олаф тогда тоже мог бы… Выкрикнуть то, что говорил на суде. Рты смертникам не затыкают, чтоб не мешать каяться перед добрыми людьми. Если каяться адмиральским голосом, слышно будет далеко, а Фридрих не желает шума. Раньше не то чтобы хотел, но ожидал. От Штарквиндов с Фельсенбургами – вызова, от мещан и моряков – обиды за «своего», только не случилось ничего. Досада, если и была, растворилась в южных победах и сниженном – и кто только подсказал? – харчевенном налоге. Бабушка выжидает, мама ищет сыночка и плачет, а про друзей Ледяного Руперту даже думать не хотелось. Госпожа фок Шнееталь считается смелой… Бах-унд-Отумы слывут воплощенной порядочностью… Толку-то?

Три четверти. Старый Йозев вместе с Грольше уже потягивают пиво в «Пьяненьком мышонке», где с самого утра поят возчиков. Пара домов от угла – и не на виду, и рядом.

Переодетый мастеровым Вердер нога за ногу бредет от Эйны к Пивной, останавливается перед кабачками, что попроще, пересчитывает деньжонки, идет дальше, чтобы к десяти добраться до Щели…

Все пройдено, просчитано, проверено, предусмотрено, только Леворукий любит смеяться, и тогда возвращается Альмейда, а кесаря разбивает удар… Достаточно чему-то не сойтись, и все их предприятие окажется бессмысленным и гиблым, как поход на Хексберг. Как засада у боен. Убийцы, получая свои деньги, тоже не сомневались, что их отработают, а удача рассудила иначе.

Хексберг, Зюссеколь, Шек, Метхенберг, Эйнрехт… Как же ему везло все это время, но любой ветер когда-нибудь да сменится, а везенье тот же ветер: не удержишь, как ни хватайся. Ну и пусть, кроме везенья есть руки, голова и сноровка. Удалось шкурнику, неужели не выйдет у рискнувших ради друга?

Руппи сам не замечал, как в сотый раз принимался повторять, что станет делать по первому сигналу, что – по второму… Представить дорогу от Архивного спуска до аптекарского дома и дальше, к Горелой пристани. Порадоваться, что Файерманы не только сами уехали, но и соседей уговорили. Припомнить команду Грольше по именам. Проверить, на месте ли тряпки, наконец. Что угодно, лишь бы не думать, что Фридриха в последний момент убедили: адмирала цур зее, любого, негоже казнить как мещанина. Принцу нравится слыть непредсказуемым, с него станется все поменять за полчаса до казни и погнать к Печальным Лебедям курьера на взмыленном коне. Чтобы тот развернул уже тронувшуюся процессию. Подобное не предусмотрят ни «львы», ни Леворукий… Или как раз Леворукий и предусмотрит, чтобы посмеяться над людишками с их расчетами.

Нужно было отправить кого-то прямо к зáмку. Или пойти самому. Ну пошел бы, а дальше что? В Липовый парк засветло не проберешься, и не засветло тоже. Олаф даже не узнает, что хоть кто-то его не предал. Западный флот на дне, иначе бы они перекрыли все улицы, а теперь…

Чушь! Какая же чушь лезет в голову! Подлая, никчемная, слезливая. Это от мамы, она вечно всех пугает и сама пугается. Руппи никогда не понимал, как можно отовсюду ждать сплошных бед, а сегодня в голову разом полезло все неотплаканное. И ведь забыл же, совсем забыл, как казнили какого-то барона, а сейчас встало перед глазами…

Руппи не было и пяти, он не понимал, что значит «отравить супругу», но бабушка сказала, что «наследнику Фельсенбургов следует присутствовать», и он присутствовал. В трехцветном фамильном плащике. Вместе со Штарквиндами, потому что маме стало плохо и отец остался с ней. Не казавшаяся страшной церемония походила на развод караулов и немного на зимнее представление. Там тоже были колода, человек с мечом и кесарь в мантии и короне… Какой же он дурак! Гудрун и Фридриху на казни присутствовать невыгодно, значит, Олафа сочтут простолюдином, и все случится на Ратушной! То есть не случится, если только они…

3

– Есть знак, господин лейтенант! – Это Штуба, и точно, чуть ниже флюгера кругами ходит шест-голубятник с привязанной к нему тряпкой. Два круга, и пропал. Снова появился и еще два круга. Едут, расцарапай их Гудрун! Едут и уже у Пяти Лип – с углового дома площадь как на ладони…

– Парни, – Гульдер, «вторая клешня» Грольше, осматривает своих, – приготовились.

Все на местах, каждый – на своем, теперь собраться и ждать приказа. Молча. Дергать людей лишний раз нечего, да и кто ты такой, чтобы дергать? Будь ты четырежды лейтенантом, идут не за тобой, а за вожаками. Проверенными, испытанными хоть соленой водой, хоть пивом, хоть кровью.

– Крепи концы – быстро! Польдер!

– Сделано, старший.

Штуба ловко, будто муха по стеклу, спускается к самому краю, перевешивается, машет. Сейчас размышляющий, выпить или нет, «ремесленник» заметит мелькнувшую в вышине руку и устремится в кабачок. Закажет кружечку. Сядет и будет сидеть. Он ни при чем, он совершенно ни при чем. А на Пивной тихо. На Пивной спокойно… Для гуляк рано, для поставщиков – поздно. Кто-то вышел по своим делам, что ж, значит, не повезло…

– Попросим же у Создателя, дабы вразумил, укрепил и не оставил заботой…

Гульдер молится вслух, какой моряк пойдет в бой без молебна? Попросить Создателя о помощи, тайком скрестить пальцы на удачу и загадать, что отдашь, если повезет. Руперт фок Фельсенбург отдает всё и больше, как в сказках, только он не на закате у перекрестья дорог. Некому услышать, некому спросить долг через шестнадцать лет.

Штуба снова высовывается, оборачивается, кивает – кто нужно, увидел. Йозев с Грольше уже заметили «выпивоху». Сейчас они неторопливо поднимутся из подвальчика, пройдут вверх по Щели, тут всего-то три десятка шагов, и окажутся на Пивной. Вожаки знают, что делают, все знают. И вообще пора проверять снаряжение и оружие. Напоследок.

– Второй!

Шест с тряпкой теперь кружит дольше, пять оборотов: конвой приблизился к началу улицы. Крадучись – а ну как Леворукий занесет кого на чердак, а над головой будто битюги топают, – моряки перебираются через гребень. Отцу Луциану благословлять налетчиков в голову не пришло, вот про нитки для мешков он подумал. Про гнилые нитки.

– Третий!

Больше часа, чтобы войти в залив. Несколько минут, чтоб миновать десяток домов. Ожидание боя как ожидание… танца. Ожидание танца как ожидание ветра. Как же стремительно оно… накатывает! Перистые облачка на небе, словно царапины. Кошка-судьба примерилась и цапнула. На счастье!

Досчитать до ста сорока… Они проверяли, сотню, тысячу раз просчитывали и проверяли.

– Тряпки, живо!

Плотная ткань укутывает рты и носы. А с ветром у нас что? А ветра почти нет. Здесь, над крышами, его дуновение еле-еле ощущается, и это прекрасно, Леворукий нас забери, это просто замечательно! Еле-еле – именно то, что нужно.

Руппи тянуло к краю крыши, но он сдерживался – внизу Йозев и Грольше. Они глаза нападающих и их же мозги. Пока нет сигнала, надо сидеть смирно.

С соседней крыши срывается голубь. Ничего, ему просто надоело сидеть! Как же они с Зеппом ждали боя. А разве можно не ждать?! Не ждать боя, не верить в победу? Зачем же тогда и жить?

Топот двух сотен копыт. Ровный, четкий… Гвардейские кони. Выезженные. Не боящиеся ни выстрелов, ни огня, ни порохового дыма. Привычные к строю, не то что охотничьи привереды дядюшки Мартина. Ох, не то!

Что-то мелькает на соседней крыше. Ага, над гребнем такие же замотанные головы. Тоже готовы. Какими же разбойниками они сейчас выглядят. Смешно! Смешно, только они и есть разбойники. Отбить государственного преступника по дороге на казнь… Алву всего лишь перевозили из тюрьмы в аббатство, и потом, этот Ракан был никем.

Цокот копыт становится громче. Всё! Мимо дома господина аптекаря идут первые всадники. Следующий дом «их».

Стук сердца. Тишина. Голуби на водосточном желобе не боятся распластавшихся людей. Если кто-то смотрит вверх, он видит голубей. Только голубей.

– «Абордажной команде – наверх!»

Боцманская дудка, наверное, впервые от основания Эйнрехта оглашает столичные улицы своим пением. И моряки флота его величества, как им и надлежит, исполняют приказ.

Глава 5

Дриксен. Эйнрехт

400 год К.С. 3-й день Летних Волн

1

Четырехпалые абордажные крючья разом метнулись вниз. Глухой стук вонзающегося в дерево металла и никакого звона того же металла по камням мостовой… Отлично!

– Выбирай слабину! – рявкнул Гульдер, и Руппи торопливо накрутил провисший трос вокруг печной трубы. «Когтить» карету лейтенанту, само собой, не доверили, да он и не рвался. Когда нет права на промах, уступи тому, кто не ошибется. Фельсенбург уступил.

«На абордаж!» – велела снизу дудка. Сигнал не успел затихнуть, а Гульдер со своими парнями уже рванули вперед и скрылись за обрезом крыши. Руппи мог бы не хуже, море морем, но и горы чему-то учат, только Грольше уперся, будто лось по осени, а уж старый Йозев… Цветочек в волосы – и готовая «волшебница Метхенберг»! По части тревог за «милого Руппи». Ладно, придется вторым заходом…

Дико, исступленно заржали лошади. Брань всадников была потише, но не менее выразительна. Вопли, ржанье, лихорадочная дробь копыт… Затихающая – голова конвоя галопом рванула за поворот. Значит, сработало!

– Эк их…

Голову – да, но хвост здесь, и он длиннее. Десятка два, если не больше. Ничего, управимся! Проверить пистолеты и повязку на лице, руки – в петли на конце ремня… Ну, господа гвардейцы, сейчас спляшем!

– Пошел!

Три этажа и чердак – это не высота! Трос прочный, кожаный ремень на него Руппи накидывал сам, а уж своим рукам Фельсенбург всегда доверял. И правильно…

Внизу опять заорали. С характерным шумом и звоном повалилось на землю тело… Еще одно… Ударил выстрел, лязгнуло. Порядок и покой в добром городе Эйнрехте был безвозвратно нарушен. Ничего, переживут!

Кто-то пытается открыть ставни. Каменная морда торчит из стены, украшает. Смешная… Снова кричат несчастные кони. Вот их жалко, не заслужили они… Две обалдевшие физиономии на втором этаже, вывеска с облупленным углом, фонарь над дверью. Прыжок.

2

Как свалился прикрывавший дверцу кареты гвардеец, Руппи увидеть уже успел. Он и приземлился-то чуть ли не на тело. Опасаясь споткнуться, лейтенант выпустил ремень чуть раньше, чем собирался, но прыжок удался. Пришлось разве что слегка присесть и опереться рукой, гася движение. Перчатка впечаталась в нечто склизкое. В охотничий «подарочек»… Напротив кто-то истошно вопил. Фельсенбург, не выпрямляясь, зыркнул по сторонам. У аптекарского дома надрывался толстяк в лекарской мантии. Да, это тебе не клистир меняле ставить…

Пятятся, бьются в своих постромках кони. Жмутся к стенам обалдевшие прохожие, верховых возле кареты уже нет – валяются на мостовой. Пятеро… Шестеро, считая с возницей. Штуба с двумя молодцами у дверцы. Впереди – чисто, а вот упряжка… Польдер так и не обрубил постромки.

– Пусти!

Здоровенный абордажник кивает и отскакивает – лошадей он боится. Каряя кобыла одновременно бьет задом и клацает зубами. Не подпустит, уж его-то точно не подпустит. Угораздило ж вляпаться прямиком в волчий потрох!

– Мож, пристрелим?

Каряя словно поняла! Врезав пару раз копытами по передку кареты, ошалевшая животина рванулась с такой силой, что оборвала постромки, и тут же хрустнуло дышло. Если б не вторая кляча…

– Нож! Нож давай!

Схватить сунутый Польдером кортик. Взлететь на козлы, до предела вытянуть руку и самым концом клинка – по туго натянувшейся постромке. Тут же лопается и последняя оставшаяся. Короткое ржанье, взмах хвоста, стук обломанного дышла по мостовой, топот… Вот и пусть бегут за передовыми. Если кто сейчас пытается вернуться, будет весело!

Теперь можно и обернуться, только разглядеть, что творится за каретой, не выходит, густое белое облако полностью накрывает улицу. Из «тумана» несутся крики, перемежаемые кашлем, фырканьем, хрипеньем. Ага! Всё в порядке и там…

3

Большой Польдер с двух ударов сносит запор, распахивает дверь, но к карете Руппи нельзя. Олаф может узнать, окликнуть по имени. Если пристав и священник услышат, придется убивать, а они всего лишь делают свою работу. Их не за что, а вот капеллана «Звезды», не говоря уж…

Гульдер с пистолетом наготове заглядывает внутрь. Не прекращает вопить у стенки лекарь, рыдает, загораживая дорогу, перепуганная горожанка, из распахнутого окна валится на мостовую цветок. Герань. Была…

– Сударыня, прошу простить. У нас не было другого выхода.

Зачем он заговорил? Дурак! Но женщина вряд ли что-то запомнит.

Грольше машет рукой, Польдер лезет в карету, у дверцы топчется Штуба с тесаком. Кого-то вышвыривают вон. Судейского пристава. Болван грохается на мостовую и остается сидеть, выпучив глаза и дыша, будто вытащенная из воды рыбина. Следом Польдер выволакивает монаха, прижимает ручищей к боку кареты. Монах старенький, седенький, на плече – Агнец. «Чистота…»

Дудка Йозева прорезает почти ярмарочный галдеж. Судейский вытягивает руку, тычет пальцем в боцмана, чудо сухопутное… А вот вскакивать и путаться под ногами не надо. Непорядок!

Руппи шагнул за спину непоседы, опережая приказ «Очистить палубу для боя!». Не слишком сильный удар рукоятью, и бесчувственное тело валится рядом с трупом гвардейца. Ничего, очухается, это тебе не перебитым реем огрести…

– Господин адмирал цур зее, нам придется поторопиться! – орет в глубь кареты Грольше.

Олаф вылезает. Медленно, неуклюже, но сам, лишь слегка опираясь на подоспевшего Польдера. Как же трудно не подбежать, не подбросить от радости пистолет, не сорвать с лица повязку. Польдер лихо хакает, топор обрушивается на сковывающую ноги узника цепь.

– Да стой же! Вот же ж ключ! – Шустрик Штуба догадался обыскать валяющегося без сознания пристава. Штуба догадался, ты – нет.

– «Назад!» – велит дудка. – «Всем возвращаться на корабль!»

4

Позади, вернее сверху, с крыш, трещат выстрелы. Кто-то из конвоя опомнился? Похоже на то. Из редеющей мути вываливается белесая, закрывающая рукавом лицо фигура, за ней вторая. Ну, эти привидения не бойцы! Кашель рвет бедолагам легкие, вряд ли их занимает что-либо, кроме собственного самочувствия.

– Господин адмирал, поторопитесь! Точно говорю… – Грольше с успевшим спрятать дудку Йозевом подхватывают Олафа под локти и быстрым шагом волокут, почти несут в переулок. Штуба уже подобрал сброшенный с крыши тючок с одеждой. Дело Руппи – прикрывать отходящих. Дистанция два шага, в крайнем случае три. Именно так они решили и пока ни в чем не ошиблись. Даже не верится, что все почти позади… Нет, так просто не бывает! Значит, смотрим в восемь глаз и ждем сюрпризов, а вот и первый. От себя самого – чуть не сунулся в Щель в разбойничьей тряпке. Умник…

Троица в горле переулка преображается. Двое почтенных горожан в поношенной, но вполне приличной одежде помогают высокому худому монаху. Добрые люди напуганы неслыханным безобразием, вот и спешат убраться куда подальше. Молоденький провинциал тоже спешит, но… отчистить рукав от муки все равно старается. Дистанция! Держать дистанцию. Пока все в порядке, ты сам по себе…

«Пьяненький мышонок». В двери торчат любопытные, еще бы, шум подняли изрядный, да еще и со стрельбой. «Ремесленник» тоже торчит, как раз на проходе, размахивает руками, тычет куда-то за спину Руппи. На уходящих никто не смотрит, и верно, чего на них глазеть, когда дюжие ребята на руках вкатывают в Собачью Щель тюремную карету с полусорванной крышей и, дружно ухая, ставят наискось, сбив при этом одно из колес. Путь кавалеристам, когда они наконец прочихаются, перекрыт. Узкие улочки очень даже полезны, а три немолодых человека, не оборачиваясь, уходят в сторону речки Лягушки.

Они не спешат. Или не могут спешить? Догнать бы, заглянуть в лицо, убедиться, что дело в выдержке, а не в болезни, но нельзя. Ты в арьергарде, ты сам настоял на том, чтобы прикрывать тыл, вот и прикрывай, а из окон уже вовсю пялятся. Хорошо, внизу народу почти нет, хотя скоро, надо думать, набегут.

5

Травная. Косой переулок. Малая Лекарская. Тихо – совсем как на Пивной получасом раньше. Никто никуда не бежит, не кричит, не зовет стражу. Трое, как и договаривались, останавливаются возле заколоченной лавочки. Руппи проходит мимо не глядя. То есть должен не глядя, но не посмотреть он просто не мог. Увидел. Физиономию Грольше…

Теперь самое сложное. Теперь нельзя оборачиваться, и спешить тоже нельзя. Медленнее, господин лейтенант, медленнее! Олаф не может бежать, никто не сможет, просидев столько под замком, а еще и раны, и больная голова…

Шум! Крики! Спокойно, это всего лишь вора поймали. Невзрачный человечишко крепко ухвачен ражим подмастерьем. Гремят железом спешащие стражники. Собирается толпа, улюлюкает тощий юнец, трясет кулаками тетка в желтой накидке. И чего бесится, не ее же обокрали? Еще одна. Сколько же в Эйнрехте злобных грымз… И прекрасно, пусть глазеют! Воришку запомнят, обычных прохожих – нет.

Банные, Новая и Старая. Небольшой проход между домиками, даже проулком не назовешь, полсотни шагов, и вот она, речка-Лягушка. Сваи от сперва сгоревшей, а потом догнившей пристани. Одуванчики. И седые, и желтые. Поднявшийся все же ветерок качает словно бы и не городские заросли, на уцелевшем бревне сидит трясогузка.

Здесь можно оглянуться, здесь можно даже остановиться. Мало ли кого ждет молодой человек? Приятеля, девчонку, жулика, облапошившего приезжего дурака… Хорошее они все-таки место нашли, тихое. Мальчишек с удочками и тех нет, глазеть некому, но и своих не видать. Слишком долго не видать. Что-то случилось?! А, показались!

Откинувший капюшон монах и двое горожан торопливо шагали к берегу, а Руппи торчал столбом среди одуванчиков и пытался проглотить запечатавший горло ком, а тот не проглатывался, хоть умри. Трясогузкам на смех! Трясогузка, впрочем, смеяться не стала, она просто улетела, когда люди переступили какую-то трясогузью черту.

Олаф старался идти быстро, но, похоже, был на пределе. Цену частому дыханью и испарине на лице Руппи теперь знал. На это его, придурка, хватило, на то, чтобы запастись хотя бы вытяжкой хвойника[7], – нет. Медик кошачий! Тропка была совсем ровной, но адмирал споткнулся, и Грольше его не очень ловко поддержал. За это уроды тоже ответят. Все, не только Бермессер с Хохвенде, но и Фридрих со своей лосихой, и вся та сволочь, что болталась по кабакам и врала. Двое уже в Закате, но Руперт фок Фельсенбург не забыл ни Михаэля фок Марге-унд-Бингауэра, ни мелкого Троттена, ни третьего, пока безымянного… Лейтенант навек запомнил и слова, и морды, а прихвостни регента и прихвостни прихвостней не из тех, кто прячется, пока хозяин в силе. Придет время, Эйнрехт назовет всех.

– Ну вот, господин лейтенант! – как-то слишком лихо и хрипло рявкнул Йозев. – Разрешите доложить, приказ выполнен… В лучшем виде.

Приказ? Не приказывал он ничего, только просил… Там, в Метхенберг, когда пришел к деду Зеппа, только пришел. Дальше они сами…

– А я все гадал, ты или нет, – тихо сказал Олаф. – Не спрашивал, глупо вышло бы, если не ты.

– Это я. – Руппи таки протолкнул проклятый комок сквозь ставшее узким горло. – Господин адмирал цур зее, нужно пройти еще немного, до лодки, и все будет хорошо.

Глава 6

Талиг. Оллария. Дриксен. Эйнрехт

400 год К.С. 3-й день Летних Волн

1

Карваль нечасто появлялся во дворце, особенно днем. Маленький генерал предпочитал докладывать об исполненном, а чем займется утром, знал самое малое с вечера. И все же возник на пороге, едва отзвонило одиннадцать. Мевен, с которым Робер прикидывал, как половчей избавиться от ненужной челяди и еще менее нужных дам и девиц, удивленно присвистнул. Он дважды приглашал Карваля присоединиться к совещанию, а заодно перекусить, но Никола сослался на загодя данное Халлорану обещание и вроде бы уехал.

– Халлоран начал поститься? – усмехнулся виконт, но, столкнувшись с хмурым взглядом, как-то подобрался. – Гадость? Какая и где?

– Монсеньор, – Карваль смотрел на Робера, – я позавчера докладывал, что барсинцы волнуются прежде всего потому, что трýсят. Мы вешаем пойманных с поличным, но горожане поверили в то, что будет порядок, и теперь идут с жалобами. Я собираюсь дать им ход, ублюдки об этом догадываются.

– Само собой, но из-за этого ты бы не примчался.

– Монсеньор, то, о чем я говорю, имеет прямое отношение к сегодняшней неприятности. Прошу меня выслушать. Позавчера я распорядился повесить убийц портного, заступившегося за жену, сама она успела убежать. Женщина искала убийц три месяца. Монсеньор, она любила мужа, и она из Пуэна…

– Выяснилось, что вдова ошиблась?

– Нет, все сошлось. Даже шрам от ножниц у одного мерзавца – портной схватился за ножницы…

– Тогда в чем дело?

– Рано утром объявилась еще одна вдова со своей матерью. Они обвиняют троих людей Халлорана. Полковник отказывается их выдать. Я как раз оказался там и допросил обвиняемых – это не ызарги.

– Но женщины настаивают?

– Да, Монсеньор, только младшая не в себе, а старшая… Ей все равно, кого вздернут, лишь бы на нем был мундир. К сожалению, горожане верят вдове, и не только верят.

– Что они делают?

– Пока ничего. Человек сорок во главе со старухой не придумали ничего лучшего, чем отправиться к казармам, куда их не пустили. Там же болтаются и барсинцы, им это нравится, но пока они молчат.

– Проклятье… Мне казалось, город в порядке.

– Мне тоже, но старуха со вчерашнего вечера заводит соседей, а люди слишком долго молчали и боялись. Теперь они не успокоятся, пока не добьются своего или пока их не поставят на место.

– То есть пока не вздернут нас с вами или пока мы не начнем стрелять?

– Я прошу разрешения поднять людей Пуэна. Ваш дом и особняк Капуйль-Гизайлей под охрану уже взяты. В Ноху я тоже сообщил.

– Хорошо. Пусть седлают Дракко.

– Монсеньор, не думаю, что…

– Когда они кого-нибудь вздернут, их будет не унять. Вспомните Маранов.

2

Лодки за полузасохшей ивой не было, как не было и определенного в лодочники Умника Ганса. Руппи пробежался взглядом и по противоположному берегу, и по самой речушке – нет, не видно. Закатным тварям забытых плащей явно не хватило, и они проглотили перевозчика. С потрохами, лодкой и веслами. Лейтенант покосился на спутников: Йозев с Грольше выглядели нерадостно, адмирал был спокоен – ни вопросов, ни советов.

– Я посмотрю, – как можно беспечней сказал Руппи. – Вы тут подождите… В тени.

– Угу, – ответил за всех Грольше. – Пошли.

Вдвоем спустились к самой воде – тина и копошащиеся в ней кряквы хранили молчание, но тревоги ничто не внушало. И никаких следов Ганса. Вообще никаких следов.

– Хватать наших орлов не с чего, – растерянно пробормотал абордажник. – Может, с лодкой чего не так…

– Пешком бы дошел, времени хватало. Будем лодку искать или подождем? Тут лучше не рассиживаться.

– Он далеко не уйдет… Торстенова сила! Рыжий! Сигналит, и, похоже, не нам.

Точно! На той стороне, полусотней шагов выше по течению, из кустов к самой воде вылез Зюсс, которому следовало караулить повозку. Яростно жестикулируя, он махал шапкой в сторону ивы. Тот, кому эти пляски предназначались, явно находился напротив Рыжего. На этом берегу!

– Ганс выше! – догадался Грольше. – И за какими кошками он туда поперся?

Этого Руппи не знал. Зюсс не выдержал, и над сонной Лягушкой пронесся прямо-таки разбойничий свист, после чего пляска возобновилась с новой силой.

– Я за нашими.

– Хорошо.

Лодка показалась через год, то есть через пару минут. Ганс изо всех сил налегал на весла, напоминая мирного эйнрехтца разве что щеголеватой курткой.

– Фух, ошибся… Я ж не думал… – не переведя духа, принялся объясняться «лодочник». – А там – ну точно такое же…

– Торстенова сила, заткнись, некогда! Господин адмирал, дозвольте…

– Я не настолько ослаб, – второй раз за день подал голос Олаф, – не задержу.

Не задержал. Руппи с Гансом сели на весла. Посудинка быстро двинулась наискось к левому берегу. Пустому – Рыжего уже не было: надо полагать, побежал к повозке. Руппи равнодушно ворочал веслами, будто в самом деле стал перевозчиком. Мысли, страхи, даже злость как языком слизнуло. Поднимавшаяся от воды серебристая дымка затягивала берега заодно с памятью. В этот город незачем возвращаться, они ничего не оставляют и ничего не забирают. Просто уходят туда, где поют волны и пляшут ветра. Прийти с берега и вернуться на берег, не отдав жадным площадям то, что им не принадлежит, – это правильно. Стоячая вода гниет, и ты гниешь вместе с ней, а думаешь, что засыпаешь. Спать можно только в море, оно разбудит, когда нужно, оно убьет, кого нужно, оно найдет, что нужно, и унесет любую грязь. Верь морю, верь живой воде, не спи…

– Видите? Вона… – Ганс мотал головой, не прекращая грести. – Такая же стенка! И покрашено так же. А у бережка – дерево… Полудохлое… Вот и спутал! Мы же с воды не глядели… На берегу постояли, и то наверху!

Спутать и впрямь было немудрено. Мало ли умирающих ив, а сараи вдоль Лягушки похожи. Это особняки на Речной каждый со своим вывертом, даже если гербов не видно.

– Виноват я, – четко сказал Руппи. – Вывел на место, куда надо пригнать лодку, и решил, что достаточно. Не догадался посмотреть с воды.

– Вот! – воспрянул Ганс. – Говорю же… Дерево…

– Именно что дерево! Цельный пень… С глазами! – Канмахер скривился, будто молоко в пивной кружке обнаружил. Скисшее. – Умник он у нас… Тьфу!

Бедный Ганс аж сбился с ритма. Лодка вильнула. Йозев пробурчал под нос что-то зубодробительное, зато пристали точно в заранее присмотренном местечке. Будто нарисованные ивы картинно полоскались в зеленой воде, укрывая крохотную заводь от чужих глаз. Несло гнилью, гудело комарье.

– Торстенова сила, хоть здесь порядок. О, Рыжий!

Зюсс с большой корзиной на локте топтался средь прибрежного ивняка, на обветренной физиономии сияла блаженная улыбка. Руппи тоже хихикнул. В предвкушении. Лодка еще толком не ткнулась в болотистый берег, когда корзинка закачалась, а плетеная крышка подверглась нешуточным атакам изнутри.

– Давай! – Руппи с невольным смешком откинул петлю, выпуская трехцветный ураганчик. Лодка, вода, незнакомцы – да ну их всех! Гудрун волновал только Руппи. Урча и подмяукивая, пушистая зараза обтерла лейтенантские штаны и полезла на руки. К счастью для нее, это совпадало с целями лейтенанта, тут же подсунувшего зверюгу Олафу. Опальный адмирал кошку не вдохновил. В другое время за подобное пренебрежение можно было и всыпать хоть бы и особе из Адрианклостер, сейчас это радовало.

– Чисто! – сказал Руппи и объяснил: – «Истинники»… Они как-то метят людей, а потом находят. Кошки это чуют, особенно трехцветные.

– Проверка, значит? – уточнил Грольше. – А мы-то гадали, с чего вы левой рукой да за правым ухом…

– Проверка, – подтвердил лейтенант и замялся. – Господин адмирал… Дальше вы поплывете, а я… Мне нужно вас оставить. На время.

– Почему? – резко спросил Олаф.

– Сподручнее уходить, – попытался выручить абордажник, – врассыпную в смысле… Точно говорю!

– Толпой не выбраться, – подставил плечо и Йозев. – Вот все и фитильнули кто куда… Ничего, соберемся.

– Где именно?

– У барки, – оживился Грольше. – Сейчас выйдем в Эйну, будто местные, по делам плывем. Ганс с Зюссом на веслах, мы трое вроде как по делам. Одежка нужная в лодке, мешки с товаром… Гусиный пух, все честь по чести…

– Я понял. Руперт, куда и почему уходите вы?

– Нужно отвлечь погоню от реки. Мы все продумали…

– Кто «мы»?

– Кавалеристы Роткопфа. Возможно, вы их помните… Штаудиц и Ценкер…

– Меня контузили на «Ноордкроне», а не в Зюссеколь. Значит, люди Бруно тоже в заговоре?

– Рихард и Максимилиан – честные офицеры…

– То есть они в заговоре без Бруно?

– Заговор был против вас… И против кесаря! Все образуется, но… не сразу. Мой адмирал, меня ждут, я должен спешить.

– Хорошо, спеши. Встречаемся… Канмахер, где?

– Так что у Щербатой Габи…

– В бухте Щербатая Габи. Извольте не задерживаться, лейтенант…

Спасла Гудрун. Покидать столь желанные руки и тем более лезть в противную корзину кошка не желала, вот и вцепилась в одежду всеми когтями. Воевать с ней было не время, пришлось вылезать из лодки с урчащей зверюгой на руках. Это позволило рассмеяться и не сказать того, чего не говорят даже своим. Именно своим и не говорят.

Выбираясь из зарослей, Руппи оглянулся. Лодка с «негоциантами» уплывала вниз по течению. Через несколько минут она выйдет в Эйну. Олафа не станут искать на реке. И в Щербатой Габи тоже не станут…

3

Горожане стояли и смотрели на ворота. Человек двести, в основном женщины. Немолодые, добротно одетые, хмурые, они мало походили на расхватавших оружие слуг, встретивших Робера во дворе замка Эпинэ, зато Дору толпа напоминала – тот же болотный ненавидящий холод.

Дракко фыркнул и прижал уши: ему не нравились эти люди, но Робер безжалостно послал рыжего к казармам. Жеребец сменил тактику и попытался перейти в галоп, но кто считается с лошадьми? Шагом, глядя прямо перед собой и моля всех святых и демонов, чтобы толпа расступилась. Кто-то да помог. Первой подвинулась высокая женщина в рогатом чепце, затем красивый старик, это послужило сигналом – толпа медленно раздавалась перед отрядом и, скорее всего, смыкалась за последними всадниками. Эпинэ не оборачивался – смотрел вперед, но катившиеся перед грудью Дракко короткие тени и цокот копыт подтверждали: Жильбер и южане не отстают, а вот хозяева открывать не спешат. Это было плохо, но не так, как если б над стенами торчали дула мушкетов.

Мевен требовал взять сотню, Карваль навязывал себя, Робер отправился с привычным эскортом. Непривычный рванул другими улицами, чтобы вмешаться, если потребуется, если все, что почти удалось, пойдет прахом.

Скрипнули и чуть приоткрылись ворота: Халлоран все же не совсем… А что «совсем»? Такие не трусят; струсь полковник, ворота стояли бы открытыми настежь, а несчастные конники болтались на фонаре!

– Смерть насильникам! – провизжало за спиной. – Смерть убийцам!

– На фонарь! – отозвалось сбоку.

Накликал он с этим фонарем. Проклятье, при Альдо люди в собачьи стаи не сбивались! Стреляли с крыш, это случалось, выкрикивали из толпы то здравицы, то оскорбления, малевали на стенах, но не рычали.

– Насильников на фонарь! – На фонарь… На фонарь… На фонарь… Звуки чавкают, будто конь идет по раскисшей глине. «На фо-нарь» – копыто тонет в грязи. «На фо-нарь» – грязь отпускает коня и всадника. Ненадолго… На фонарь, на фонарь, на фонарь…

– Монсеньор. – Осанистый торговец загораживает дорогу. Лицо знакомое и растерянное. – Монсеньор, мы не уйдем… Пока не добьемся справедливости. Мы ждем суда, монсеньор! Вашего суда над убийцами и насильниками…

Негоциант. Из выборных. Приходил с такими же, благодарил и заверял. Теперь бедняге неудобно и страшно. Между двух огней всегда так.

– Смерть убийцам!

А вот и старуха. Надо полагать, та самая. Вцепилась одной лапой в плечо женщины помоложе, другой тычет вперед и орет про фонарь. Взмокший Дракко норовит попятиться, выборный отводит взгляд. В Олларии Проэмперадор не боится ездить по улицам. В Олларии горожане не воюют с гарнизоном, а гарнизон – с горожанами.

– Отдайте нам их!..

– На фонарь!

– Монсеньор, мы требуем суда!

«Требуем»… Раньше благодарили и просили. Допустим, благодарить особо не за что, но от мародеров, от настоящих мародеров их прикрывали и парни Халлорана!

– Вы уверены в обвинениях? – Сдерживать пляшущего Дракко все труднее, и все больше хочется отпустить поводья и выхватить пистолет.

– На фонарь!

Старуха щурится, будто закатная тварь… Как графиня Савиньяк… Подается вперед, шевеля губами. Подается вперед и вся толпа. Люди Пуэна совсем близко, достаточно махнуть шляпой.

– Монсеньор, справе…

– Хорошо. Ждите. Здесь ждите. Очистить проезд!

Если не получится, придется… По-хорошему не понимают. Поймут по-плохому.

– Отдайте… Отдай… Дай… Дай… Дай…

– Лэйе Астрапэ, с дороги!

В казармы Робер въехал шагом.

Глава 7

Талиг. Оллария

400 год К.С. 3-й день Летних Волн

1

К осаде полковник подготовился неплохо. Как и к прорыву. Даже костры сложил и котлы над ними повесил. Смолы не нашлось, но кипяток был. Это уже больше походило на родимый замок, только на дополнявшем картину каштане никто не висел. Пока. Робер спрыгнул с лошади, утер взмокший, как оказалось, лоб и заставил себя присвистнуть. Начало вышло правильным.

– Монсеньор, – удивился сперва показавшийся каменным Халлоран, – разве вас не предупредили?

– Что вы перешли на осадное положение? Нет.

– Я своих ребят не отдам!

– Не кусайтесь! – прикрикнул Эпинэ. – Вы уверены, что это не они?

– Да плевать мне кто! Я их не отдам.

– Плевать? Вы родом из Барсины?

– Что?!

Сколько страха на этом дворе, аж сапоги вязнут.

– Вы, – раздельно проговорил Робер. – Родом. Из. Барсины?

– Прошу простить… Монсеньор.

– Забудем. Вы ручаетесь за невиновность ваших людей?

– Да, Леворукий меня побери!

Может, уже побирает? Не полковника, так тех, кто торчит на площади. Сколько они будут ждать, прежде чем поднимут шум, на который сбежится в десять раз больше народу, а там один выстрел, и понеслось… Нет, бунт Карваль уймет, и вряд ли с большими потерями среди своих, но ведь есть и горожане. Старую ведьму не жаль, а других?

– Монсеньор, – повторил Халлоран, – я ручаюсь. Они бы никогда… У Пола в Заречном предместье невеста, Конрад женат…

– Давайте их сюда.

– Вы меня не заставите… Разрубленный Змей, если вы отдадите моих, завтра ткнут в кого-то из ваших…

– Не пытайтесь думать за других, полковник. Это они?

– Они.

Хоть в чем-то повезло, ни одного горбатого, кривого, носатого. Рожи как рожи… Бледные, не без того.

– Полковник, отберите десяток. Кого хотите, только не обвиняемых. Мундиры долой, пойдут в рубахах. Не замерзнут. Дювье, с Дракко сладишь?

– Зачем десяток? – Полковник ничего не понимал. В отличие от сержанта. – Куда?

– Старуха щурится, она близорука. – Леворукий бы побрал эти пуговицы, сколько же их нашили! – Дювье! Живо надевай! Шляпу, перчатки – и в седло. Твое дело – отделить ведьму с дочкой от остальных и заставить указать на насильников. И чтоб назвала тебя мной. Проэмперадором, монсеньором, Эпинэ, как угодно. Громко назвала, чтоб все слышали. Ясно?

– А… Ясно, Монсеньор!

– Жильбер. Сейчас мы выведем этих десятерых. Ты – адъютант Дювье! Подзовешь к нему свидетельниц.

– А если поймут…

– А если б нас всех у Святой Мартины закопали?

– Монсеньор!

– Что, Дювье?

– Мэтр Жанно супротив вашего тугоуздый.

– Вижу. – После Дракко разве что Моро тугоуздым не покажется. Ничего, не в бой идти.

– Господин маршал, мы не можем… Ну, чтобы вместо нас другие шли! – Один из обвиняемых, совсем мальчишка. Чем-то на Дикона похож… Тоже мне насильник! – А вдруг она на них скажет…

– И отлично! Вас, именно вас с Конрадом, должны были запомнить. Да не тогда, утром…

– Вы рассчитываете, что она запутается?

– Я рассчитываю, полковник, что толпа поймет: старуха видит не лучше тапона. Если что и разглядит, то мундир. Им нужна справедливость, они поймут и уберутся. – О том, что толпе нужна кровь, любая, думать не хочется, но надо. Думать, не говорить. – На всякий случай поставьте на стены стрелков, но так, чтобы видно не было. Без моего приказа не высовываться.

– Они уже не высовываются. – Халлоран кивнул в сторону костров.

– Отлично! Открыть ворота.

2

Толпа изрядно разрослась. Стало больше мужчин, и не понять, зачем они явились, было нельзя. Злость и напряжение смешались с жарой в какой-то мерзкий туман, словно бы сожравший звук и движение. И затхлость, как в погребе. Боль саданула в висок раскаленной иглой, перед глазами замелькали зеленые завитки. Борясь с тошнотой, Робер облизнул враз пересохшие губы. Смять бы этот сброд лошадьми… И хороший залп со стен. Чтобы знали.

Неожиданная ненависть едва не угробила весь замысел, выручил Мэтр Жанно. Мерин не понял чужого приказа, но лезть вперед он не был приучен, вот и не лез, а потом Эпинэ услышал Жильбера: адъютант приказывал свидетельницам подойти к замершим у ворот белым фигурам и указать виновных.

Старуха рванулась к жертвам, волоча за руку дочь, которая вряд ли соображала хоть что-то. Следом двинулись двое мужчин – давешний выборный и кто-то молодой.

– Стоять! – Больше Робер не удивится, что Жильбер сумел сжечь Сэ! – Всем назад!

Выборный проныл что-то невразумительное. Молодой сжал кулаки, но отшагнул. Старуха бросилась вперед сорвавшейся с цепи псиной. Ничего не заподозрила – злоба, такая злоба, безмозгла!

Называет! Тычет пальцем. Смерть тоже тычет вслепую, иначе у Ренквахи выжил бы Мишель или Арсен…

– Здесь… – А ведь она… счастлива! – Оба здесь! Тот, лохматый! И… вон тот!

– Создателем поклянешься?

Вот она, разница между герцогом и солдатом. Герцог Создателя забыл напрочь. Как и старуха!

– Они! – хлещет по ушам визг. – Я помню… Я все помню! И не двое их было… Третий караулил. Вот тот!

– Ты готова поклясться? – подхватывает Жильбер. – Перед Создателем? Перед Проэмперадором Олларии?

– Да они это, они! Клянуся… На фонарь ублюдков!

Как же он возненавидит теперь фонари! Но фонарщиков понадобится больше, темных углов в Олларии остаться не должно.

– Отвечай Проэмперадору, женщина.

Старуха уставилась на Дювье. Захрапел и прижал уши Дракко, сержант натянул повод сильнее, чем нужно. Дернув головой, полумориск отступил к мерзкой пятнистой стене.

– Отдавай убийц, красавчик! – прорычала уже не женщина. – А то… Начхать, что герцог и… этот… главный в городе… Дай!..

Назвала! Она назвала, и толпа слышала. Теперь заставить Жанно прыгнуть и замереть между ведьмой и Дювье, отбросив шляпу.

– Люди, свидетельница плохо видит. Она никого не узнала и не может узнать! Для нее что Проэмперадор Олларии, что сержант на одно лицо, а мундиры одинаковы у всех. Идите по домам. Эти солдаты невиновны… Утром свидетели указали на других. Господин негоциант, вы уже говорили от имени горожан, извольте подойти и сказать, есть ли тут те, кого обвиняли утром.

Господин негоциант делает робкий шаг, озирается, переводит взгляд на устроившегося в маршальском седле Дювье, на Робера – вот когда седина пригодилась, – на старуху и никак не может поднять взгляд на людей в белых рубахах.

– Вы тоже помните только мундиры?

– Я… Монсеньор, вы правы. Это другие лица. Вынужден признать…

Болтать выборные научились, Робер приготовился слушать. Все разрешилось, только рука продолжала судорожно сжимать поводья, а злоба так и оплетала сердце студенистыми щупальцами. Горожанин чесал языком, Робер сдерживал чужую лошадь и собственный норов. Он-то сдерживал, а вот другие…

– На фонарь! – взвыл ненавидящий голос. – Плевать, что не они… Мими-то все одно теперь…

– Пускай энти за тех ответят!..

– Ишь… Разбежались по казармам, а дружки их прикрывать…

– А чтоб за каждую нашу четверых вонючек! Вот где справедливость… Вот как надо! – Давешний молодчик. Прет с одними кулаками на всадников. Перекошенная рожа, белые глаза… Ну, ты сам хотел, тварь! Сам! Рука рвется к загодя расстегнутой ольстре, но сразу нельзя. Надо предупредить.

– Стоять! Иначе ляжешь.

– Ах ты ж…

В последний момент Робер все же взял левей и выше. Пуля попала куда надо. В плечо.

– Лэйе Астрапэ, следующий отправится не к лекарям, а в Закат! Жильбер…

Бросить Сэц-Арижу дымящийся пистолет, поудобней перехватить заряженный и усмехнуться. Обязательно усмехнуться.

– Монсеньор, ваш пистолет!

– Спасибо, Жильбер.

Он не Алва, чтобы еще и с левой… Но они этого не знают. Положить косячного жеребца – остановить табун. Если повезет… Нет – уйдет в сторону, да еще и прибавит.

– Из уважения к горю этой женщины я ее отпускаю. Но если она снова начнет… подстрекать, то отправится в тюрьму. А те, кто попробует чинить самосуд – любой, над кем угодно, – окажутся на фонаре. Ближайшем. Слово Проэмперадора. Это я решаю, кто виноват. Я и закон! А сейчас – прочь.

Шевелятся, смотрят под ноги, расползаются. Кто-то подхватывает старуху, та тянет за собой так и не сказавшую ни слова дочь. Выборный красен, как алатский перец, лицо в каплях, будто из ведра окатили. Дювье провожает глазами парней, что уносят заводилу. Если он мастеровой, мастерству его конец… По-хорошему отправить бы молодчика в тюрьму, ну да кошки с ним! Никого он, такой, больше не вздернет, да и на рудниках толку от однорукого…

– Монсеньор! – Голос Сэц-Арижа срывается. – Монсеньор, я… хочу принести извинения графине Савиньяк, я… Какой же гадиной я был.

– Извинения принеси, но у нас все было по-другому.

– Вы не видели, как оно вышло в Сэ! И ведь я радовался, гордился… Понимаете…

– Жильбер, не сейчас…

Выпить бы и лечь. Нет, сперва отмыться, и не у Марианны. Эту заразу к ней лучше не тащить.

– Монсеньор, смотрите!

Да уж, его высокопреосвященство не из тех, кто будет сидеть в Нохе, когда пахнет жареным, хотя сейчас если и несет, то тухлятиной. И вроде разошлись все, а мерзко по-прежнему. Эх, ну что бы кардиналу явиться часом раньше или вообще не являться.

– Вам не следовало рисковать.

– Я – Проэмперадор Олларии. И потом, никакого риска не было.

– У вас кровь на руке.

– Ударился где-то… Эта рана вечно открывается. Ваше высокопреосвященство, отпустите этим… людям грехи. Или изгоните демонов, а я…

– Вам надо лечь, и чем быстрей, тем лучше.

Глава 8

Дриксен. Эйнрехт. Дриксен. Кесарский морской тракт. Талиг. Оллария

400 год К.С. 3–4-й день Летних Волн

1

Карета дожидалась на задах мануфактурных складов. Простая дорожная карета, не новая, без гербов и украшений. Такие при необходимости нанимают пожилые провинциальные дворяне, которым собственный экипаж не по карману. Тут же был привязан и отъевшийся Краб, чья простецкая наружность пришлась как нельзя кстати. Руппи остановил повозку почти вплотную с каретой. Сухощавый, похожий на отставного офицера человек спокойно принял вожжи. Не знай Руппи, что брат Орест – монах, нипочем бы не догадался, но «львы» служат Создателю по своим правилам.

– Промойте при первой возможности царапины, – спокойно посоветовал адрианианец. – Надеюсь, Гудрун всего лишь не хотела расставаться?

– О да! – Руппи невольно поморщился, вспоминая с трудом выигранное сражение. – Она внутри, в корзине.

– Очень хорошо. Пусть удача сопутствует вам и дальше.

Ни расспросов, ни прощаний. Сделал свое дело и пошел своей дорогой. Так и надо. Наверное…

Повинуясь какому-то порыву, лейтенант протянул руку. Брат Орест ответил офицерским рукопожатием.

– Хотел бы я увидеть Седые земли!

– Так присоединяйтесь! На корабле места хватит, а на берегу и подавно.

– Мое место здесь. Кошка не знает, что значит долг, и нуждается в корзине. Лошадь не знает, куда идти, и нуждается в вожжах. Мы же сами себе корзина и сами себе вожжи. Скажите об этом вашему адмиралу, когда он будет нуждаться в утешении.

Руппи кивнул. Брат Орест ловко, как заправский возница, взобрался на козлы и развернул лошадей. Раскачиваясь на ухабах и колдобинах – это тебе не брусчатка Большого Эйнрехта, а заречное предместье, – повозка покатилась прочь, куда – Руппи не спрашивал, но грустно стало. Лейтенант заглянул внутрь кареты, потрепал по шее безмятежного Краба и уже привычно выбрал позицию, равно пригодную и для бегства, и для драки. Обошлось. Одетый как провинциал Максимилиан в сопровождении слуги появился быстро – только и ждал, когда по проулку проедет нужная повозка.

– Хороший денек, – подмигнул кавалерист. – Куда?

– К Левой Пушечной. – Какой заставой воспользоваться, в последнюю встречу отец Луциан намекнул столь прозрачно, что не внять мог лишь закоренелый грешник или же круглый дурак. Руппи счел, что пренебрегать добрым советом грех.

– Поехали.

Превратившийся в наемного кучера «слуга», издали почти неотличимый от брата Ореста, разобрал вожжи, Максимилиан с шиком, хотя рядом не было ни единой девицы, вскочил в седло. Место Руппи было в карете, за сдвинутыми занавесками, и хорошо – лейтенант устал вглядываться в чужие крыши, ожидая то сигнала, то подвоха.

Ворвавшийся в усталость требовательный мяв заставил вздрогнуть. Уже понимая, что его ждет, Руппи приоткрыл дверцу и все равно отшатнулся, когда в карету с неистовым писком влетело разъяренное меховое чудо и метнулось под скамью. Вот ведь!.. Лейтенант усмехнулся, почувствовал боль, намочил носовой платок из фляги и приложил к располосованной щеке. Защипало, но винный спирт лечит без нежностей.

В щели между занавесками проплывало Пушечное предместье, вызывая в памяти то старика Файермана, то ошибочно брошенный стражнику золотой. Примчаться в столицу спасать своего адмирала, не имея ни плана, ни сообщников, ни денег, – это уметь надо, но ведь выгорело! Все, что творил последние месяцы наследник Фельсенбургов, было чередой глупостей и авантюр, но оборачивалось удачей, будто за плечом стоял сам Леворукий. А что? Когда дриксенские моряки стреляют по дриксенским конникам, Враг не может не смеяться.

– Мя, – раздалось под ногами. – Мя-я-я-а-мррррр…

Гудрун как-то догадалась, что корзины не будет, и вылезла. Сперва на сиденье, потом, и кто бы мог подумать, на колени и затарахтела. Руппи, не дожидаясь напоминаний, погладил пушистый загривок. Он был бы рад избежать крови, но Фридрих бросился спасать Бермессера. Олаф контратаковал, регент ответил единственным возможным для себя способом. Выхода не оставалось, даже самого подлого. Чтобы вытащить Ледяного, пришлось убивать, только под пулями абордажников падала отнюдь не судейская сволочь…

Тряска стала меньше, лошади вновь зацокали по мостовой – приближалась застава. Гудрун урчала, всем видом давая понять, что расставаться с обожаемым избранником не намерена. О, она умела добиваться своего! Как и мама с бабушкой, просто каждая выбирала оружие по себе и каждая чем-то жертвовала. Или кем-то. Сын и внук поступил так же, только и всего.

…Из города выехали самым обыденным образом. Старший караула лениво махнул рукой, то ли пропуская, то ли желая доброго пути, а его подчиненные даже не соизволили повернуть голов – вступающий в столицу обоз вызвал у стражи куда более существенный интерес. Карета в сопровождении верхового покатилась по дороге на Метхенберг, чтобы за первым же поворотом помчаться во весь опор. Делать это в виду заставы было бы нарочитой наглостью: пожилые дворяне не мчат будто на пожар, рискуя вытрясти собственную душу и передавить чужих гусей и поросят. Разумеется, хозяевам живности подобное не понравится. Разумеется, они запомнят торопыг, про которых даже слепой по слуху скажет, что они гонят как сумасшедшие. Разумеется, запомнившие наперебой станут отвечать на расспросы, а расспросов долго ждать не придется…

Тряхнуло. Да, это тебе не матушкины рысаки. Гудрун вякнула и, стараясь удержаться, выпустила когти. Началось.

– Сама захотела, – буркнул Руппи и откинулся на подушки. Он заранее решил считать скачку качкой, но сухопутная болтанка на поверку оказалась тошнотворней любого шторма. Возможно, потому, что не была опасной.

2

Маленький кардинал был терпеливей маленького генерала, и Арлетта не выдержала. Она бы посидела у норки еще, если б не свара у кавалерийских казарм, очень графине не понравившаяся, извинения же Сэц-Арижа ее попросту напугали. Тормошить военных смысла не имело, они и так делали все что могли, и Арлетта отправилась в Ноху.

Ждущий вечера город казался настолько мирным, что беспокойство поджало хвост уже у Ружского дворца, но графиня не любила возвращаться. Если Левий уклонится от встречи, появится повод задуматься, но кардинал принял гостью немедленно и с распростертыми объятиями. Даже слишком распростертыми для духовной особы. Что ж, олларианке эсператист не священник. Арлетта согласилась выпить шадди и не прогадала: кардинал знал толк в «усладе шадов». Арлетта следила за красивыми руками и вспоминала придворную молодость. Она с детства любила горечь, а фрейлин пичкали сластями. Северная королева если и пила шадди, то со сливками и сахаром, превращавшими чудо в приторные помои, а потом вздумала угостить Алваро Алву морисским напитком. Угостила…

– Прошу вас. – Кардинал торжественно водрузил на стол поднос с настоящими багряноземельскими чашечками. – Я ни в чем не ошибся? Вы так внимательно наблюдали…

– Простите. – Прозвучит двусмысленно, ну и прекрасно! – Я вернулась в собственную юность, тогда в Олларии шадди почти не пили. Вкусы королей для подданных если не закон, то намек…

– Иногда наше отвращение не что иное, как предчувствие. – Кардинал устроился напротив Арлетты. – Если я не ошибаюсь, за Померанцевым морем гость берет чашку первым, а Франциску Второму и в самом деле следовало избегать шадди.

– Он сам не заметил, что умер, – задумчиво произнесла графиня. – Другие не замечали, что он жил.

– Рафиано всегда умели подбирать слова.

– Вы знакомы с кем-то из моих родичей? – Некоторые вещи Арлетта предпочитала прояснять сразу.

– Не более, чем с Иссерциалом или Лахузой. Притчи экстерриора Талига пересказывают многие.

– Вас занимают притчи или экстерриоры?

– И то и другое. Что поделать… Оноре занимал исключительно Создатель, Юнния уже ничто не занимало, но дела орденские требуют мирских знаний.

– Ваши знания привели вас в Талиг, – уточнила сестра экстерриора. – Магнусом Милосердия стал другой.

– Стал. – Кардинал посмотрел сквозь поднимавшийся над чашечкой пар и улыбнулся. – Мне бы следовало сказать что-то вроде «мир его праху», но вряд ли крабы сие допустят.

– Насколько я знаю крабов, нет. Когда вы выбрали Талиг? Когда не стали магнусом?

– Магнус не может выйти из другого ордена, и это в общем-то правильно… Человеку несвойственно жить без корней. Став Савиньяк, вы не перестали быть Рафиано, покойная графиня Ариго осталась графиней Борн, а ее дочь – графиней Ариго. Служители Создателя порывают с миром, но обретают корни в том ордене, что принимает их. Я вручил себя Славе. Что вы думаете о моем шадди?

– Вы ждете откровенного ответа?

– В том, что касается шадди, – безусловно. Герцог Эпинэ не избалован, его похвалы льстят, но не способствуют совершенствованию.

– Я привыкла к другому сорту. – Шадди, Иссерциал и убийство… Неплохо для первого разговора, если Левий в самом деле знает про Кару. – Западные зерна дают более мягкий вкус.

– Зерна Зегины резче, хотя бодрят те и другие одинаково. Я смешиваю запад и восток один к трем, но готов изменить соотношение по вашему вкусу.

– Не стоит. – Пусть скажет еще что-нибудь… светское.

– Вы мне доверяете?

– Не совсем, – сощурилась Арлетта. – Говорить о доверии имело смысл до того, как возрадовались крабы. Сейчас Талиг вам нужен, значит, вы можете быть лишь на нашей стороне.

– Не совсем. – Так улыбаются мужчины, привыкшие уговаривать женщин. – Люди по сотне причин принимают невыгодную на первый взгляд сторону. Святой поход против еретиков – не только стрельба из пушек и проклятия под орган. У Церкви и смиренных и не слишком слуг ее много возможностей, а кое-кто ставит дела Создателя, в своем понимании, разумеется, выше личной выгоды.

– Не понимаю. – В самом деле не понявшая намека графиня тронула ложечкой гущу. – На что вы рассчитываете? Что я откажусь от второй чашки?

– В таком случае я поступил бы проще и подал шадди по-эйнрехтски.

– Вы знаете мои вкусы?

– Нет, но я знаю вкусы рожденных у Померанцевого моря, а про корни мы уже говорили. – Его высокопреосвященство изящно, как фехтовальщик или танцор, поднялся и направился к жаровне. – Ваш визит, сударыня, застал меня врасплох. Не скрою, я хотел просить Эпинэ посодействовать нашей встрече, но не раньше, чем получу ответы на свои письма от регента и Проэмперадора Юга. Как говорят в Эпинэ, вы же не станете заказывать соус, пока форель еще в ручье?

– Я – нет, но я не граф Валмон, а графиня Савиньяк. Если Валмон захочет форель, у него будет форель, а раз так, почему бы не выгадать время на приготовлении… соуса?

3

Рихард поджидал в роще на берегу Зенке. На темнеющей дороге было пусто, издали доносился собачий лай, ленивый и сытый. Эдакая идиллия, в которой погоням, заговорам и казням просто нет места. Вырвавшийся из тряского ящика Руппи блаженно потянулся и плюхнулся на траву. Максимилиан обтирал подуставшего Краба, «кучер» осматривал колеса. Фельсенбургу было стыдно за собственное безделье, но отупение перевешивало совесть.

Подошел Рихард, уселся рядом, протянул флягу.

– За удачу!

– За нее! – Один глоток, и хватит, эта роща – только передышка. – И за нас.

– Как все прошло?

– Согласно диспозиции. Даже странно…

– Господин Кальдмеер здоров?

– Не слишком.

Надо быть разговорчивей, только язык ворочаться не желает. Это даже не усталость. Наверное, так чувствуют себя осенью деревья – все идет как положено, но сам ты колода колодой, только деревьям не забираться в седло… Полчаса на бережке, и они разъедутся. Моряк отправится к морю, кавалеристы с шиком переедут Зенке и, чередуя рысь с галопом, поскачут дальше, на Метхенберг, чтобы к утру загнать колымагу в болото и с упряжными в поводу повернуть на юго-восток, возвращаясь к месту службы. К ночи лишних лошадей отпустят, и волочащиеся поводья расскажут любому о разгильдяе-хозяине. То, что Руппи успел понять о подданных его величества, подсказывало: искать оных разгильдяев, дабы вернуть им собственность, никто не станет…

– Руперт!

– Да?

– Мы с Максом хотим быть уверены… Прости, не так выразился. Ни я, ни Макс не сомневаемся…

– Но мы должны услышать это от тебя, – поспешил на помощь Максимилиан. – Вы ведь отправляетесь не в Талиг? Только пойми нас правильно.

Руппи понимал. На месте кавалеристов он бы тоже спросил, только раньше и резче.

– Мы не хотели тебя сбивать, – словно подслушал Рихард, – но теперь все получилось, осталось только решить…

– Мы уйдем на север, – перебил Руппи. – В Седые земли. Вернемся, когда в Эйнрехте не останется ни Фридриха, ни этой жабы Бермессера…

– И когда это, по-твоему, будет?

– Не позднее весны. – А вернее, уже осенью. Бабушка Элиза могла бы выжидать, иди у регента все наперекосяк, но успехов герцогиня не спустит никому, кроме сына. Будущего кесаря.

– Куда кошку денешь? – совсем другим тоном спросил Макс, и Руппи понял, что ему верят.

– В седельную сумку, куда ж еще?

– Давай мы подкинем ее в какой-нибудь трактир.

– Нет. Мне пора, иначе я просто не встану. Макс, как тебе Краб?

– Бочит, но хорош! Будто и не от самого Эйнрехта бежал, но ты ему отдышаться дай все-таки. Жаль такого загонять.

– Вот ты и не загоняй! Краб из Фельсенбурга… Не хочу его бросать на постоялом дворе.

– Мы вернем его в замок.

– Некому возвращать… Так что теперь он твой. Хочешь, расписку напишу? Хотя нечем…

– Я взял письменный прибор, – вмешался Рихард. – Расписка нужна, и не только про лошадь. Руперт, мы постараемся все скрыть… до твоего возвращения, но на всякий случай засвидетельствуй, что мы не принимали участия в налете.

– Рихард работал у дяди-законника и считался его наследником, – объяснил Максимилиан, – только дядя женился, и наследником стал его пасынок, а Рихард вступил в полк. Но занудой остался.

– На занудах держится мир, – утешил Руппи. – Давай свой прибор, фонарь и диктуй. Мне лень думать.

Законники понесли в лице лейтенанта Штаудица немалую потерю: кавалерист оттарабанил дарственную на Краба и свидетельство о неучастии в налете, как не всякий монах «Ураторе Кланниме», осталось только записать и заверить. Руппи так и сделал, после чего вытащил третий лист. Мысль о письме Бруно была внезапной и правильной. Если что и оставалось доделать, то именно это.

«Господин фельдмаршал! – писал Руперт фок Фельсенбург. – Ставлю Вас в известность, что счел своим долгом перед Дриксен и совестью освободить адмирала цур зее Кальдмеера, приговоренного под давлением самозваного регента и его сообщников к смертной казни. Я считаю этот приговор, равно как и регентство принца Фридриха, незаконным и действую в соответствии с Морским Уставом Дриксен, требующим спасать адмирала цур зее любой ценой. Я сожалею о гибели пятерых солдат, но избежать этого было невозможно.

О месте, куда мы направляемся, сообщать считаю излишним. Вам следует знать лишь то, что адмирал цур зее и мы, его спутники, верны Дриксен и кесарю.

Я помню, что я всего лишь лейтенант флота, а Вы – фельдмаршал. То, что я имею Вам сказать, я говорю как наследник дома Фельсенбургов. Оставив барона Кальдмеера без помощи, Вы и Ваши союзники поступили бесчестно, и я готов ответить за эти свои слова. Тем не менее поздравляю Вас с военными успехами, хоть они, как я имел возможность убедиться, укрепили положение принца Фридриха.

Надеюсь, что Вы остаетесь в добром здравии, так как в Дриксен, к сожалению, нет лучшего военачальника. Соответственно, я всегда приму сторону офицеров Вашей армии, буде им придется оказать Вам ту же услугу, что я оказал своему адмиралу…»

4

Робер так трогательно удивился, что Арлетта едва не расплескала шадди и не удержалась, осведомилась:

– Вы не ожидали застать у его высокопреосвященства в столь поздний час даму?

– Я… Нет!

– Есть дамы, которых я счастлив принимать в любой час, – как ни в чем не бывало признался святой отец. – Итак, вы, вместо того чтобы лечь, носитесь по городу, хотя это дело Карваля? Садитесь. Будете пить вино.

– Я надеялся на шадди.

– Вы выпьете вина и отправитесь спать. Сударыня, мои слова звучат двусмысленно, но я прошу вас водворить герцога в спальню лично.

– Ваше высокопреосвященство, – возмутился Робер, – я в порядке. Рана закрылась, я здоров.

– Семь лет назад я впервые заметил кровь на рукаве его святейшества, – отрезал эсператист. – Это было началом. О болезни, унесшей Адриана, известно крайне мало, сам он связывал ее с Агарисом, но осенью и зимой я наблюдал те же признаки у герцога Алва, только в его случае болезнь развивалась стремительно. Я не сомневался, что он ушел умирать…

– Вы ошиблись, – поправила Арлетта, – он ушел жить, но Робера от необходимости сперва выпить, потом выспаться это никоим образом не освобождает. Кстати, я видела Алву так же близко, как вижу вас, он выглядел отвратительно, но умирать не собирался.

– Я тоже не собираюсь. – Наконец-то сынок Жозины сказал нечто умное.

Кардиналу это утверждение тоже понравилось, но похвалить Проэмперадора его высокопреосвященство не успел, потому что зазвонил колокол. Дребезжащий глуховатый звук напоминал о деревенской церквушке на холме и босоногих девчонках в пестрых юбках. Ничего неприятного и тем более страшного в нем не было, но Левий переглянулся с Робером, и оба шустро направились к дверям. Арлетта тоже поднялась.

– Сударыня, вам не стоит идти с нами.

– Почему?

– Там могут быть призраки.

– И?

Робер хотел что-то сказать, Левий его удержал. Колокол продолжал созывать паству на бдение – судя по времени, полуночное. Графиня отдернула штору – над крышей ближайшего здания что-то светилось, точно собиралась взойти вторая луна, отчего-то оказавшаяся зеленой.

– Колодец, – глухо сказал Робер. – Катари говорила…

Ах, еще и Катари! Арлетта сощурилась и сумела различить несколько звездочек и, кажется, пролетевшего нетопыря. Небогато.

– Сударыня, если вы хотите идти…

– Разумеется, хочу.

Как к экспедиции присоединился Пьетро, Арлетта не заметила, монах возник из монастырской тьмы, будто кот. На первом этаже караулил серый офицер и четыре солдата. Левий махнул рукой, и охранники распахнули двери. Повеяло свежестью, обгрызенная с краю луна цеплялась за церковный шпиль и была самой обычной. Арлетта завертела головой, пытаясь сообразить, из какого окна она смотрела, и, разумеется, споткнулась. Ее поддержали.

– Спасибо, – поблагодарила Пьетро графиня и увидела впереди что-то вроде разведенного в яме зеленого костра. Свет поднимался кверху, выхватывая из темноты кусок стены, но звонили не там. Теперь Арлетте казалось, что колокол остался за спиной.

– Зимой было ярче, – заметил Левий. – Сударыня, не желаете вернуться?

– Нет.

Невидимый костер горел ровно и неприятно, идти к нему не хотелось. Левий с Робером тоже стояли, вглядываясь в сонное сиянье, но те, кого ждали, вышли не оттуда. Зеленая искра вспыхнула в дальнем конце площади, где громада храма смыкалась с внутренней стеной. Это было началом. Огненные глазки открывались один за другим, складываясь в ленту или змею. Больше всего это напоминало узор на гадючьей коже, если б гадюка разрослась до драконьих размеров и вздумала светиться. Арлетта шагнула вперед и сильней обычного сощурилась, пытаясь разглядеть непонятную змею, а та уже распадалась на отдельные фигуры. Кто-то одинокий шествовал впереди, дальше гости разбивались на пары. Колокол забил громче и чаще. Монахи, а это были монахи, шли на колокольный звон, огибая светящееся место.

Кажется, ей опять предложили убраться восвояси. Кажется, она огрызнулась, не в силах оторваться от зрелища, тем более странного, что Арлетта со своего места и в полдень не разглядела бы лиц, а тут она видела! Картинного в своей величавости аббата с орденской совой на груди, тех же сов на монашеских балахонах, откинутые капюшоны, зеленые лепестки свечей, сжимающие их мужские руки.

Серые танкредианцы не торопились, не пели, не смотрели по сторонам. Откуда-то вытекая, они исчезали за подземной часовней, и висевшая на небе луна была не властна одарить их тенями.

Сколько они шли, столько звонил и колокол, равномерно и настойчиво; казалось, так будет вечно, но змея оказалась короче ночи. Последний монах был одинок и отставал от собратьев на пару шагов. Худой, понурый и словно лишенный возраста, он единственный из всех напоминал призрак и кого-то еще.

Арлетта следила за одиночкой до конца, но так и не поняла, куда он делся. Стих колокол, погас зеленый костер, с людьми осталась только луна.

Зашуршало, наискосок через пустой двор метнулось нечто маленькое, но графиня вновь была близорука.

– Кот, – сказал Робер, будто это было важно. – Сударыня, с вами все в порядке?

– Само собой, – ничуть не покривила душой Арлетта. – Очень красивые призраки. Мне кажется, я их узнала… Если мой младший сын не приукрашивал, то монахи перебрались сюда из Лаик. Наверное, им хочется быть поближе к действующему храму.

Глава 9

Талиг. Старая Придда

400 год К.С. 4-й день Летних Волн

1

Хайнрих Лионеля не удивлял, удивил Рудольф; видимо, дело было в привычке. О том, что Первый маршал Талига герцог Ноймаринен умен, силен, смел и предусмотрителен, Ли узнал года в три и так с этой мыслью и вырос. Время шло, обстоятельства менялись, привычка жила и матерела, а сегодня уперлась в отказ. Регент не хотел рисковать тремя конными полками и одним Савиньяком.

– У нас не такое отчаянное положение, чтобы разменять кавалерийский корпус на передышку, – объяснил он, глядя в окно. – И не такое блестящее, чтобы забирать этот корпус у Варзова.

– Взамен вы получите Хейла. Я понимаю, что перевалы Ноймаринен оголены, но Айхенвальд способен удерживать их без конницы.

– Нет. Все равно нет.

Вот тогда Ли и удивился. Не решению, о нем еще можно было спорить, – звучащей в голосе герцога уверенной усталости. Рудольф уже смирился с тем, что фок Варзов будет ходить у Бруно на поводу и ждать Эмиля, чтобы и дальше метаться по южному берегу Хербсте. До зимы. В крайнем случае – сойтись с дриксами в лоб и положить до двух третей армии, а крайний случай не за горами – Бруно генеральное сражение необходимо. Фельдмаршал должен разбить собственного регента, а для этого нужен военный успех. Затмевающий проигрыши Готфрида у Хексберг и Фридриха в Гаунау.

– Не думаю, что правильно отдавать инициативу дриксам. Особенно сейчас, когда мы в очевидном меньшинстве. – Ссоры Лионель не хотел и поэтому налил себе кэналлийского, которое теперь стояло на столе, хотя сам Рудольф «кислятины» не любил.

– Будь Ор-Гаролис и Гаунау за тобой уже в прошлом году, я бы к весне тебя отозвал, – регент неспешно расправил сбившуюся портьеру и зашагал от окна к столу, – но сейчас кампания в разгаре. Не самая для нас успешная, но, когда подойдет Южная армия, ее можно будет спасти. Я потребую от Фридриха мира под угрозой полного разорения побережья и прекращения всей морской торговли. Думаю, тебе по силам убедить Кадану и Хайнриха так или иначе пойти нам навстречу.

– Пожалуй.

– Значит, этим и займешься, а заодно – Надором. Не оставляю тебя в Западной армии, потому что оставляю в ней фок Варзов. Он начал кампанию, пусть ее и закончит. Если что случится до подхода Эмиля, у нас есть Ариго. Вы знакомы?

– Мать его очень любит.

– Я тоже. Ариго – лучший генерал Запада и станет отличным маршалом, но он не ты. Ты способен быть вторым только при Рокэ, а эта война не настолько безумна, чтобы жертвовать Вольфгангом и прыгать в кипяток. Попробуй понять, Варзов тебе не совсем чужой.

– Вы предпочитаете жертвовать Южной Марагоной?

– Я предпочитаю сохранить и армию, и командующего. – Такой взгляд выдержать трудно, но Ли учился выдерживать взгляды у дядюшки Бертрама и Анри-Гийома. – Южная Марагона никогда не станет дриксенской, а топить там нечего… Вот если я заменю фок Варзов, дриксы поймут, что дела у нас плохи и мы отдаем себе в этом отчет. Когда всё в порядке, командующих не меняют, а подсказывать потихоньку ты не сможешь, да и что бы ты Варзову подсказал? Рысь ничему не научит волка, потому что прыгает с дерева и умеет выпускать когти.

– Поэтому я и предлагаю прыгнуть с дерева в другом месте.

– Я осведомлен, что в случае необходимости ты ради Талига пожертвуешь собой и всеми. Я тоже, но необходимость у нас разная. Ты что-то хочешь сказать?

– Всего лишь устроить судьбу капитана Давенпорта. Эта знаменитость не создана для особых поручений, по крайней мере моих.

– Давенпорта сейчас разыщут, я так и так собирался его расспросить. – Регент протянул руку к звонку. – Странная увертка… Если не хочешь продолжения разговора, так и скажи. Решение принято, его можно не обсуждать.

– Это не увертка, а воспоминание. При первой встрече я объяснил Давенпорту, чем и когда готов жертвовать. Он был шокирован.

– Неудивительно. Вы с Рокэ хотите всего, сразу и любой ценой. Давенпорта ко мне! – потребовал регент в открывшуюся и тут же притворенную дверь. – Не люблю терять время… Но сделать несвоевременно – почти наверняка сделать плохо. Пойми, нельзя растопить зиму кострами. Снег может сойти только сам. Сильвестр это понимал…

– Сильвестр кончил тем, что собрался напоследок убить короля с наследником и возвести на трон Алву.

– Что?!

– Вас он в известность не поставил. Не думаю, что из-за родства с Олларами. Скорее, не рассчитывал на понимание.

– Кто тебе сказал эту чушь? Катарина?

– Она догадалась, но сказал мне Сильвестр. Когда запретил убивать младшего Манрика.

– А ты?

– Не убил.

– Не юли, не в Олларии. Леворукий знает что… Не могу тебе не верить, но неправильно можно понять любого.

– Сильвестр высказался предельно четко.

– Вряд ли ты столь же четко ответил, иначе не оказался бы в Кадане, или… ты оказался в Кадане именно поэтому?

– Похоже, меня решили убрать из столицы до разговора, а после не передумали.

– Тогда что ты сказал?

– Объяснил, что Алва не согласится. Его высокопреосвященство из этого как-то вывел, что соглашаюсь я. Спорить я не стал. Сильвестр не тронул бы Фердинанда, не разделавшись с теми, кого держал за врагов, и не начал бы, не определившись с наследником Анри-Гийома, а это требовало времени. О смерти никто из нас не подумал. Кардинал отводил себе от года до трех. С тем, что говорили лекари, это не расходилось, только прошлый год стал годом ошибок.

– Проклятье!

Регент сел, передвинул бумажную кипу и налил себе «кислятины» – иногда руки просто необходимо чем-то занять.

– Кто-то может подтвердить твои слова?

– Я. И вы, если припомните последние дела Сильвестра. Похоже, он вспыхнул после Октавианской ночи, вернее, после своего приступа, но хворост копился долго.

– Возвести на трон Алву… – Ноймаринен пил не торопясь, но вряд ли чувствовал вкус. – Сторонников собралось бы немало.

– Сильвестр не представлял, до какой степени Алва не согласится. Если б дело было сделано, вам бы пришлось вернуться в Олларию.

– Вы обсуждали и это?

– После Октавианской ночи и моего выдворения из дворца. Мы говорили о Манриках, королевской охране и здоровье Сильвестра. Преемника ему в Церкви мы не нашли.

– А где нашли?

– Перед самым отъездом Рокэ решил присмотреться к наследнику Валмонов. Его появление при дворе при его репутации не вызвало бы ни противодействия, ни внимания. Ходил же Иорам Ариго в вице-кансилльерах… Монсеньор, вы не правы, решив просто дожидаться Эмиля.

– Объявится Алва – делайте что хотите.

– Я с трудом представляю Рокэ, который делает, что хочет, чаще чем раз пять в год. Мне это удается раз двенадцать.

– Прогулка в Северную Марагону в это число не войдет. – Рудольф отодвинул недопитый стакан. – Я правильно понял, что ты решил ничего не предпринимать до возвращения Алвы или своего?

– К сожалению, я предпринял. Написал в Фельп для кардинала, он не успокоился бы, пока не перехватил мое письмо. Из Надора я отправил другого гонца. В Ургот.

– Значит, Алва знал о планах Сильвестра, но приказ Фердинанда до поры до времени держал его в Урготелле. – Рудольф поднялся, хотя от стола не отошел. – Когда срочность о себе заявила, он примчался, и вызвал его явно не ты. Кто?

– Кто лучше других мог распознать угрозу королю? Королева.

– Монсеньор, – доложила приоткрывшаяся дверь, – капитан Давенпорт прибыл.

– Пусть заходит! Чем он все-таки тебе не угодил?

– У него в голове всегда на две мысли больше, чем нужно. Я свободен?

– Да.

Рудольф не теряет даром времени. Рудольф потерял северный берег Хербсте…

2

Небольшой отряд, отправлявшийся в распоряжение фок Варзов, должен был покинуть Старую Придду только утром, а Давенпорт уже ощущал себя частью Западной армии. Неопределенность осталась позади, и капитан не мог скрыть почти неприличной радости. Само собой, Чарльз понимал, что дела в Придде и Марагоне идут паршиво, но избавление от Савиньяка и в кои-то веки полученное дело по душе затмевали всё.

Капитану не хотелось заниматься штабной ерундой даже у регента и еще больше не хотелось возвращаться в Надор. На Агмарен, уже третий месяц как отбивавший атаки дриксов, Давенпорт был согласен, но его неодолимо тянула большая война. И что? Все решилось в полчаса, и бывший офицер для особых поручений при маршале Савиньяке приказом регента стал драгунским капитаном.

Савиньяк не возражал. Мало того, без его вмешательства аудиенции пришлось бы ждать еще не один день, и это было почти единственным, что слегка портило настроение. Чарльз не мог отделаться от ощущения, что его вежливо передарили, будто ненужную вещь, но в сравнении со свободой это было такой ерундой!

– У старого Вольфганга я наконец-то займусь делом, – признался Давенпорт зевавшему на галерее Уилеру.

– Да ну? – подивился «фульгат». – Вот не думал, что сдавать крепости и бегать от дриксов называется делом. Но если называется, мы точно бездельничаем. От самой Ор-Гаролис.

Огрызаться Давенпорт не стал – не в том был настроении, да и высказался неудачно. Уилер же не имел сомнительного удовольствия таскать за маршалом карты, вот и судил о Савиньяке по победам. А о фок Варзов по неудачам.

– Я перестану бездельничать, когда буду драться, а не смотреть на тех, кто дерется.

– А… Вот ты о чем. Дело хорошее, только зачем ради этого в Придду лезть? Думаешь, нас теперь жениться погонят? Кошки с две! Перышки почистим, и вперед!

– Куда?

– Откуда я знаю, «наш» что-нибудь придумает. Хотя бы вас из задницы вытаскивать. Это ж надо – прохлопать Гельбе, уползти за Хербсте, отдать Доннервальд, а теперь еще и Мариенбург тю-тю!

– Ты это адъютантам регента скажи.

– А ты яйцо в курицу назад запихивать не пробовал? – хмыкнул Уилер. – Здешним парням контрданс с «гусями» вот где… Разве что теперь все переменится. Вот приедет знаменитый Давенпорт, дриксы-то и побегут!

– Заткнись, отравитель, – беззлобно посоветовал Чарльз и пошел прощаться с маршалом Рене, но Старый арсенал, похоже, был заколдован. Его сторожил дракон, и имя ему было Жиль Понси.

– Что вы скажете о моем триптихе? – завопил он, стратегически хватая Чарльза под руку. – Я весь внимание!

– Я плохо понимаю в поэзии.

– Это вам внушили безвкусные невежды, которые только и способны, что ковыряться в словесном хламе! Ничтожества не желают знать истинных гениев, а всех, кто не восторгается их идолами, пытаются оскорблять. Именно пытаются… Их жалкие потуги не ранят того, кто смотрит в глаза Бездне! Я могу лишь смеяться над глупостью и косностью вместе с Марио, который счастлив тем, что не похож ни на хваленое старье, которое так горазды цитировать…

– Сударь, я никого не цитирую и цитировать не могу! – Так и не доведенная до сведения поэта маршальская резолюция портила Чарльзу жизнь, но отдать хоть кого-то на растерзание Савиньяку Давенпорт не мог. – Я не любитель изящной словесности.

– Ваше отвращение к Веннену говорит о природном вкусе. Вы поняли меня, вы поймете и Марио! Хотя бы это…

– Вы мне льстите, – попытался выйти из-под удара Давенпорт. – Ваши стихи… необычны и… Я не уверен, что понял правильно.

– Вы и не можете их понять до конца! – Почему он все время орет? Плохой слух? – К счастью для вас, вы не прошли через те муки, которые выпали на мою долю. Вы видели смерть и кровь, вы убивали врагов, но вас не жалила черная змея измены!

– Я видел, как изменники захватили короля…

– Что значат короли в сравнении с поэтами?! Король – всего лишь кусок мяса, на который плеснули особым маслом!

– Сударь, я принес присягу!

– Еще одно свидетельство их никчемности!.. Попытка связать душу казенными словами может вызвать лишь смех того, чье вольное слово создает и уничтожает!..

– Эй, Давенпорт! – окликнул один из адъютантов регента. – Пакет для генерала Ариго готов. Забери в приемной.

– Иду! – Желание броситься говорившему по-человечески адъютанту на шею Чарльз превозмог с трудом. – Немедленно.

– Оно не горит. Ты ведь завтра едешь?

– Да, утром. На третий день буду на месте.

– Не будешь. Из-за падения Доннервальда придется дать хорошего крюка, чуть ли не до самой Аконы.

3

Савиньяк в последний раз пробежался по испятнавшим Северную Марагону пометкам, сунул карту в холодный летний камин и высек огонь. Таскать с собой лишнее глупо, но не оставлять же адъютантам свидетельство регентской нерешительности. Младшие офицеры и так слишком рьяно выспрашивают о северных походах, сравнений не избежать, но одно дело, довольствуясь пивом, болтать о кем-то выпитом вине, и совсем другое – увидеть, как в канаву выплеснули бочку кэналлийского. Рудольф это понимает, потому и просит воздержаться от встречи с Арно, только лучше бы регент понял, что по тонкому льду можно только бежать…

Лионель пошевелил сапогом серо-красные пласты, чтобы они рассыпались в прах. Позвонил. Открыл и тут же захлопнул книгу, которую так и не начал читать. И не начнет.

– Мой маршал? – Сэц-Алан ждал приказа. Вряд ли того, что воспоследует.

– Отправьте Уилера с «фульгатами» обедать, и пусть сразу же седлают коней.

Все уже сказано и подписано, дальше может быть только ссора, но, как заметил сам Ноймаринен, нынче не все так скверно и не все так спокойно, чтобы Проэмперадор Севера позволил себе схлестнуться с регентом. Даже проиграй фок Варзов сражение, больше, чем одну армию и одну Марагону, не потерять. Это не смертельно, не так смертельно, как раздрай вожаков и, видимо, то, что творится на юге, иначе Рокэ был бы здесь… Вдвоем они бы свернули горы: Алва – в Придде, Савиньяк – в Марагоне, но сейчас Лионель был один, а одиночество он ненавидел. То есть не одиночество, а ощущение, что на твоих плечах всё и решать, куда это «всё» девать, кроме тебя, некому. Один ты, так что изволь!

Он и изволил, в двадцать с небольшим став главой дома. Не лошадкой с гербом на попоне, а наездником, который выбирает, куда ехать и каким аллюром. Молодого графа манили кардинальские и губернаторские объятья, друзья отца так и норовили подставить плечо; Ли благодарил и поступал по-своему. Последнее не сразу замечала даже мать, чего уж говорить об остальных…

– Мой маршал, – доложил подменивший Сэц-Алана дежурный адъютант, – к вам геренций граф Гогенлоэ.

– Хорошо.

Гогенлоэ Лионель не ждал, хотя тот и водил дружбу с дядюшкой Гектором. Надлежащим образом составленный акт, передающий Леопольда Манрика на неопределенный срок в распоряжение Проэмперадора Севера, принесли еще третьего дня. Других общих дел у маршала с геренцием не нашлось.

– Добрый день, граф. – Визитер вместо одной привычной палки проглотил не меньше трех, что сулило непростой разговор. – Регент сообщил, что вы уезжаете.

– Да. Хайнриху самое время оскорбиться за дочь, а каданцам – извиниться за Фридриховы прогулки.

– Желаю вам успеха. Маршал Савиньяк, я пришел к вам с крайне неприятным делом. Я дважды просил об отмене решения о передаче вам Леопольда Манрика. Регент мне отказал, но позволил переговорить с вами. Если вскрывшиеся обстоятельства отвратят вас от вашей затеи, герцог уполномочил меня вернуть бумаги.

– Это невозможно. В Надоре слишком много беженцев и руин.

– И вы из-за этого готовы закрыть глаза на преступления временщиков!

– Выбирать между справедливостью и возможностью привести в порядок вверенную мне провинцию я не имею права. Как вы не имеете права не готовить документы, как бы вам ни была неприятна их суть. Садитесь.

– Благодарю. Регент предупреждал, что вы откажете, и откажете резко.

– Военные подсчитывают, сколько пушек и лошадей им требуется, и требуют их. Мне некогда думать за тессория, тем более что Креденьи уступает Манрику не меньше, чем я уступаю Алве.

– Вы говорите сейчас не как военный. Военные, талигойские военные, не склонны мирволить подлецам. Я помню, как вы – говоря «вы», я имею в виду не только вас лично – требовали казни Борна и его соучастников.

– Я тоже помню. Вы и ваши родичи в те поры склонялись к милосердию. И вам не требовалось при этом кормить и приставлять к делу беженцев.

– Говоря – договаривайте. Под моими родичами вы подразумеваете мою сестру и ее мужа? Что ж, Манрик оказал услугу вам, вы оказали услугу Манрику… Савиньяки и Алва всегда ненавидели Приддов.

– Допускаю, что я мог бы возненавидеть тех, кто причинил зло матери, но ее успели вывезти. – Лионель посмотрел на часы. Уилер с «фульгатами» уже покончили с обедом. – Геренций, вы видите то, что вам удобно, но я не имею ни времени, ни желания рассеивать ваши заблуждения. Манрик поедет в Надор. Если он окажется негоден, я верну его в Бергмарк. Если попробует что-то предпринять за моей спиной, я его повешу, как взбунтовавшегося каторжника.

– В таком случае не смею вас долее задерживать. Желаю вам доброго пути.

– Благодарю вас.

Скрип кресла, стук двери… Родственные чувства дают такие разные плоды! Гогенлоэ почти не общался с сестрой и ее «спрутом», но жаждет мести. Графиня Ариго с сестрой была неразлучна, но после мятежа Борна послала всех уцелевших родичей к кошкам. Она примчалась с соболезнованиями в Сэ первой, вторым был Анри-Гийом. Старик метал громы и молнии и требовал казни убийцы, чтобы через пять лет втравить семью в мятеж…

– Мой маршал, эскорт готов.

– Едем.

Ссоры не было, и регент спустился во двор проводить вырвавшего у Гаунау мир маршала. Ссоры не было, и маршал, блистая новенькой «Октавией», четко и весело поблагодарил регента за гостеприимство и пообещал еще до осени запечатать Полуночное море. Вскочил в седло, махнул шляпой и простился со Старой Приддой и Южной Марагоной. Оставалось выбрать дорогу. Надор или Оллария? Дела или мать?

Рудольф не желал появления Савиньяка у фок Варзов, но об Олларии не сказал ни слова. Что может быть проще, чем отправить Хеллингену приказ о выступлении и свернуть за заставой на юг. Ли так бы и сделал, будь он нужен матери или столице, но сейчас мать была нужна ему, она могла понять… Она бы поняла, почему сын не верит ни в способность Вольфганга остановить Бруно, ни в способность Рудольфа удержать Талиг, если Алва не найдется. Дальше их двоих не пойдет, но вместо одной тревоги будет две, а это неправильно. Нуждайся Ли в помощи действием, он бы не колебался, но если можно лишь ждать и готовиться неизвестно к чему, делай это один. И плевать, любишь ты фехтовать, воевать, лгать, писать вирши или терпеть не можешь, потребуется – станешь хоть акушером, хоть душителем младенцев, хоть регентом.

Лионель поправил шляпу и повернул Грато на север.

Глава 10

Дриксен. Щербатая Габи. Устричное море

400 год К.С. Ночь с 6-го на 7-й день Летних Волн

1

«Хитрый селезень» уходил с вечерним отливом. Шкипер умело лавировал, и северная звезда Ретаннэ, что ведет моряков в открытом море, висела то по носу, то по правому борту. Руппи следил за звездой, лениво удивляясь удаче и тому, что больше не нужно ни ждать, ни убегать. Спать хотелось зверски, но сначала требовалось оторвать ладони от влажного дерева, спуститься в каютку, стянуть сапоги…

Сзади затопали, но Фельсенбург не обернулся, только захотел, чтобы пробежали мимо. Желание не исполнилось: кто-то шумно засопел и доложил, что пожилой господин ждут в своей каюте. Руппи кивнул и побрел за посыльным – молодым парнем, чем-то похожим на шкипера. Поднимаясь на борт, лейтенант был готов и к докладу, и к разговору, но Грольше сказал, что Олаф спит, и Руппи, сам не зная почему, обрадовался отсрочке.

– Вот, – сказал провожатый, – тута. Шкипер свою уступили.

Каютка была крохотной, но Олаф в ней выглядел уютно, что ли. Мысль была глупой, и улыбка, которая помимо воли растянула губы, тоже.

– Здравствуй, – поздоровался адмирал цур зее. – Садись. Ты все это сделал один?

– Как бы я смог? Нас было…

– Йозев мне рассказал, что знал. Само собой, тебе понадобились люди, и ты их нашел, но без тебя ничего бы не было. Так?

– Не знаю. – Руппи не врал. Кто-то мог попытать счастья прямо у ратуши. С того же Луциана сталось бы пустить в ход не только золото, но и Свечу, да и Шнеетали… Ну не могли же они сидеть просто так?!

– Я боялся, что тебе подсказали…

Олаф? Боялся?!

– Мне подсказывали… Йозев, Грольше, епископ…

– Но решил ты сам?

– Да.

– Расскажи, как это было.

Доложить просто, но Олафу нужен не доклад.

– Мама сожгла ваши письма. – Прости, мама, но адмирал должен знать, что его адъютант не прятался! – Поэтому я и не отвечал. Я был в полном неведении, пока не оказалось, что к нам едет Гудрун… принцесса Гудрун.

– Постой. Твоя мать сказала, что сожгла мои письма? Но я тебе не писал.

– Не писали?

– Я не нарушал закон, да и зачем бы? Ты не стал бы лгать под присягой, а и кесарю, и мне, и бедняге Шнееталю требовалась правда.

Значит, мама сожгла подделку! Убийцы начали с писем, не вышло, придумали фальшивого Дица и добились бы своего, не вмешайся она… О таком не расскажешь. Схватка и танец, танец и ветер… Это поймут лишь те, кто хоть раз целовал чудо с чаячьими крыльями. Пусть смертельно опасное, плевать, от смерти жизнь лишь становится ярче!

– Мой адмирал, – Руппи сделал усилие и вернулся в уютную каюту к ждущему ответа человеку, – меня собирались выманить из замка и убить, прежде чем я дам показания. Первое им удалось, второе нет, но возвращаться в Фельсенбург я не стал. Поехал под чужим именем в Эйнрехт разобраться в том, что происходит. Мне не хотелось встречаться с родственниками, и я отправился к Файерманам. Мастер Мартин мне сказал, что кесарь болен, а регентом стал Фридрих. Дальше мне просто повезло. Я встретил адрианианцев и занял у них денег, потом отыскал боцмана Канмахера. Его внук был моим другом…

– Я помню обоих… Обвинитель много говорил о молодом человеке с твоими приметами. Ты дал повод?

– Не думаю. Я вызвал и убил двоих придурков. – Пока двоих, только Олаф не Фридрих, чтобы обещать ему чужие шкуры. – Кроме покойных, меня никто не видел.

– Ты дрался из-за меня?

– После дуэли я встретил адрианианцев, – попытался уйти в сторону лейтенант. – Мы поладили. Мне кажется, епископ Луциан на самом деле магнус Славы, потому что…

– Не части́, – устало попросил Олаф. – Я все равно скажу тебе что должен. Я не хотел умирать, тем более так…

– Мой адмирал…

– Руппи, пожалуйста, помолчи. Я понимаю, что ты, что вы все для меня сделали. Помнишь полковника, который освободил Алву?

– Конечно! Если честно…

– Если честно… – улыбнулся, именно улыбнулся Ледяной. – «Что по силам лучшему из фрошеров, то по силам и худшему моряку его величества…» Только Людвиг при всей своей гордости так и не взял Хексберг, а мы двое… Ты смог повторить сделанное фрошером, я – нет. Алва вернулся в тюрьму, я позволил себя увести. Да какое там позволил, я счастлив, что остался в живых, хотя умереть достойно, надеюсь, все же сумел бы.

– Алва возвращался не на плаху, и потом…

– Сейчас ты скажешь, что я должен жить ради Дриксен, справедливости и так далее, – ровным голосом произнес Ледяной, и Руппи промолчал, потому что собирался сказать именно это. – Я бы тоже так считал, если бы сохранил флот и людей, но они погибли. Все, кроме Бермессера и нашего шкипера, которые наплевали на мой приказ.

– Но вы же были правы! Никто не мог знать про шторм…

– Никто, – согласился адмирал цур зее. – Если б я был судьей, честным судьей, я бы вынес такому, как я, оправдательный приговор, но законы – не всё. Есть удача, и есть нечто большее… Я больше не вправе вести за собой флот.

– А кто вправе? Бермессер? Северяне, которые фрошеров в глаза не видели? Кроме вас, некому…

– Потому что Шнееталь, Доннер, Бюнц на дне. Потому что я отдал приказ защищать купцов и дожидаться ночи. Любой другой приказ – любой! – был бы лучшим… Сцепись мы на абордаж, сдайся, удери, кто-то да уцелел бы…

Руппи уже слышал что-то похожее… Точно! Говорили об отце Александере и о том, что смерть в бою не самое страшное. Аристид ушел, Олаф – нет, ошиблись оба. Они с Грольше тоже могли ошибиться с местом засады, не справиться с охраной, не суметь сбить с толку погоню, только это совсем не то, что молчание Бруно… Как уход Аристида – не то, что бегство этой кошачьей «Звезды».

– Бермессеру место на рее, – выпалил лейтенант, – вместе с его… лжесвидетелями. Не хотели мокнуть, будут сохнуть! Удача… она приходит и уходит, а подлость остается! Мы обещали «Ноордкроне», и мы сделаем…

– Да, – Ледяной задумчиво тронул шрам, – ты умеешь решать за себя и за других. Научиться такому нельзя, скорее наоборот.

2

Ричард выскочил из будуара в приемную, ничего не соображая, и едва не налетел на своего бывшего эра. Рокэ полулежал в том самом обитом алым бархатом кресле, где… Как он попал во дворец? Или это мóрок, бред?!

Юноша замер, не отрывая глаз от Алвы. Тюрьма мало изменила Ворона, разве что сошел загар, и сочетание белой кожи, черных волос и ярко-синих глаз превратило герцога в существо из иного мира.

– Эр Рокэ…

Красивая голова медленно повернулась, звякнули цепи. Герцог отнюдь не казался слепым, а в углах губ играла обычная усмешка.

– Окделл? Не лучшее место для встречи и не лучшее время. Я посоветовал бы вам уйти, эрэа сейчас вернется. Ей не понравится, что мы беседуем.

– Она… Катари не вернется!..

– Откуда подобные сведения? – Нет, он все-таки изменился, этих кругов под глазами раньше не было…

– Я… Я все слышал, эр Рокэ… Слышал, что она… Я убил ее!

– Вот как? – Темная бровь знакомо приподнялась. – Иногда случаются престранные вещи.

– Я все слышал, – в отчаянье повторил Ричард, – и я убил ее. Я…

– Роскошно. – В голосе Рокэ зазвучали властные нотки. – Как ты ее убил?

– Кинжалом Алана…

– Кинжал остался в ране?

– Да, но… эр Рокэ, я убил Катари!

– Спокойно, юноша! – Именно так маршал разговаривал на тренировках, когда Дик мечтал убить его. Хотел убить Ворона, а убил королеву, свою королеву… – Кинжал тот самый? С вепрем?

– Тот… эр…

– Спокойно! – Рокэ слегка повысил голос. Раньше это бесило, теперь сбросило камень с души. – Пройди в кабинет – там на стене должен быть кинжал в синих бархатных ножнах… Клинок трехгранный, на нем клеймо в виде вихря. Принеси его.

– Эр Рокэ…

– Ричард Окделл!

Дикон переступил через лежащую ничком Катарину и шмыгнул в кабинет. Он был здесь только раз и не заметил развешанного на шкуре черного льва оружия. Рокэ не ошибся – кинжал в синих ножнах был на месте, и Ричард его взял.

– Нашел? – Голос Рокэ был спокойным и требовательным, как на учениях.

– Да.

– Очень хорошо. Теперь подойди к столику с инкрустацией. Он в углу. Там должен лежать ключ. Не знаю, как он выглядит, но вряд ли его создавали лучшие ювелиры.

– Да… Лежит…

– Катарина всегда то, что могло понадобиться, клала туда. Сними с меня цепи.

Ричард повиновался. Он совершенно успокоился, немного тревожило лишь отсутствие Моро. Предложить Караса? Раньше Ворон не терпел линарцев, но другого выхода нет.

Снять цепи оказалось более чем просто. Вставая, герцог пошатнулся, Дикон успел его поддержать.

– Спасибо, – так маршал благодарил оруженосца за принесенный плащ, – полгода в кандалах – это весьма неприятно. Где она лежит?

– У окна. Вы…

– Здесь, – Рокэ улыбнулся, – я могу ходить ощупью. Дай мне кинжал.

Он и впрямь знал в покоях Катари каждый пуфик. Еще вчера это было оскорбительным, сейчас Ричард, словно в полусне, следил за тем, как бледный черноволосый человек приближается к распростертой на полу женщине и встает перед ней на колени. Узкая рука тронула роскошные волосы, скользнула по шее вниз. Это не было лаской – Рокэ искал убившее Катарину оружие.

– Отойди, может брызнуть кровь!

Дик сделал шаг назад, и Алва выдернул клинок из раны.

– Возьми и оботри как следует!

– Зачем?

– Затем, что ее убил не ты фамильной реликвией, а я – кинжалом из спальни… Я знаю оба клинка – разобрать, каким нанесли рану, можно, но с трудом. Вряд ли те, кто сюда заявится, усомнятся в орудии и убийце. Ты пришел тем ходом, что скрыт зеркалом?

– Да.

– Отправляйся им же назад. Тебя тут не было!

– Эр Рокэ…

– Тебя тут не было! – слегка повысил голос бывший маршал. – Скоро начнется переполох. Не забудь спросить, что случилось, и изобразить вселенскую скорбь. У тебя это неплохо получается…

– А вы?

– Я? – Рокэ пожал плечами. – Последним преступлением Ворона станет убийство доброй и прекрасной королевы. Думаю, ее причислят к лику святых. Несчастная решила утешить и вразумить закоренелого злодея. Она призвала его к себе, освободила от оков, а злодей, воспользовавшись добротой ее величества, всадил ей в грудь нож…

– Рокэ, – Ричарду вдруг стало очень страшно, – но как же вы, один… У вас даже лошади нет… Как вы…

– Не бойся меня обидеть. Что есть, то есть – я слеп. Потому-то я никуда и не пойду.

– Вы… После всего, что они с вами сделали?! Вы давно уже не заложник – король мертв, город взят! Захватить Ноху им было еще важней, чем получить вас.

– В чистоте их намерений я никогда не сомневался. – В синих глазах мелькнуло что-то похожее на грусть. – Какой же ты еще мальчишка, Дикон. Я не собираюсь возвращаться в Ноху, а на воле, как ты правильно заметил, слепому делать нечего. Лучшее и единственное, что я могу, – это умереть. И я умру, но без цепей и от собственной руки. Еще утром я и мечтать не смел о таком счастье.

– Рокэ! Не надо!

– Дик, поверь – дышать, пить и есть еще не значит жить. Это так, спроси об этом хоть… Короче, дай Зверь тебе этого не узнать никогда, а теперь убирайся.

– Я не уйду, – тихо сказал Ричард Окделл.

– То есть? – Когда-то кривоватая усмешка вызывала приступ ярости, теперь Дику захотелось заплакать.

– А то, что королеву убил я, и я за это отвечу! Мы или уйдем вместе, или вместе останемся. Вас я им живым не отдам и сам не сдамся, но правду узнают все!

– Все? – Ворон вздохнул. – Семь клириков, которых не взяли бы даже на живодерню по причине жестокости, и дюжина стражников… Эти, сделав свое дело, навеки забудут о том, что видели. Не валяй дурака, Дикон. С ними тебе не по пути, это так. Когда все уляжется, выбирайся из города и скачи в Гальтары. Анакс тебя примет. Мой совет – скажи ему все.

– Я не уйду без вас, – прошипел Ричард, – слышите, вы, Рокэ Алва! Не уйду! Вашим последним убийством будет не Катарина, а я! Хотя меня вряд ли убьют… Я займу ваше место в Нохе, но какое вам дело до бывшего оруженосца?! Тем более что он вас предал!

– Болван, – безнадежно пробормотал Рокэ. – Неужели ты не понимаешь, что я не хочу жить?

– Зато я хочу, чтоб вы жили! – почти выкрикнул Дикон. – Хочу!

– Ты как женщина – не переспоришь. Тогда тебе придется стать вором.

– Вором?

– Если ты собрался прятать слепца, по следам которого кинутся все крысы Нохи, тебе понадобится золото, и много. Открой бюро, там лежат королевские кошельки, а на туалете стоят шкатулки с драгоценностями.

– Эр Рокэ…

– Ты, кажется, собрался меня спасать?

Ричард молча пошел к бюро. Там и впрямь оказалось несколько туго набитых кошелей. С драгоценностями было сложнее – пришлось выбирать те, которые можно сбыть без особого риска.

– Я собрал, – коротко доложил юноша.

– Хорошо. Теперь пройди в спальню и поверни третью розетку справа от окна. Помнится, там был тайник, а в нем плащ с капюшоном и фонарь.

Когда Дикон вернулся к Ворону, тот сосредоточенно разбрызгивал по комнате благовония.

– Это нравилось любовникам, но наверняка не понравится собаке.

Рокэ уверенно направился в угол, где стояла статуя мужчины с кабаньей головой, щедро плеснул розовым маслом на ее подножие и что-то нажал. Щелкнуло, и человековепрь медленно сдвинулся, открыв черный прямоугольный колодец.

– Все, Дикон, – тихо сказал Рокэ Алва, – больше я тебе не помощник. Дальше будешь водить меня за руку.

К горлу юноши подскочило что-то горячее.

– Я поведу, Рокэ. Все будет хорошо, вот увидите.

– Увижу? – Алва коротко засмеялся.

3

Жмотничать при удаче последнее дело – сегодня полсалаки сберег, а завтра целый кит мимо рта! Некормленая судьба такое тебе устроит – локти кусать начнешь вместе с пятками. Юхан предпочитал пробовать на зуб не грязные пятки, а чистое золото, вот и не жался. Гулять так гулять, а уж если с прибытком со сковородки соскочил… Тут, господа селедки, всё на стол, чтоб ломился! И он ломился. Добрый шкипер перед отходом успел заскочить в местный кабачок, что при всей своей неказистости по части горячительного обставил бы лучшую столичную харчевню. Хозяин, старый знакомец, подвалами не бахвалился, но надежные люди могли по разумной цене получить хоть касеру, хоть кэналлийское. Добряк был надежным – сам это кэналлийское, случалось, и подвозил. Пару бочонков «Слезы» Юхан для пассажиров прикупил, но собственная душа требовала родного и крепкого. Можжевеловой она требовала и свиных колбасок, которые долго не провозишь. Ну и общества, как же без него.

Лезть к господину адмиралу цур зее, пусть и беглому, шкипер счел излишним. Молодого Фельсенбурга, когда тот на борт поднялся, разве что из стороны в сторону не мотыляло – еще бы, три дня в седле не спамши и, знал Юхан таких, наверняка не жрамши. Зато старый Канмахер с Грольше были самое то! Их Юхан и пригласил заодно с напросившимся в Седые земли Лёффером. Бывшему партнеру здорово припекло пятки, и, что самое подлое, не по собственной дури, а по начальственному гадству. То, что уцелевших у Хексберг начали топить в дерьме, не удивляло, но уж больно шустро уроды взялись за дело. Само собой, Добряк Лёффера не бросил – и человек хороший, и лишнего теперь не скажет. Не хватало из-за притырка-интенданта угодить на каторгу. Нет уж, лучше Седые земли…

– Хороший фрахт! – объявил Добряк, удовлетворенно оглядывая гостей и ставшую на первые четыре тоста столом лавку. – Просто отличный, и мой первый тост за «свата» – господина Канмахера, сведшего меня с господином Фельсенбургом! Первый до дна!

Выпить сразу не вышло: Грольше кружку не уронил – сноровки хватило, – но глаза выпучил, как хороший рак. Не знал! Ничего ж себе господин Руперт, выдернул своего адмирала из регентской пасти и не признался.

– А чего трепаться было? – заявил в повисшей тишине Канмахер. – Мы ж Ледяного спасали, а тут и рявкнуть случалось, и поспорить. Много ты б с Фельсенбургом бодался, если бы знал?

– Торстенова сила, сроду задниц не лизал!

– Тут лижи не лижи, все одно б сбивало, а так мало ли у Ледяного адъютантов было. Да и парням, что по домам наладились, проще. Не знаешь – не проболтаешься.

– Так-то оно так…

– А раз так, пожалей можжевеловку. Киснет.

– До дна за господина Канмахера, нашедшего фрахт, – вежливо напомнил Лёффер, – и господина Фельсенбурга, этот фрахт оплатившего.

На этот раз приняли как полагается. Юхан послюнил палец, поймал ветер и остался доволен. Выбравшись из бухты, «Селезень» весело бежал на север, место было нахоженным и без подвохов, так что шкипер мог и жизни порадоваться, чем Юхан и занялся, не забывая выспрашивать гостей. Слушать, как умыли паршивца, из-за которого пришлось удирать, было не только приятно, но и полезно. Раз уж связался с родичем кесаря, надо узнать про него побольше.

– Как вы карету поймали, понятно. – Юхан вытащил заветную фляжку и положил перед собой. Можжевеловка была та же, что и в кружках, но чего бы цыпочкам не глянуть на звезды? – А вот как вы охрану уделали? Пятеро покойников на такое дело – это тьфу…

– У них пятеро, – уточнил Грольше, – а у нас только Штуба поцарапался, да и то не о гвардейца. Точно говорю!

– Вот и я о том. Сглазили их, что ли?

– Можно сказать и так. – Старый Йозев вгляделся и из всех колбасок выхватил самую поджаристую. – Руперт и сглазил. Волчьим салом. Охотничьи фортели…

– У нас ум расшелся, что с этими копытными делать, – признался Грольше. – Ну, пяток, допустим, с крыши положим, ну десяток, а остальных – куда? Да пока мы с ними возились бы, Ледяного б кончили или уволокли. И хоть бы клячи эти выстрелов и огня боялись, так ведь нет! Только что фейерверки не жрали… Торстенова сила…

– Ты осторожней! – Был кашель случайным или намеком, но кружки Юхан наполнил всем. – Будем здоровы!

– Будем, – заверил Лёффер. – Вас смущали кавалеристы, и?..

– Тут лейтенант и скажи. Вы, дескать, моряки, откуда вам знать, что с конями делать, а меня чуть в кавалерию не занесло, и вообще я в лесу рос… Мы не верили, так он нам показал. Уж на что водовозные лошаденки смирные, а как понесут! Чуть бочку свою не раскурочили. Короче, убедил. Передних мы пропустили, потом карету кошками, а охране под зад волчье сало. Лейтенант раздобыл. Ну гвардейцы и дунули! Улица узкая, не развернуться. Пока кляч своих уняли, пока то, пока се, а им вслед запряжных шуганули…

– Очень хорошо придумано, – похвалил дожевавший четвертую колбаску Лёффер. – Нюх у лошадей под стать собачьему, а страх у травоядной жертвы – в крови, да и заводят они друг друга. Не охотничьи лошади от волчьего запаха могут понести…

– Какое там могут! – хмыкнул Канмахер. – Видел бы ты…

– А задних куда? – полюбопытствовал шкипер и ненароком отодвинул блюдо от лейтенанта. Не из жадности – для порядка.

– А задних, – подавил смешок Грольше, – нашпиговали. Мукой с перцем. Карета проехала, караул пошел, ну мы им под ноги с крыш мешки. Да не простые, а из лоскутьев, гнилыми нитками сшитых. Нитки от удара в клочья, мука с перцем столбом, куда тебе дым! Пока прочихались, мы Ледяного, дай Создатель ему здоровья, под руки и в проулок, а проход каретой заткнули…

– Здоровье адмирала цур зее! – поднял кружку Лёффер. Юхан задумчиво кивнул. Фельсенбург в самом деле оказался хорош, но переводить лучший алатский перец на гвардейский чих?! Чисто дворянская придурь! Можно подумать, с чем подешевле хуже бы вышло.

– Вы на перце тысячи три потеряли, не меньше! – не смог промолчать Клюгкатер. – Сказали б для чего, я бы не алатский сторговал, а ардорский.

– Пускай, – засмеялись сзади, и это оказался помянутый Фельсенбург. – За удачу и больше не жалко!

– Если бы за удачу! – Знай Юхан, на что пойдет жгучее золото, он бы все равно ловчить не стал. Лучший так лучший, мое дело – добыть что заказано, но зло брало… – Выкинули бы за борт, слова б вам не сказал, только судьба объедки не жрет! А убытки по глупости – те же объедки.

– Я прошу прощения у судьбы. – Фельсенбург отцепил что-то от пояса – кошелек! – и швырнул за борт. – Но только у судьбы и только за перец. Теперь годится?

– А то! – восхищенно крякнул Клюгкатер. – Выпьете?

– Выпью.

Кружек было только четыре, и Добряк без колебаний протянул Фельсенбургу флягу. Предвкушение удачи размером с хорошего кита стало чуть ли не осязаемым. Нет, не зря он поил в «Бородатом Карле» самых отъявленных метхенбергских бездельников и поминал взятые морем души и душонки. Помогло, господа селедки, как есть помогло.

Мягкий шлепок, и среди кружек возникло что-то светлое и лохматое. Кошка! Та, что приволок Фельсенбург, и самой везучей расцветки. Юхан только рад был, он так и так собирался завести на «Селезне» кота вместо отплававшего свое рыжего Плута.

– Цыпочка! – Шкипер ухватил гостью за шкирку и поднял. Тяжеленькая тварь висела безропотно, но смотрела со значением. – Если… Когда я заведу вторую посудинку, назову «Трехцветная кошка». Чтоб к удаче! Э… Четвертый тост идет, а ну подпевай, кто к крабьей теще не желает!

Кружку поднять и пить, найерелла,

Нам пить до утра, пока отлив не настал.

Первой «запела» отпущенная Гудрун. Юхан умилился, бросил вестнице удачи последнюю колбаску и обнял за плечо Грольше:

Найерелла-лерела,

Нам пить до утра!..

Часть четвертая

«Звезда»[8]

Нам следовало бы удивляться только нашей способности чему-нибудь еще удивляться.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1

Талиг. Южная Марагона. Талиг. Западная Придда

400 год К.С. 8-й день Летних Волн

1

Объезжая очередную рощицу, драгуны наткнулись на мертвецов, судя по одежде – крестьян не из бедных. Старшего, костлявого и лысого, застрелили в спину, второй, помоложе и покрепче, поймал сразу две пули – в грудь и живот.

– Хоть не мучился, – буркнул командир дозора и приложил руку к губам. – Добили, хватило совести… Следы есть, господин капитан. Ноги, копыта, колеса от повозок… Все как полагается.

Великих следопытов в доставшейся Давенпорту роте не водилось, но чтобы сообразить – час или два назад проселком прошло до сотни пехотинцев, с десяток конных и пара повозок, Уилер не требовался. Труднее было понять, куда, собственно, дриксы наладились. Не в смысле направления – «гуси», как и Чарльз, двигались в сторону леса Зельде, а в смысле конечной цели. Одно дело, если опередивший талигойцев отряд отделился от главных сил и отправился, скажем, на фуражировку, и совсем другое – если он к этим главным силам возвращается. Чарльз невольно тронул ольстру.

– Еще что-нибудь нашли?

– Нет, господин капитан. Если что и было, утащили. Кипрейщики[9] говорят, покойники – беженцы из припоздавших: вовремя не ушли, отсиживались где-то, видать… И дернула же их нелегкая вылезти!

Нелегкая может дернуть и крестьянина, и генерала. Вот в том, что она управится с Савиньяком, Чарльз сомневался, но маршал возвращался в Надор, а на бывшем офицере для особых поручений теперь висел собственный отряд… Давенпорт еще раз вгляделся в мертвые лица, значительные, как у придворных. Шли ли беженцы только вдвоем и, если нет, что сталось с остальными, можно было только гадать. Война…

– Не они первые, не они последние, – подал голос доставшийся Чарльзу в помощники теньент, – как говорится, война.

– Именно, Бертольд, – почти разозлился Чарльз, – и потому обойдемся без философии. Что думаете, господа?

Думали Бертольд и немолодой теньент из марагонской милиции много чего, но в главном сходились с начальством – найдены вражеские следы, по ним надо идти. По возможности осторожно, ибо превращение охотника в дичь много времени не требует.

2

Проверять готовность Гирке к немедленному выступлению было дурной тратой времени, но не оскорблять же недоверием того же Лецке! Ариго объехал все свои полки без исключения. Ойген и тем более Ульрих-Бертольд наверняка нашли бы к чему придраться, но Жермона состояние авангарда устраивало. Люди были готовы к маршу, люди были готовы ко всему… «Ерунда какая-то, – признался в ответ на генеральское одобрение Лецке, – чем меньше у меня сбоит, тем тошней… Вроде и приказы выполняем, и дело делаем, а будто вода в песок…» Жермон вгляделся в провалившиеся глаза полковника и молча протянул руку – он чувствовал тот же разлад между частными успехами и общим проигрышем. Иди речь о личных достижениях, Жермон был бы собой вполне доволен, только тешить самолюбие не тянуло. Да, генерал Ариго выполнил приказ и разузнал об отдельном корпусе дриксов и его странно молодом для «гуся» командующем Рейфере. А потом, уже без приказа приняв под свое начало все, что сыскалось в Мариенбурге и окрестностях, успешно отбил первое наступление Рейфера на город. А потом вывел людей из-под удара куда более многочисленного врага. А потом вовремя заметил, что Рейфер прекратил преследование, правильно оценил его маневр и успел предупредить фок Варзов, у которого на пятках висел Бруно, о возможном ударе с тыла, а потом… Сделанного, и сделанного как положено, хватало, толку-то? Мариенбург потеряли еще быстрей, чем Доннервальд, дриксы медленно и основательно вползали в Южную Марагону, а до прихода Савиньяка с подкреплениями оставалось не меньше месяца. И пусть лично Ариго ничего нигде не испортил, так ведь и не выправил, что не повод впадать в уныние, но на раздумья наводит…

– Мой генерал, – доложил временный адъютант – очередной мальчишка с перевязанной головой, – полковник Придд.

– Хорошо. – Жермон с некоторым удивлением оглянулся на догоняющего кавалькаду всадника на сером коне. Жермон покинул «лиловых» совсем недавно, и никаких неожиданностей там не намечалось. Генерал придержал Барона, одновременно махнув свитским ехать дальше. Валентин приближался коротким галопом, делавшим честь и всаднику, и коню, и все же воевать лучше на полукровках. Жермон не сомневался, что серый с легкостью обойдет того же Барона, но в походе важней неприхотливость и спокойный бескаверзный нрав, а уж в этом-то избранник Ойгена был безупречен. За лето Жермон убедился, что это именно та лошадь, которая ему требуется. Та лошадь, тот авангард, если б еще война была «та»…

– Мой генерал, – церемонно наклонил голову Придд, – прошу уделить мне четверть часа.

– Да хоть час, если ты готов к обеду. – Невозмутимость и вежливость ничего не значат. Валентин будет невозмутим и вежлив, даже объявись за ближайшими кустами сам Бруно.

– Мой генерал, меня ждет барон Ульрих-Бертольд. Он не любит опозданий и сытых желудков.

– Так ты ехал к Катершванцу?

– Да. Я заметил вашу кавалькаду и решил воспользоваться случаем. Мне не хочется говорить о некоторых вещах при посторонних, и я не могу позволить себе занимать ваше личное время.

– И зря… Что-то я подзапустил фехтование. Если так и дальше пойдет, вы с Ульрихом-Бертольдом сделаете из меня фрикасе, и поделом. Ладно, что там у тебя такого страшного?

– Мой генерал, это не входит в круг моих обязанностей, но мне кажется, маршал Запада совершает ошибку, держа офицеров в неведении относительно своих намерений. У людей создается впечатление, что командующий не верит в успех и боится Бруно, вследствие чего отступает даже тогда, когда надо держаться. Павсаний, один из настоящих Павсаниев, заметил, что верящая своему вождю армия – это две армии. Я боюсь, справедливо и обратное.

Сперва Арно, теперь Валентин! Каждый по-своему, но об одном и том же…

– Ты тоже считаешь, что Доннервальд или Мариенбург следовало защищать?

– Я не имею опыта для подобных выводов. Скорее всего, отстоять Доннервальд было невозможно, но ощущение досады есть и у меня. Мой генерал, когда вы велели оставить Печальный Язык, вы не сомневались в том, что делае