Book: Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения



Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Алексей Юрьевич Безугольный, Николай Федорович Бугай, Евгений Федорович Кринко

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Проблемы истории, историографии и источниковедения

Купить книгу "Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения" Кринко Евгений + Бугай Николай + Безугольный Алексей

Предисловие

Участие представителей народов Северного Кавказа в Великой Отечественной войне – одна из сложнейших и многогранных проблем истории нашей страны. Сложность ее обусловлена этнической пестротой данного региона, переплетением и столкновением интересов различных этнических и социальных групп и, как следствие, неизбежной политизированностью при обращении к прошлому. Великая Отечественная война, ставшая для современной России одним из важнейших «мест памяти» и основ самоидентификации граждан, остается на Северном Кавказе предметом особенно ожесточенных споров.

Причина тому – череда драматических событий, закончившаяся выселением с исторической родины некоторых народов Северного Кавказа. Многие годы «комплекс вины» и застарелые межэтнические споры оказывают прямое воздействие на развитие исторических исследований в регионе. Это не способствует объективному и всестороннему освещению участия горцев в Великой Отечественной войне. Те же причины не позволяют объединить усилия северокавказских историков в попытке дать обобщенную картину событий, выявлении основных тенденций в развитии национальной политики Советского государства в регионе.

Идеологическая составляющая вопроса о вкладе того или иного народа в дело победы над фашизмом делает живучими охранительные тенденции, присущие советской науке, особенно в тех регионах, жители которых подверглись массовым репрессиям по этническому признаку. Многие темы здесь неофициально табуированы, а у историков налицо признаки своего рода окопной психологии, когда главной своей профессиональной задачей они считают создание и сохранение положительного имиджа своего народа. В современной литературе о войне – не только публицистической, но и издающейся под грифами региональных научных учреждений – нередко можно встретить фразы об «очернителях истории», «лицемерах, пляшущих под западную дудку» и прочие выражения, характерные для эпохи холодной войны, в адрес исследователей острых проблем истории Великой Отечественной войны1. Часто научные тексты смешиваются с некачественной публицистикой. Во многих республиках Северного Кавказа изучение данной темы сводится к скрупулезному восстановлению имен героев войны, описанию их боевых и трудовых подвигов. Данный подход, несомненно, полезен в деле патриотического воспитания молодого поколения, но не позволяет прояснить многие тенденции и проблемы в развитии региона в годы Великой Отечественной войны.

Представленная на суд читателя работа призвана создать целостную картину событий, происходивших в горских автономиях в годы войны. Особое внимание в книге уделено малоисследованным проблемам историографии и источниковедения, дискуссионным вопросам призыва горцев на военную службу, причинам приостановок обязательного призыва и суррогатам призыва в виде добровольческого движения, особенностям партизанского движения и коллаборационизма, антисоветским проявлениям и депортации ряда народов с территории региона. Разумеется, к этим сюжетам не сводится вся история горцев Северного Кавказа в 1941–1945 гг. За рамками работы осталось немало вопросов – перестройка народного хозяйства автономных областей и республик Северного Кавказа на военный лад, социально-экономическое развитие региона, различные формы помощи населения фронту, ратные и трудовые достижения горцев. Материал по многим указанным вопросам излагается в значительном количестве обобщающих и специальных работ. Поэтому авторы не сочли нужным повторять положения, неоднократно высказанные и обоснованные другими исследователями.

Актуальность данной работы обусловлена не только решаемыми в ней собственно научными задачами и общественно-политической заостренностью рассматриваемых вопросов, но и практическими потребностями, тесно связанными с сегодняшними преобразованиями в Вооруженных силах Российской Федерации. Многие подходы к организации военной службы, применявшиеся в виде экспериментов или целостной системы в 1941–1945 гг., в настоящее время воспроизводятся на территории Северного Кавказа. Присущая 1990-м – началу 2000-х гг. практика приостановки или ограничений призыва горской молодежи в ряды Вооруженных сил сменяется в последние годы активным привлечением местных контингентов в армию и правоохранительные органы. Особенно обращает на себя внимание создание мононациональных чеченских воинских формирований. В 2010 г. решение о создании национальных частей принято руководством страны и в отношении Республики Дагестан. Хочется надеяться, что указанные подходы, широко использовавшиеся в годы Великой Отечественной войны, несмотря на ряд издержек, дадут свой положительный эффект. Высокая популярность у северокавказской молодежи военной службы призвана способствовать формированию общероссийской идентичности, снизить ее отток в незаконные вооруженные формирования, обеспечить занятость, а также использовать традиционные качества горцев в интересах Российского государства.

Как и в годы Великой Отечественной войны, деятельность российских властей на Северном Кавказе сегодня представляет собой сложный, противоречивый и не всегда эффективный поиск политического урегулирования ситуации в регионе. Повторяемость событий и решений свидетельствует о существовании определенных закономерностей исторического развития. Это позволяет говорить о востребованности исторического опыта и возможности выработки конкретных практических рекомендаций на основе изучения событий на Северном Кавказе в 1941–1945 гг.

История участия горских народов в Великой Отечественной войне сложна и противоречива. Сосредоточенность немалого числа современных публицистов и историков только на ее негативных аспектах способствовала нагнетанию нездоровой атмосферы вокруг изучения данной темы. Действительно, на Северном Кавказе в 1941–1945 гг. существовали антисоветские проявления и коллаборационизм, дезертирство и бандитизм. Но эти явления были присущи и истории других регионов нашей страны в годы Великой Отечественной войны. Однако они не могут перевесить патриотизм, сплоченность и самоотверженность большинства советских людей. Иначе нашей стране не удалось бы одержать Победу в Великой Отечественной войне.

Несмотря на приостановку призыва местных национальностей, введенную в 1942 г. во всех автономных республиках Северного Кавказа, а также последующее выселение ряда народов с исторической родины с увольнением из рядов РККА их представителей, на фронтах Великой Отечественной войны служили десятки тысяч горцев. Часть их была призвана накануне войны, другие подняты по мобилизации в 1941 г. и призывам в 1941–1942 гг. Тысячи горцев на добровольной основе продолжали поступать в войска и после запрета обязательного призыва. Многие воины-горцы снискали боевую славу, заслужили ордена и медали, удостоились высокого звания Героя Советского Союза. Многие сложили свои головы в боях за общую Родину… Забывать этого нельзя.

Предисловие, части 3, 4 книги, заключение подготовлены к. и. н. А.Ю. Безугольным, части 2, 5 подготовлены д. и. н. Е.Ф. Кринко, часть 1 – д. и. н. Е.Ф. Кринко с использованием материалов, предоставленных д. и. н. проф. Н.Ф. Бугаем, часть 6 написана д. и. н., проф. Н.Ф. Бугаем, научно-справочный аппарат подготовлен совместно к. и. н. А.Ю. Безугольным и д. и. н. Е.Ф. Кринко.

Авторы выражают искреннюю благодарность за внимательное отношение к работе и ценные советы при подготовке рукописи к печати руководителю Центра исследований Центральной Азии, Кавказа и Урало-Поволжья Института востоковедения РАН к. и. н. А.К. Аликберову, сотрудникам Центра к. и. н. А.Ю. Скакову, к. и. н. В.О. Бобровникову, к. и. н. З.Х. Ибрагимовой, к. и. н. М.Ю. Рощину, сотрудникам Института этнологии и антропологии РАН к. и. н. Ю.Д. Анчабадзе и к. и. н. J1.T. Соловьевой; специалистам и директору Института гуманитарных исследований Академии наук Чеченской Республики д. и. н. С.С. Магамадову, а также ведущему научному сотруднику Института российской истории РАН д. и. н. В.А. Невежину.

Часть первая

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне: опыт историографического обобщения

1

Основные тенденции развития историографии проблемы

Важнейшей предпосылкой в развитии исторического знания является осмысление уже накопленного опыта. Истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны посвящено немало исследований. Предметом изучения в них выступали различные аспекты участия горцев в войне, развитие автономных республик и областей Северного Кавказа, боевые действия на территории региона в 1942–1943 гг., ее оккупация и последующая депортация части народов региона. Однако указанные сюжеты нашли свое отражение лишь в ряде общих2 и сравнительно немногочисленных специальных историографических работ, выполненных, как правило, на материалах всего региона в целом3. В них не всегда уделяется внимание специфике формирования историографии рассматриваемой проблемы. Практически не затрагивается и зарубежный исследовательский опыт. Все это обуславливает необходимость специального обращения к историографии участия горцев Северного Кавказа в Великой Отечественной войне.


Советская историография рассматриваемой проблемы прошла в своем развитии через два периода. Первый – время формирования советской концепции Великой Отечественной войны, в которой нашли отражение и вопросы истории горцев Северного Кавказа в 1941–1945 гг. Он приходится на 1941 г. – середину 1950-х гг., охватывая, таким образом, собственно военное время (1941–1945 гг.) и первое послевоенное десятилетие (1945 г. – первая половина 1950-х гг.). Второй период – время дальнейшего развития представлений об истории горцев Северного Кавказа в годы войны. Он начинается с середины 1950-х и завершается в 1980-х гг., включает время «оттепели» (со второй половины 1950-х по первую половину 1960-х гг.) и последующие десятилетия (со второй половины 1960-х до конца 1980-х гг.).

При всей условности предлагаемой периодизации она позволяет осмыслить общие тенденции в развитии советской исторической науки о войне и то место, которое уделялось в ней разработке истории горцев Северного Кавказа в 1941–1945 гг., систематизировать существующий опыт ее изучения в определенных хронологических рамках. Главными критериями выделяемых этапов выступают изменения в самих исследовательских практиках, используемых подходах, методах и источниках, а также влияние на науку общественно-политической атмосферы4.

Начало формированию историографии проблемы было заложено непосредственно в годы Великой Отечественной войны. Немало журналистов, писателей, партийных, советских и хозяйственных руководителей обращались к различным аспектам развития национальных автономий Северного Кавказа в годы войны. В брошюрах и статьях в периодической печати описывались подвиги горцев на фронте и в тылу, жестокость противника на оккупированной территории, действия партизан и подпольщиков, прославлялись дружба народов и преимущества советского строя5. Несмотря на пропагандистский характер, работы военных лет впервые поставили вопросы о деятельности партийных и государственных органов, общественных организаций на Северном Кавказе в годы войны, об ущербе, нанесенном нацистской оккупацией региону. Однако требования цензуры запрещали публиковать конкретную информацию о многих событиях, а после депортации карачаевцев, балкарцев, чеченцев и ингушей из печати исчезли любые упоминания о их судьбе.

В послевоенное десятилетие историю автономий Северного Кавказа в 1941–1945 гг. характеризовали кандидатские диссертации и статьи первых профессиональных исследователей. Кандидатская диссертация В.М. Глухова была выполнена на материалах Адыгеи, И.В. Давыдова – Кабарды, Х.Т. Чибирова – Северной Осетии, статья З.К. Карданова – Черкесии6. Как правило, они включали разделы, посвященные перестройке народного хозяйства автономий на военный лад, сопротивлению захватчикам в период оккупации, восстановлению экономики и социальной сферы после освобождения, участию горцев в боевых действиях на фронте. Указанные сюжеты и в дальнейшем определяли круг рассматриваемых вопросов в большей части исследований.

В то же время историки послевоенного времени по-прежнему не касались ряда вопросов, включая и судьбы репрессированных этносов во время войны. Работы данного периода опирались на сталинские оценки войны, отличались непримиримостью к любым отклонениям от официальной точки зрения, апологетикой действий советского руководства, его достижений без учета их цены. Свою роль в этом играли не только господствовавшие настроения, но и прямое влияние власти и идеологии на развитие историографии. За отход от официальной доктрины историков могли ожидать тяжелые личные и профессиональные последствия.

После XX съезда КПСС возникли более благоприятные условия для организации исторических исследований. Выросла источниковая база, увеличилось общее количество публикаций по теме, в том числе переводных изданий. Расширились контакты советских историков с зарубежными коллегами. Историю горцев Северного Кавказа в годы войны исследовали З.М. Аликберов, И.К. Керимов и другие авторы7. Первой работой, выполненной непосредственно на материалах Чечено-Ингушетии военного времени, стало исследование бывшего секретаря Чечено-Ингушского обкома партии В.И. Филькина8. В научный оборот стали вводиться документы местных и центральных архивов, позволившие раскрыть новые аспекты развития региона в годы Великой Отечественной войны. Но пределы переосмысления проблемы, носившего во многом поверхностный характер, были жестко определены. Картина событий военных лет упрощалась и недооценивалась, негативные явления объяснялись при помощи субъективных факторов либо замалчивались.

«Оттепель» продолжалась недолго, а со второй половины 1960-х гг. в изучении войны стали сказываться иные тенденции. В целом интерес к событиям военных лет в историографии второй половины 1960—1980-х гг. возрос. Увеличилось и общее количество исследований на данную тему, ставшую одним из ведущих направлений в советской историографии. Однако усиление внимания к военной теме сопровождалось ее сакрализацией, проявлением которой стали торжественно отмечавшиеся, начиная с 1965 г., юбилеи Победы. Усилилось противостояние с западными историками в трактовке различных вопросов истории войны. Тем не менее в изучении истории национальных автономий Северного Кавказа в период Великой Отечественной войны в рассматриваемые годы были сделаны значительные шаги вперед. Существенно расширились источниковая база и сам круг исследователей проблемы.

В эти годы вышли обобщающие работы по истории республик и автономных областей Северного Кавказа, их партийных организаций9. Они стали своеобразным итогом развития региональной историографии. Вследствие строгого контроля партийных органов текст избавлялся от всех «второстепенных» деталей, ему придавался максимально выдержанный в идеологическом отношении характер. Даже собственные диссертационные и монографические исследования их авторов при рассмотрении отдельных сюжетов порой оказывались более информативными, чем соответствующие разделы указанных трудов.

В 1965 г. Х.И. Хутуев защитил кандидатскую диссертацию, ставшую первой специальной работой о судьбе балкарцев в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период10. Деятельности партийной организации Адыгейской автономной области в 1941–1945 гг. была посвящена кандидатская диссертация A.C. Схакумидова, Карачаевской и Черкесской автономных областей – Ч.С. Кулаева11. Вопросы истории Кабардино-Балкарской АССР в период Великой Отечественной войны разрабатывал Е.Т. Хакуашев, Северо-Осетинской АССР – А.А. Тедтоев, Чечено-Ингушской АССР – М.А. Абазатов и Х.А. Гакаев12. Развитию Северного Кавказа в годы войны были также посвящены работы З.М. Аликберова, Г.П. Иванова, П.Д. Тепуна, М.Г. Шайдаева и других исследователей13. Они проанализировали перестройку форм и методов работы партийных организаций в условиях войны, изменения в их структуре и численности. В то же время авторы нередко увлекались описанием общих вопросов, изложением директив ЦК и решений обкомов партии, недостаточно внимания уделяя их проведению в жизнь на местах, анализу проблем, трудностей и недостатков в деятельности региональных органов власти.



Военно-организаторскую работу партийных организаций автономных республик и областей в годы войны, направленную на укрепление обороноспособности региона, единства фронта и тыла, характеризовали труды Т.И. Афасижева, Ф.И. Кочиевой, Ч.С. Кулаева, П.Д. Тепуна, В.Ф. Шилина и других авторов14. Исследователи проанализировали работу партийных органов по подготовке кадров, проведению мобилизации, организации всевобуча. Осторожной критике стали подвергаться некоторые недостатки в работе партийных организаций региона (отсутствие своевременных выборов, просроченный стаж кандидатов в члены партии и т. д.). В отдельных публикациях отмечались трудности военно-организаторской работы в ряде автономий, например, в проведении мобилизации в горных районах Чечено-Ингушетии, Карачая, Черкесии, Дагестана. Историки указывали, что здесь усилилось сопротивление «асоциальных элементов», призывавших население к неподчинению и борьбе с советской властью15. Однако по-прежнему считалось, что указанные негативные явления не носили массового характера, а большинство населения Северного Кавказа, как и всей страны, стремилось отдать все силы борьбе с врагом.

Значительное внимание уделялось переводу экономики региона на военный лад и ее восстановлению после оккупации, участию жителей в трудовых движениях и других патриотических инициативах, различных формах помощи фронту16. Вопросы истории комсомольских организаций региона военного времени рассматривали К.Г. Ачмиз, И.К. Добагов, С.Н. Якаев и другие авторы17. Они раскрыли роль и задачи северокавказских организаций ВЛКСМ, различные направления в их деятельности, описали подвиги комсомольцев региона на фронте и в тылу. Советские историки стремились доказать, что на Северном Кавказе представители всех классов и социальных групп, как и в целом в стране, сплотились в борьбе за Победу18.

Работы многих исследователей проблемы были выполнены на близкой источниковой базе, основу которой составляли партийные и советские документы. Многие материалы военного времени оставались засекреченными, что также сужало возможности историков. В частности, был ограничен доступ исследователей к документации высших партийных органов, их переписке с местными партийными комитетами, документам НКВД, НКГБ и НКО СССР, других ведомств. Значительно меньше внимания уделялось источникам личного происхождения, так как считалось, что они субъективны и менее достоверны, чем официальные советские документы.

Историков, пытавшихся отстаивать самостоятельную позицию, ожидали ограничения в доступе к архивам, лишение других возможностей работы. В результате при характеристике событий военного времени исследователи в лучшем случае отмечали «некоторые отрицательные явления в деятельности отдельных местных партийных органов в период временной оккупации части территории» региона. Многочисленные недомолвки, оговорки, намеки и полунамеки выполняли перестраховочную функцию, подчеркивали «незначительность» указанных явлений, предоставляя возможность посвященному читателю самому догадаться, о каких событиях шла речь.

Несмотря на значительное количество работ на данную тему, позиции их авторов достаточно близки. Дискуссии вызывали лишь отдельные вопросы. Как правило, представители региональной историографии предпочитали придерживаться подходов, заложенных в обобщающих трудах и разделяемых большинством советских исследователей. Более «гладкие» работы приносили меньше трудностей, и, напротив, самостоятельные исследования вызывали критику оппонентов, создавая дополнительные проблемы их авторам. В итоге местный материал нередко использовался лишь в качестве примеров, подтверждающих выводы, сделанные на общесоюзном уровне. Новизна отдельных региональных исследований выражалась лишь в количестве вводимого в научный оборот фактического материала, типичного по своему содержанию, а новые источники оказывались однообразными по типу и способу изучения.

Общность позиций историков основывалась прежде всего на единых теоретико-методологических принципах и методах исследования. Основой советской историографии выступал исторический материализм в его догматизированной форме, которую он приобрел в советском обществознании. История горцев Северного Кавказа в годы войны изучалась на основе принципов исторической закономерности, объективности и классового подхода. При этом многие исследования отличались жестким детерминизмом, отказом от альтернативности, однолинейностью и предопределенностью в понимании исторических событий военного времени.

Влияние идеологии на развитие науки не следует понимать чересчур упрощенно, оно не сводилось к одному лишь внешнему контролю со стороны партийной и государственной цензуры. Не меньшую роль играл своеобразный «внутренний цензор», оказывавший значительное влияние на самоограничение исследователей, влияние которого только начинает осознаваться в современной историографии.

Сравнительно недавно исследователи стали обращать внимание на используемую в советской историографии терминологию. Работы военного и послевоенного времени по своему стилю напоминают выступления партийных пропагандистов, в них широко применялась эмоционально окрашенная и идеологически заряженная лексика, различного рода эвфемизмы. В последующие годы терминология исследований о войне сохраняла идеологизированный и политизированный характер.

Так, все лица, сотрудничавшие с оккупантами, нередко назывались «власовцами», а также «изменниками Родины», «предателями» и «фашистскими холуями». Между тем Русская освободительная армия генерала А.А. Власова была создана уже в конце войны, а значительная часть других коллаборационистских формирований оставалась ему неподконтрольной. Поэтому понятие «власовцы» не охватывает всех участников вооруженных формирований, воевавших на стороне Третьего рейха. Термины «изменники» и «предатели» имеют негативные коннотации, придавая соответствующую правовую и морально-этическую оценку сотрудничеству с противником. Для обозначения оккупационной прессы использовались такие слова и выражения, как «газетки», «газетенки», «лживые и грязные листки», которые выпускали «агенты Геббельса», исследователи разоблачали «ложь фашистских борзописцев» и т. д. Эти понятия применялись не только в популярных, но и в достаточно добротных, содержательных исследованиях, выполненных на солидной источниковой базе. Причины их использования объясняются уже тем, что историки нередко переносили в свои исследования сам стиль документов, лексику и фразеологию фронтового времени. Иногда это происходило сознательно, с целью передать колорит эпохи, порой – неосознанно, в этом случае исследователь подчинялся языку используемых им текстов. Свою роль играла и сложившаяся система представлений о войне и ее месте в массовом сознании советского общества, так как изучение военных событий было тесно связано с воспитательными задачами.

С 1990-х гг. берет начало современная российская историография проблемы. Начало новому этапу в развитии отечественной исторической науки положили общественно-политические и экономические перемены, происходившие в стране во второй половине 1980-х гг. Однако в историографии рассматриваемой проблемы, как и Великой Отечественной войны в целом, они сказались несколько позже. Сам переход к новому этапу в развитии историографии носил постепенный характер, поскольку требовалось время для определенного переосмысления, отказа от прежних догматизированных положений.

Отсутствие кардинальных перемен в работах большинства профессиональных историков во второй половине 1980-х гг. было особенно заметно на фоне публицистики, активно пересматривавшей многие вопросы советской истории, включая и судьбы горцев Северного Кавказа в период Великой Отечественной войны. При этом пересмотр взглядов нередко выражался в изменении прежних оценок на противоположные. В результате сложилось эмоционально-критическое направление в изучении истории Великой Отечественной войны, акцентировавшее внимание только на негативных ее сторонах, которым раньше не находилось места в советских исторических трудах.

Впрочем, в региональной историографии достаточно сильно сказывалась и обратная тенденция: попытки критического переосмысления прежних выводов зачастую воспринимались как стремление «опорочить, принизить величие и значение победы советского народа». На характер научных дискуссий оказывало существенное влияние «политическое противостояние защитников и противников советского строя»19. В значительной степени содержательный переход к новому этапу определялся рассекречиванием документов и расширением доступа исследователей к источникам в начале 1990-х гг. Расширение научных контактов с зарубежными исследователями и публикации их работ в России также сыграли свою роль в формировании новых представлений по проблеме.

Противоречивый процесс переосмысления истории Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны отразило проведение международных, всероссийских и региональных научных конференций, многие из которых были приурочены к очередным годовщинам Победы и другим юбилейным датам20. Нередко на одной и той же конференции непримиримая критика в адрес «фальсификаторов войны» соседствовала с призывами к переоценке ее истории, а утверждения о дружбе народов, нерушимом союзе рабочих и крестьян – с описанием противоречий в духовной жизни страны, поиском причин и истоков коллаборационизма в довоенном развитии советского общества. Рассматриваемая в качестве важного фактора консолидации общества, Победа в войне во многом продолжает сохранять свой сакральный характер, а различные табу осложняют работу исследователей.

Развитие современной историографии сопровождается постепенным расширением круга рассматриваемых вопросов, комплекса используемых исследователями источников. Вопросы истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны затронуты в ряде новых обобщающих трудов21. В 1990—2000-х гг. на материалах Северного Кавказа периода Великой Отечественной войны было защищено двадцать докторских диссертаций, а количество кандидатских диссертаций и опубликованных монографий превышает их в несколько раз. Наряду с историками старшего поколения проблему участия горцев Северного Кавказа в войне разрабатывают десятки молодых исследователей, но процесс смены поколений проходит не всегда безболезненно как в профессиональном, так и в социально-психологическом отношении.

Для современного этапа в развитии историографии проблемы характерен плюрализм мнений, оценок, подходов. Немало новых обобщающих работ практически повторяют прежние оценки22. Другие исследования переосмысливают на новой источниковой базе прежние положения советской историографии. Третьи интерпретируют события военного времени в русле зарубежной и эмигрантской традиции, ранее резко критиковавшейся советскими историками.

Немало внимания уделяется проблемам взаимоотношений власти и общества на материалах северокавказских автономий в 1941–1945 гг. в работах Г.Х. Азашикова, Т.М. Баликоева, М.М. Ибрагимова, А.Д. Койчуева, Е.М. Малышевой, И.З. Хатуева, Т.Т. Худалова23. Исследователи выявляют допущенные советским руководством ошибки и просчеты, нанесшие ущерб развитию межэтнических отношений. М.Х. Шебзухов указал, что деятельность партийных организаций автономий в целом была направлена на обеспечение победы в войне, однако методы их работы оставались административно-управленческими, нередко замыкались лишь на протокольных формах. Партийные комитеты «верили в магическую силу пленумов, собраний, партийных активов»24. Деятельность местных Советов и комитетов обороны Северного Кавказа рассмотрена в докторской диссертации H.A. Чугунцовой и других исследованиях25.

Массовому сознанию населения региона, различным формам помощи северокавказских народов фронту, развитию печати в военное время посвящены специальные диссертационные исследования26. Постепенно в историографии находят отражение представления о сложности и противоречивости массового сознания военного времени. Впервые подвергнуты анализу психологические аспекты войны, сложность и неоднозначность процесса формирования образа врага у жителей региона.

Новые исследования посвящены социально-экономическому развитию северокавказских автономий в военные годы. В.Х. Магомаев, В.А. Селюнин и другие историки привели новые сведения о выполнении и перевыполнении производственных планов в промышленности и сельском хозяйстве региона27. Однако порой о новизне исследований свидетельствуют лишь их названия, а текст во многом дублирует содержание работ предыдущих лет.

Наиболее полный анализ деятельности местных органов власти по обеспечению жителей северокавказских автономий продуктами и предметами широкого потребления, улучшению жилищных условий и коммунальных услуг, работе системы здравоохранения и образования предприняли Н.А. Чугунцова и Е.В. Панарина28. В то же время авторы ряда работ придерживаются традиционных оценок участия молодежи северокавказских автономий в Великой Отечественной войне29. Значительно больше внимания стало уделяться роли женщин30, интеллигенции31 в событиях военных лет. В частности, в работах Ю.А. Болдырева переосмысливается влияние партийно-государственных структур на художественную культуру32.

Трагизм эвакуации населения, имущества, оборудования, скота с территории Северного Кавказа летом 1942 г. на основе анализа рассекреченных документов раскрыл пятигорский исследователь С.И. Линец. Главной причиной срыва эвакуации он назвал запоздалые решения центральных государственных и военных ведомств о вывозе скота и имущества, отсутствие заранее проработанных планов эвакуации у местных руководителей, на действиях которых «негативно сказывались также боязнь быть обвиненными в паникерстве и трусости»33. По мнению исследователя, местные руководители не сумели в должной мере справиться с данной задачей из-за грубых просчетов в определении сроков эвакуации, острой нехватки времени и транспорта, отсутствии связи с военным командованием и своевременных решений центральной власти.

В условиях отказа от единой марксистской парадигмы исторических исследований многие историки обратились к позитивистскому (точнее, неопозитивистскому) методу исследования, считая своей задачей воссоздать историю «как это в действительности было», опираясь непосредственно на документы и отказываясь от каких-либо общетеоретических концепций. Однако чрезмерное доверие документам привело к тому, что все реже стали задаваться вопросы «о том, почему это было написано и что оно вообще обозначает»34. Постепенно в историографии формируется убеждение в том, что добиться серьезных сдвигов в изучении военной темы возможно лишь при обращении к современным исследовательским методам.

Главным направлением методологических инноваций становится повышение интереса к человеку в истории, использование историко-антропологического подхода в разработке военной темы35. Ключевыми задачами исследователей в рамках данного направления считается изучение взаимовлияния идеологии и психологии вооруженных конфликтов, в том числе механизмов формирования героических символов; анализ психологии боя и солдатского фатализма, проявлений религиозности и атеизма, особенностей самоощущения человека в боевой обстановке и других проблем36. Постепенно они находят свое отражение и в ряде исследований, выполненных на материалах Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны, авторы которых обращаются к вопросам формирования образа врага в годы войны, повседневной жизни населения региона на фронте, в тылу и на оккупированной территории.

Определенные перспективы в разработке рассматриваемой проблемы предоставляют и другие современные подходы: социальная и демографическая история, микроистория и история повседневности. В последние годы активно развиваются гендерные исследования, в том числе и на материалах Второй мировой войны. Однако использование данного подхода пока не реализовано в полной мере. Например, большинство исследований о роли и положении женщин Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны, даже если и носит название «гендерных», выполнено скорее в духе традиционной «истории женщин». Их авторы раскрывают устоявшиеся в историографии сюжеты, высчитывая общее количество женщин, работавших в тылу и воевавших на фронте, приводя отдельные примеры их героизма.



Обновление методологии и методики исследований приводит к появлению иной, чем раньше, научной терминологии, прежде всего за счет использования понятий, имеющих иностранное происхождение, а также употребляемых в смежных гуманитарных и социальных дисциплинах. Потребностью в новой терминологии объясняется постановка новых исследовательских задач, стоящих перед историками. В частности, Е.С. Сенявская в своих исследованиях, посвященных поведению человека на войне, ввела использовавшееся в международном праве понятие «комбатант» (от французского слова, означающего «воин», «боец») в значении «непосредственный участник боевых действий в составе вооруженных сил или иррегулярных вооруженных формирований, партизанских отрядов». Его применение позволило исследователю охарактеризовать особый психологический тип личности, присущий «человеку воюющему»37.

Вместо прежних понятий «предатели» и «изменники» в современной историографии все чаще используется термин «коллаборационист», имеющий французское происхождение. При этом во французском языке он имел негативное значение, но в русском языке приобрел нейтральный характер по сравнению с прежними оценочными категориями. Вплоть до 1990-х гг. данный термин практически не использовался для обозначения сотрудничества с врагом на советской территории ни в отечественной, ни в зарубежной историографии и применялся только для характеристики подобных явлений в оккупированных странах Европы и Азии. Свою роль играли идеологические предубеждения: в отношении советских коллаборационистов отечественные историки применяли указанные выше негативные понятия, зарубежные – терминологию немецких документов, именуя их «освободителями» или «добровольцами». Правда, не все российские исследователи и сейчас готовы отказаться от прежних категорий, считая их наиболее уместными потому, что они наиболее точно выражают правовую оценку коллаборационизма38. Заслуживает внимания и предложенное М.И. Семирягой разграничение понятий: «коллаборационизм» он рассматривает как синоним «осознанного предательства и измены», «сотрудничество» – «вынужденные и неизбежные в условиях оккупации контакты и связи между местным населением и оккупантами»39.

В региональной историографии проблема используемой терминологии стоит наиболее остро. Присущая ряду северокавказских исследований военной темы терминологическая путаница, соединение совершенно разных и порой взаимоисключающих понятий, преобладание эмоционально «заряженной» лексики обличительного содержания свидетельствует о недостаточной методологической и теоретической подготовке авторов. Даже в диссертационных исследованиях на одной странице, например, можно встретить две различные характеристики советского режима в годы войны – и как авторитарного, и как тоталитарного40.

«Освобождение» от прежних идеологических стереотипов нередко сопровождается очередными волнами героизации или демонизации прошлого, рождением новых исторических мифов. В результате характерной моделью изучения участия того или иного народа в годы войны становится пересказ подвигов его представителей на фронте и в тылу. Данный подход находит отражение и в попытках подсчитать, какой народ внес больший вклад в дело Победы или в максимальной степени пострадал от жестокостей сталинского режима. Между тем и мартирологическое, и викторианское восприятие прошлого одинаково односторонни и прямолинейны: «Сторонники мартирологического представления о прошлом видят его как бесконечный ряд жертв (лучшие люди – жертвы, народ – страдалец и мученик). При викторианском видении истории героические личности, события, подвиги заполняют прошлое, которое является предметом бездумного восхищения и преклонения. И те и другие призывают, естественно, не искажать. В действительности ни викторианское, ни мартирологическое массовое историческое сознание не является научным»41.

Более того, актуализация внимания к проблемам собственного народа нередко сопровождается равнодушием к судьбам других: сторонники данного подхода порой выступают наиболее острыми критиками не только советского режима, но и негативных явлений в истории других этнических общностей в годы войны. Как признают современные чеченские исследователи, «когда чеченцу или калмыку говорят о том, что его деды сотрудничали с немецкими фашистами, он начинает искать данные об армии генерала Власова, о казачьих военных формированиях, воевавших на стороне немцев, то есть начинаются поиски компромата и негатива»42. Поэтому «этнизация» истории Великой Отечественной войны как одна из распространенных форм ее мифологизации представляется особенно опасной в таком многонациональном регионе, как Северный Кавказ.


Развитие зарубежной историографии проблемы имело определенную специфику, выражавшуюся уже в том, что она всегда была чрезвычайно неоднородна, многопланова и разнообразна, включала различные национальные исторические школы, подходы и направления. Наибольшее внимание рассматриваемой проблеме уделялось в историографии Германии, а также США и Великобритании, но ее отдельные аспекты затрагивали и исследователи Франции, Италии и других стран. Не отличались зарубежные историки и методологическим единством, присущим советским авторам. Тем не менее в становлении их системы представлений о войне можно выделить общие тенденции.

Как и отечественная историческая наука, зарубежная историография испытывала определенное воздействие общественно-политических условий, особенно на этапе своего становления. Появившиеся непосредственно в военные годы первые публикации носили в основном публицистический, пропагандистский и прикладной характер, обобщая опыт борьбы и состояние вооруженных сил противоборствующих сторон. Работы, выходившие в Германии и союзных ей странах, отличались резкой враждебностью к СССР. Напротив, литература стран антигитлеровской коалиции, включая публикации американских, английских и других зарубежных корреспондентов и журналистов, находившихся в СССР во время войны, даже если и содержала критику отдельных аспектов советской действительности, признавала значительный вклад народов СССР, в том числе и Северного Кавказа, в дело достижение победы43. Исследователи уходили от «острых» вопросов истории региона44. Как правило, указанные работы опирались на личные впечатления самих авторов, уже опубликованную информацию и официальные документы.

После завершения боевых действий на развитии зарубежной историографии в полной мере сказалась холодная война. В условиях обострения отношений бывших союзников по антигитлеровской коалиции изучение опыта Второй мировой войны стало рассматриваться в качестве необходимого условия для эффективной подготовки собственных войск. С этой целью в США в 1946 г. была принята специальная программа германской военной истории, для реализации которой широко привлекались немецкие генералы и офицеры. К 1961 г. они подготовили более 2,5 тыс. «меморандумов» общим объемом свыше 200 тыс. машинописных страниц. Среди них: «Способы ведения боевых действий русскими во Второй мировой войне», «Обеспечение безопасности тыловых районов вермахта в России: советский второй фронт в тылу немецких войск», «Роль местности в русской кампании» – и другие материалы, изданные в качестве наставлений для американской армии45. В 1979 г. значительная часть данных материалов была издана под общим названием «Вторая мировая война. Германские военные разработки»46.

Подготовленные самими американскими, а также английскими и другими западными военными исследователями работы опирались преимущественно на немецкие документы, оказавшиеся после 1945 г. в США. Советские архивы для зарубежных исследователей оставались закрытыми, и они могли использовать только опубликованные советские источники, подвергавшиеся строгой цензуре. В результате не все сюжеты рассматриваемой проблемы получили в зарубежной историографии равномерное освещение.

В условиях холодной войны на Западе сформировалось несколько научных школ советологии, объединивших как европейских исследователей, так и российских эмигрантов. Так, научные центры в Мюнхене и Фрайбурге в ФРГ активно занимались исследованиями в области национальной политики в СССР, особенно на Кавказе47. Подобные исследования велись и в других странах48. Западные историки давали негативные оценки национальной политике советского правительства, акцентировали внимание на таких явлениях, как коллаборационизм граждан СССР в годы Великой Отечественной войны, антисоветское повстанческое движение, массовые репрессии и депортации части народов Северного Кавказа.

Важнейшей теоретической основой изучения советской истории в зарубежной историографии с 1950-х гг. стала концепция тоталитаризма, разработанная в трудах X. Арендт49, К. Фридриха и 3. Бжезинского50. Подчеркивая типологическое сходство советского и нацистского политических режимов, она в наибольшей степени отвечала политическому противостоянию западных стран с СССР того времени. Однако идеологическая «нагруженность» данной концепции, выражавшаяся в резкой критике сталинизма, приводила к формированию упрощенных и догматизированных представлений о характере советского общества.

В 1960—1970-х гг. в зарубежной историографии сформировалось ревизионистское направление, подвергшее критике прежние подходы к советской истории. К его сторонникам относились: в США – Дж. Хаф, А. Даллин, М. Левин, С. Коэн, Ш. Фитцпатрик, А. Рабинович; в Англии – группа историков из Бирмингема во главе с Р. Дэвисом; в Германии – специалисты по социальной и экономической истории Р. Лоренц, X. Хауман, Г. Мейер, Д. Гайер и другие авторы. Признавая диктаторский характер сталинского режима, они переносили главный упор в изучении на советское общество, стремясь объяснить происходившие в СССР процессы «снизу», как результат общественных отношений, а не «сверху», как привнесенные государством51. Данный подход позволил переосмыслить поведение и сознание советских граждан в годы Великой Отечественной войны, механизмы их адаптации к чрезвычайным условиям жизни, коллаборационизм и движение Сопротивления на оккупированной территории СССР.

«Бои за историю» стали еще одной формой холодной войны, и в советской историографии оценки западных историков, как правило, вызывали резкое неприятие. Оно выразилось в появлении особого жанра историографических исследований – «критики буржуазных фальсификаторов»52. В содержательном отношении критика располагалась в широком диапазоне: от упреков в методологической несостоятельности и творческом «бессилии» до прямых обвинений в «преднамеренном искажении» исторической правды с целью «реабилитации фашизма как социально-политического и идеологического явления»53. При этом главные разногласия с западными авторами касались трактовок советского общественного и политического строя, роли коммунистической партии, характера национальных отношений в стране и в регионе. Например, советские авторы упрекали западных историков в стремлении «принизить» роль всенародной борьбы в тылу врага, искажении ее характера, преувеличении масштаба поддержки оккупантов советскими гражданами.

Соответствующие разделы в обязательном порядке содержали историографические введения к диссертационным и, несколько реже, монографическим исследованиям советских историков. Несмотря на очевидную идеологическую ангажированность дискуссий, даже в такой форме изложение работ зарубежных историков имело определенное положительное значение, позволяя познакомиться с их содержанием, пусть и подвергаемым критике.

Только в условиях перехода к новому этапу в отечественной историографии появились работы, лишенные «критического» запала по отношению к положениям и выводам западных историков54. Более того, многие российские авторы, особенно на рубеже 1980—1990-х гг., отказавшись от прежних положений советской историографии, стали фактически повторять оценки зарубежных исследователей. Постепенно в историографии утвердились представления о необходимости тесного сотрудничества исследователей разных стран в изучении различных дискуссионных вопросов истории Второй мировой войны. В то же время события 1941–1945 гг. нередко становятся предметом новых «войн памяти», особенно острых на постсоветском пространстве, что во многом обусловлено процессами формирования новых национальных идентичностей.


В целом в отечественной и зарубежной историографии накоплен значительный опыт изучения истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны. Данная проблема рассматривалась как в общих, так и в региональных исследованиях, включая десятки монографий, диссертаций и коллективных трудов, сотни статей и отдельных очерков. Развитие историографии сопровождалось постепенным расширением знаний о судьбе горцев Северного Кавказа в годы войны, увеличением числа исследователей и работ на данную тему, развитием источниковой базы и самого круга рассматриваемых вопросов.

В то же время в изучении истории автономий Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны остается много малоизученных аспектов. В историографии отсутствуют крупные обобщающие исследования по истории региональной системы управления в рассматриваемый период, социальных процессов и формированию этнического сознания горских народов Северного Кавказа. Остаются нераскрытыми отдельные направления в деятельности властных структур и общественных организаций, развитие ряда отраслей народного хозяйства, положение представителей отдельных социальных групп. В результате создание цельной обобщающей картины этнополитического, социально-экономического и культурного развития автономий Северного Кавказа, повседневной жизни населения в годы войны остается перспективной задачей, решение которой требует совместных усилий многих исследователей центра и региона.

Возможности советских историков в изучении данной проблемы были в значительной степени ограничены как внешними условиями развития исторической науки, так и ее внутренними обстоятельствами, связанными с господством догматизированной методологии, а также состоянием источниковой базы. Идеологические пристрастия оказывали свое воздействие и на оценки зарубежных историков, к тому же лишенных возможности работать в советских архивах.

Нынешняя методологическая ситуация предоставляет современным исследователям гораздо больше возможностей для изучения истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны. Это связано и с расширением источниковой базы, и с общими изменениями в развитии науки, обновлением теоретико-методологических принципов и методов исследования, наконец, приходом нового поколения историков. Несмотря на сохраняющееся воздействие конъюнктуры, в науке сложилась более свободная атмосфера, позволяющая сосуществовать различным взглядам и дающая исследователю возможность чувствовать себя более самостоятельным в выборе авторской позиции. В данной связи обращает на себя внимание сближение позиций российских и зарубежных историков, как в области применяемых подходов, так в конкретных оценках рассматриваемой проблемы.

В то же время новые возможности реализованы пока еще далеко не в полном объеме. Нередко научная новизна выражается только во введении в научный оборот новых архивных источников. Между тем дальнейшая разработка проблемы тесно связана не только с увеличением общего количества исторической информации, но и с углублением ее анализа, совершенствованием научной методологии и используемой терминологии, а также решением других исследовательских задач.

2

Изучение участия горцев в боевых действиях на фронтах войны

Участию горцев Северного Кавказа в боевых действиях в период Великой Отечественной войны в составе частей Красной армии посвящено большое количество работ различного жанра. Наибольшее внимание исследователей привлекали такие вопросы, как масштаб и формы мобилизации и добровольного ухода жителей на фронт, их подвиги, численность награжденных и погибших, история вооруженных формирований, созданных в данном регионе. Часть указанных вопросов разрабатывалась в профессиональной историографии, изучение других длительное время оставалось уделом публицистики, научно-популярных и краеведческих работ.

Литература на данную тему стала выходить уже в военные годы. Брошюры и статьи в центральных и местных периодических изданиях, написанные партийными, советскими и комсомольскими работниками, писателями и журналистами, показывали героизм представителей различных народов региона на фронте, освещали вклад населения республик и областей в общее дело разгрома врага55. Например, широко пропагандировались боевые подвиги пулеметчика чеченца Ханпаши Нурадилова, которому в 1943 г. посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза56. Особое внимание уделялось самоотверженности и героизму, проявленным жителями региона в ходе битвы за Кавказ, патриотическим традициям населявших его народов57.

Однако после депортации части народов Северного Кавказа упоминания о боевых заслугах их представителей на различных фронтах Великой Отечественной войны исчезли из средств массовой информации. К тому же, обращаясь к судьбе отдельных героев и обстоятельствам совершенных ими подвигов, авторы из-за отсутствия необходимой информации, а также по цензурным или пропагандистским соображениям далеко не всегда могли раскрыть все подробности, а в некоторых случаях прямо искажали картину событий, закладывая основы последующей мифологизации истории Великой Отечественной войны.

После войны рассматриваемые вопросы получили отражение в первых диссертационных исследованиях и статьях, посвященных истории отдельных краев, республик, областей, городов, их партийных и комсомольских организаций в военное время. В послевоенное десятилетие вышли также специальные очерки и сборники статей о подвигах жителей Северного Кавказа58. При этом в историографии послевоенного периода по-прежнему почти не упоминался вклад в Победу репрессированных чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев.

Только в период «оттепели» в условиях начавшейся реабилитации стало возможным писать о подвигах представителей депортированных народов на фронте. Д.А. Напсо, С.З. Лайпанов, В.А. Нежинский описывали подвиги жителей Карачаево-Черкесии в годы войны59. Участию чеченцев и ингушей в боевых действиях были посвящены научно-популярные очерки З.К. Джамбулатовой, написанные в основном на материалах печати военных лет, что обусловило определенные неточности60. В частности, характеризуя боевой путь отдельного Чечено-Ингушского кавалерийского дивизиона, автор определила его численность в 1,8 тыс. чеченцев и ингушей, что вызывает обоснованные сомнения современных исследователей61.

Участие в боях жителей Северного Кавказа нашло также отражение в очерках истории отдельных частей и соединений, сформированных или пополнявшихся в данном регионе62. Многочисленные публикации были призваны раскрыть героизм советских солдат и командиров63. Г.П. Иванов, A.A. Тедтоев, В.И. Черный и другие авторы охарактеризовали военно-организаторскую и политическую работу партийных организаций региона64. О жителях региона – участниках войны упоминалось в обобщающих трудах по истории северокавказских автономий, их партийных и комсомольских организаций. Немало внимания исследователи уделяли мобилизации и добровольному уходу на фронт горцев Северного Кавказа, особенно коммунистов и комсомольцев. Мотивы добровольного ухода на фронт, причины массового героизма исследователи объясняли исключительно патриотическими чувствами советских людей, их преданностью советскому строю и своей Родине.

При характеристике данных сюжетов в советских исследованиях этого периода встречалось немало «фигур умолчания». Так, характеризуя призывные мероприятия жителей Чечено-Ингушской АССР в ряды Красной армии, З.М. Аликберов, не называя причин прекращения мобилизации, привел их просьбу в сентябре 1942 г. разрешить ее на добровольной основе65. В результате непонятным выглядело обращение командования Закавказского фронта к Чечено-Ингушской партийной организации с просьбой разрешить повторный добровольный призыв жителей республики.

Существенное значение отводилось установлению общего количества жителей автономных республик и областей, награжденных орденами и медалями СССР, прежде всего удостоенных высшей государственной награды страны – звания Героя Советского Союза. Так, число жителей Карачаево-Черкесии – Героев Советского Союза в работе по истории Северо-Кавказского военного округа определялось в 13 чел.66, в обобщающем труде по истории Карачаево-Черкесии – 14 чел.67, в статье М.А. Боташева – 15 чел.68 В обобщающем труде по истории Адыгеи было указано, что в Адыгее насчитывалось 25 Героев Советского Союза69. В то же время в сборнике «Золотые Звезды Адыгеи» описывались судьбы 41 Героя Советского Союза, а также 14 полных кавалеров ордена Славы70.

Приводимые в различных работах данные свидетельствуют о своеобразной «двойной арифметике» в подсчетах, отражающей стремление максимально учесть всех награжденных лиц, так или иначе связанных с регионом. Например, в автономных областях и республиках в списки героев нередко включались представители титульных этносов, проживавшие или призывавшиеся на фронт за пределами национальных образований. Имена жителей, призванных из одного национально-государственного образования, а после войны проживавших в другом, учитывались в списках, составленных в обоих регионах.

Широкий круг работ был посвящен фронтовым подвигам жителей автономий Северного Кавказа71, особенно Героев Советского Союза и полных кавалеров ордена Славы72. В новых изданиях содержались дополнительные сведения о подвигах, уточнялось количество награжденных, приводились новые имена. Основой указанных работ, как правило, служили боевые донесения и наградные листы, свидетельства очевидцев, а также материалы периодической печати.

В то же время в описание судеб отдельных героев войны порой привносились вымышленные детали, что можно проследить на примере освещения подвига младшего политрука Х.Б. Андрухаева. 8 ноября 1941 г. в оборонительном бою возле украинского села Дьякова после гибели командира, несмотря на ранение, он принял командование стрелковой ротой 733-го стрелкового полка. Прикрывая отход бойцов, подорвал себя и окружавших его врагов гранатой. 27 марта 1942 г. Х.Б. Андрухаеву посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. На следующий день в «Правде» появилась статья, рассказывавшая о подвиге героя73.

Впоследствии в изложении данных событий стали появляться и исчезать дополнительные подробности, которых не было в первоначальном описании. В частности, выяснилось, что на позиции роты Андрухаева наступал отборный батальон немецкой пехоты из дивизии СС «Викинг» при поддержке артиллерийского огня и вражеской авиации – «Юнкерсов»74. В опубликованном после войны очерке говорилось, что «все товарищи Андрухаева погибли»75. В последующих описаниях раненый политрук под угрозой окружения приказывал своим бойцам оставить позицию, а сам оставался прикрывать их отход76.

Встречаются разночтения и при изложении последних слов героя. Согласно наградным материалам, положенным в основу первых описаний, Андрухаев подорвал себя и окружавших его немецких солдат с возгласом: «Возьмите, гады!»77 Однако эта фраза, видимо, показалась недостаточно корректно звучавшей в устах героя, и позже появились другие слова, несколько отличавшиеся от прежних: «Фашисты устремились к окопу на высоте, чтобы взять раненого политрука живым. «Рус, сдавайс!» – орали они, окружая его. Андрухаев поднялся во весь рост, подпустил к себе гитлеровцев и, крикнув в ответ: «Русские не сдаются!» – подорвал врагов и себя последней гранатой»78. Именно это описание использовалось в большинстве работ, рассказывавших о подвиге героя, как наиболее соответствовавшее официальной идеологии. Источник происхождения данной фразы, вопрос о котором неизбежно возникал у многих читателей, связывался с использованием материалов допросов попавшего в плен немецкого офицера79.

В описаниях конца 1970-х – начала 1980-х гг. появился еще один фрагмент, связавший судьбу Х.Б. Андрухаева с Л.И. Брежневым, являвшимся в момент рассматриваемых событий заместителем начальника политуправления Южного фронта: после боя тому «принесли листки в рыжих пятнах крови с обгоревшей фотографией – все, что осталось от партийного билета политрука Хусена Андрухаева. Держа в руках эти листочки, Леонид Ильич сказал стоявшему рядом командиру дивизии:

– На советской земле Хусен был хозяином, и не мог он ответить немцам иначе, как «русские не сдаются…»80.

Дополнительные детали и подробности стали результатом последующей литературной обработки, предпринятой с целью усилить воздействие на читателей совершенного подвига. Враг приобретал в новых описаниях все более опасный и жестокий характер, герой жертвовал собой ради спасения товарищей, бойцы отступали по полученному свыше приказу. Вполне вероятно, что события именно так и происходили, но сам процесс реконструкции представлений о подвиге героя достаточно типичен, позволяя говорить о тенденциях мифологизации образов реальных участников войны. Появление же фрагмента, связанного с Л.И. Брежневым, было прямо продиктовано конъюнктурными обстоятельствами, и после ухода из жизни в 1982 г. генерального секретаря ЦК КПСС он исчез из последующих описаний. Вышесказанное не ставит под сомнение значение подвига Х.Б. Андрухаева, а лишь иллюстрирует особенности формирования стереотипных образов и символов Великой Отечественной войны.

Немало специальных исторических работ и популярных очерков рассказывало о создании и боевом пути частей и соединений, созданных в автономиях Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны. Среди них – 115-я Кабардино-Балкарская кавалерийская дивизия, 114-я Чечено-Ингушская кавалерийская дивизия, другие части и соединения81. Данные работы мало различались в содержательном отношении, авторы описывали боевые действия, рассказывали об оказываемой им помощи населением республик и областей. Неизменно подчеркивалась роль партийных организаций в создании и боевых успехах национальных формирований, которые иногда преувеличивались.

Представляет определенный интерес работа А.П. Артемьева, который впервые провел сравнительно-статистическое исследование участия народов СССР в Великой Отечественной войне. Он сумел выявить дисбаланс в количественных показателях, отражающих вклад различных народов в дело Победы, оставшийся, впрочем, без комментариев с его стороны82. В целом же советские историки стремились доказать наличие «братского боевого союза народов СССР», их помощь и взаимовыручку, уходя от спорных моментов рассматриваемой проблемы83.

В последние два десятилетия вышло немало новых работ об участии горцев Северного Кавказа в Великой Отечественной войне в русле советской историографической традиции84. Авторы стремятся показать духовную силу и самоотверженность, мужество и героизм участников войны, прославляя их подвиги. Широко публикуются и работы о сформированных в автономиях Северного Кавказа воинских частях и соединениях. Многие историки расценивают их создание как проявление патриотизма горцев Северного Кавказа, дружбы и единства народов СССР в совместной защите «социалистического Отечества»85.

Показательны публикации писателя Х.Д. Ошаева, который на протяжении многих лет собирал материал о чеченцах и ингушах, защищавших Брестскую крепость. На основании данных райвоенкоматов, сельсоветов, где имелись военно-учетные столы, свидетельств участников войны, сохранившихся у родственников писем и фотографий, он составил список в 275 выходцев из Чечено-Ингушской АССР, участвовавших в обороне Брестской крепости. Однако в советское время публиковать эти сведения ему не разрешалось, и книга вышла уже после смерти автора86. Х.Д. Ошаев также обратился к участию чеченцев в боевых действиях и на других фронтах. Согласно его подсчетам, всего в Великой Отечественной войне принимало участие 27,5 тыс. чеченцев и ингушей. При этом он сам считал данную цифру неполной87. Современные исследователи считают, что общее количество участников войны – чеченцев и ингушей – составляло до 40 тыс. чел.88

Важными шагами в дальнейшей разработке данного вопроса стала публикация обобщающих работ, рассказывающих о вкладе репрессированных народов, в том числе и северокавказских горцев, в Победу в Великой Отечественной войне. Ценность данных работ заключается именно в том, что в них «под одной обложкой» собраны и опубликованы материалы по истории участия в войне тех народов страны, чьи автономии были ликвидированы, а сами они депортированы89.

Находят свое отражение в современной историографии и негативные последствия мобилизации для хозяйственного развития региона. Исследователи указывают, что перераспределение людских ресурсов в интересах фронта привело к значительному сокращению городского и сельского трудоспособного населения на Северном Кавказе, обострило проблему трудовых ресурсов. В последние годы появились работы, в которых показаны ошибки при проведении мобилизации в северокавказских автономиях, приведены данные о дезертирстве из рядов Красной армии.

В данной связи вызывает несомненный интерес исследование А.Ю. Безугольного, проанализировавшего на основе рассекреченных военных документов вопросы участия народов Кавказа в Великой Отечественной войне в контексте национальной политики Советского государства. В центре внимания исследователя – людские ресурсы региона в начальный период войны. Автор приводит данные о приостановке и отмене призыва представителей всех северокавказских и закавказских народов в 1942–1943 гг., показывает сложности создания, подготовки и боевого пути национальных частей. Проведенный анализ позволил утверждать, что описания героического пути отдельных жителей региона и национальных формирований нередко содержат преувеличения, создавая основу для мифотворчества90.

В то же время ряд северокавказских историков подозревает местные органы власти в намеренных просчетах при проведении мобилизации. В частности, авторы нового обобщающего труда по истории Чечни пишут о том, что «примеров глубокого осознания большинством населения Чечено-Ингушетии своего патриотического долга перед Отечеством в годы войны было немало. Людей, желающих с оружием в руках бороться с фашизмом, в республике было очень много»91. Поэтому они полагают, что «военными органами ЧИ АССР умышленно допускались злостные перегибы при проведении военно-мобилизационной работы», считая, что этим специально закладывались основания для последующих репрессий против народа. В данной связи резкой критике подвергается и расформирование в начале 1942 г. 114-й национальной кавалерийской дивизии92.

Сложившееся почитание северокавказских частей как символа национального вклада в дело борьбы с фашизмом отодвигает на второй план особенности их сложной и неоднозначной истории, в которой, как в зеркале, отражаются повороты национальной политики периода Beликой Отечественной войны. Исследователи не задаются вопросами о том, почему судьба большинства подобных частей была очень короткой, почему первоначальные планы национального военного строительства уже через несколько месяцев после их принятия были резко сокращены, а затем и свернуты. Единственная в современной историографии обобщающая монография В.Е. Иванова, охватывающая историю создания и применения национальных формирований РККА, выполнена на основе традиционных принципов и недостаточной источниковой базе93.

В зарубежной исторической науке участию горцев Северного Кавказа в боевых действиях в годы Великой Отечественной войны не было посвящено специальных исследований. Главной причиной этого являлось отсутствие необходимых источников. Однако немало ценных сведений по истории сражений на Северном Кавказе приводится в работах, посвященных истории 3-го танкового корпуса, 3-й и 13-й танковых, 1-й горно-пехотной, 111-й пехотной дивизий и других воинских соединений Третьего рейха94, битве за Кавказ, и других исследованиях95. Здесь содержится немало ценных наблюдений немецких историков и участников войны о Красной армии в целом и ее соединениях, сформированных на Северном Кавказе. В СССР указанные работы находились в спецхранах и стали доступны специалистам только в последние годы.

При этом на Западе оценки боевых качеств советских войск нередко диаметрально противоположны тем, которые содержатся в отечественных трудах. Успехи частей и соединений вермахта доказываются при помощи сравнений потерь – их и противостоявших им советских частей, данных о количестве красноармейцев, захваченных в плен или добровольно перешедших на сторону противника. Нередко немецкие авторы подчеркивают национальность советских военнопленных, чтобы доказать разобщенность Красной армии по национальному признаку. Однако современные исследователи справедливо указывают на необходимость учитывать при обращении к указанным трудам устойчивую традицию военных всего мира использовать принцип «не жалей врага – пиши больше», то есть завышать потери противника и преуменьшать собственные96.

В целом проблема участия в боевых действиях горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны в советской, постсоветской и зарубежной историографии всегда была сильно политизирована, что обуславливает необходимость ее дальнейшей разработки на основе рассекреченных материалов и новых подходов. Одним из перспективных направлений в изучении рассматриваемой проблемы является осмысление вопросов эмоционально-психологического состояния, повседневной жизни и стратегий выживания на фронте горцев Северного Кавказа, которое может быть достигнуто на основе новой источниковой базы. Сохраняет свое научное и моральное значение установление судьбы всех участников войны – выходцев из данного региона, включая и тех, кто по-прежнему считается без вести пропавшим, и тех, кто находился в немецком плену. Работа в данном направлении требует не только координации усилий региональных исследователей и заинтересованных государственных и общественных организаций, но и установления более тесных контактов с зарубежными архивохранилищами и научными центрами, обладающими соответствующей информацией.

3

Оккупация региона в работах российских и зарубежных историков

Вопросы нацистской оккупации автономий Северного Кавказа долгое время рассматривались в качестве составной части проблемы народного сопротивления захватчикам в регионе. Тем не менее становление исторических знаний позволяет не только говорить о сложившихся подходах в осмыслении данной проблематики, но и выделить ряд наиболее разработанных и в то же время дискуссионных вопросов. Среди них оценка сущности, характера и особенностей немецкой оккупации региона, планы германского руководства и основные направления оккупационной политики, масштаб, причины и формы сопротивления захватчикам и сотрудничества жителей с противником.

Еще в годы войны были изданы первые работы, авторы которых, основываясь на рассказах жителей и личных впечатлениях, описывали чудовищные зверства захватчиков, издевательства над населением, угон жителей на работу в Германию, смелые действия партизан и подпольщиков97. При этом, например, Н. Эмиров доказывал, что «немецкие империалистические хищники» издавна стремились захватить Кавказ, и утверждал, что Гитлер несет народам Кавказа такой же «новый порядок», как и в других временно оккупированных советских областях98. Подготовленные на основе газетных публикаций и рассказов очевидцев подобные работы были призваны мобилизовать советских людей на борьбу с захватчиками, преломляя описываемые события сквозь пропагандистские установки.

Свой вклад в процесс накопления и обобщения фактов по истории оккупации и сопротивления захватчикам на Северном Кавказе внесли исследования первого послевоенного десятилетия. Часто они имели описательный характер, не всегда отличались новизной материала и сделанных выводов. Так, в издании, посвященном 25-летию автономии Адыгеи, освещение событий оккупации области свелось к показу жестокости захватчиков и борьбы против них партизан, ей уделялось менее пяти страниц текста, включая сведения об ущербе, нанесенном хозяйству области. Действиям партизан Адыгеи посвящено почти в три раза больше места, что отражало складывавшиеся приоритеты в изучении проблемы99. Более обстоятельную характеристику оккупации Адыгеи содержала кандидатская диссертация В.М. Глухова. Несмотря на то что общие выводы автора звучали в духе пропагандистских штампов своего времени, он впервые охарактеризовал органы управления оккупированной Адыгеи и их деятельность, экономические меры оккупантов, реакцию населения. Ввод в научный оборот широкого круга данных и постановка целого ряда вопросов позволяют считать его работу существенным шагом вперед в изучении данной проблемы. В частности, достаточно редкое для советской историографии использование материалов издававшейся в период оккупации газеты «Майкопская жизнь» позволило автору более полно раскрыть различные мероприятия оккупационной администрации.

Работы других авторов менее информативны, а по своим выводам близки диссертации В.М. Глухова. Так, мрачный образ немецкой оккупации Черкесии нарисован в статье З.К. Карданова: «Все то, что было создано трудящимися Черкесии за годы советской власти под руководством Коммунистической партии, теперь подвергалось варварскому уничтожению и разграблению гитлеровцами. Начались черные дни фашистской оккупации: аресты, насилия, неслыханный грабеж, вывоз ценного имущества в Германию»100. Вследствие депортации части северокавказских народов в литературе послевоенного десятилетия не упоминалось о событиях оккупации их автономий. Большинство исследователей послевоенного времени не касались и вопросов сотрудничества советских граждан с захватчиками, а единичные упоминания о коллаборационистах имели сугубо негативный характер, они оценивались как «отбросы советского общества», «самые презренные люди, человеческое отребье, воры и растратчики, бывшие кулаки»101. Указанные положения на долгое время определили изучение рассматриваемой проблемы в советской историографии.

Исследование оккупации советских территорий было продолжено в отечественной историографии в период «оттепели» и последующие годы. В общих и специальных трудах советские исследователи раскрыли жестокие репрессии захватчиков, экономическое ограбление советских территорий, бесправие населения. Обобщающую характеристику оккупационного режима на Северном Кавказе дал Х.-М. Ибрагимбейли, вскрывший его идейные истоки и причины краха102. Он связал немецкие планы в отношении Кавказа с проектами дальнейшего продвижения Германии на Ближний и Средний Восток, раскрыл роль корпуса особого назначения «Ф», который германское руководство рассчитывало использовать в качестве ударной силы для организации национально-освободительной борьбы в английских колониях103. В работах А.-М. Бабаева получили дальнейшую разработку планы Германии в отношении Кавказа. Исследователь рассмотрел немецкие военные планы, показал экономическую значимость захвата территории региона, особенно его нефтяных источников104.

Тема оккупации разрабатывалась и на материалах отдельных автономий, обычно в связи с освещением деятельности региональных партийных организаций в годы войны и их роли в организации народного сопротивления захватчикам105. Однако здесь отсутствовал анализ структуры оккупационной администрации в регионе, содержался минимум информации о различных направлениях ее деятельности, отмечались лишь жестокость захватчиков, их попытки сыграть на противоречиях между кавказскими народами.

Анализ политики захватчиков позволил ряду историков прийти к выводу о «кавказском эксперименте» Третьего рейха, выражавшемся в «особом» отношении оккупантов к горцам и казакам. При этом советские историки сходились в том, что отличия оккупационного режима на Северном Кавказе заключались только в пропагандистских мероприятиях противника, а его сущность не менялась. Захватчики проводили «ту же жестокую политику, что и в других оккупированных районах», однако вначале «прибегли к тактике заигрывания с местным населением, стремясь найти в его лице опору»106.

Первой крупной обобщающей работой о партизанском движении на Северном Кавказе стала кандидатская диссертация В.И. Сивкова, написанная на основе документов региональных архивов107. Он рассмотрел процесс подготовки партизанских отрядов, предложил свою периодизацию развития партизанского движения на Северном Кавказе, подчеркнул тенденцию к централизации в его становлении. В.И. Сивков вскрыл недостатки в организации партизанских формирований, в боевой и специальной подготовке значительной части партизан108. Одной из основных причин тяжелых потерь среди подпольщиков он назвал недостаток опытных кадров, в чем увидел результаты репрессий 1930-х гг.109

В 1960—1980-х гг. к вопросам развития народного сопротивления обращались и другие исследователи110. Но в работах данного периода были недостаточно изучены сильные и слабые стороны в организации и управлении партизанским движением. Не была раскрыта и роль органов НКВД в развитии партизанского движения в регионе. Это объясняется не только тем, что многие документы были засекречены, но и господством идеологических догм. Основой многих партизанских отрядов в регионе являлись истребительные батальоны, создававшиеся под контролем органов НКВД. Однако признание того, что первоначально партизанское движение формировалось органами НКВД, могло быть классифицировано в советской исторической науке только как «злобные измышления» и «фальсификация» истории народной борьбы и природы советского строя в целом.

Вопросы о сотрудничестве жителей региона с противником в советской историографии второй половины 1950-х – конца 1980-х гг. не разрабатывались. Лишь в отдельных работах упоминалось о судьбе солдат восточных легионов и других коллаборационистских частей, приводились отрывочные сведения о составе, участии в боевых действиях этих частей. Подчеркивался вынужденный характер сотрудничества солдат восточных легионов с немцами, констатировалась невысокая боеспособность данных частей. Главное значение придавалось переходу легионеров на сторону РККА, успешной работе подпольных организаций111.

Современный этап в изучении проблем оккупации Северного Кавказа характеризует появление новых исследовательских возможностей у историков. Введение в научный оборот целого комплекса новых источников не позволяет игнорировать рассматриваемую тему, вопросы оккупации получили в последние годы отражение в новых обобщающих работах, посвященных истории региона и отдельных северокавказских автономий в годы Великой Отечественной войны, хотя их интерпретация при этом может различаться. В данной связи скорее вызывающим недоумение исключением, чем правилом, выглядит отсутствие соответствующих сюжетов в ряде обобщающих трудов, вышедших в последние годы112.

В разработке рассматриваемой проблемы существенную роль сыграл ряд диссертационных исследований, содержащих комплексный анализ событий оккупации Северного Кавказа113. В них подробно рассматриваются планы Германии в отношении региона, структура и деятельность оккупационной администрации, ее социально-экономическая, национальная и культурная политика, а также вопросы сопротивления захватчикам, действия партизанских отрядов и подпольных групп.

Первой из таких работ стала защищенная в 1992 г. кандидатская диссертация ставропольской исследовательницы З.В. Бочкаревой. Она предложила иную, чем прежде, нетрадиционную оценку «кавказского эксперимента» Третьего рейха, выведя модернизацию нацистами оккупационной политики в рассматриваемом регионе за рамки сугубо пропагандистских мероприятий. Рассмотрев административные преобразования и различные направления политики оккупантов на Северном Кавказе, она пришла к выводу о том, что здесь была предпринята не просто «коррекция прежнего нацизма», а попытка создания «неоколониального варианта национал-социализма для Кавказа». Согласно З.В. Бочкаревой, тотальный геноцид нацистов на Северном Кавказе эволюционировал к геноциду выборочному, дискретному, а экономическая политика – от «примитивного ограбления новых территорий к попыткам создания экономических очагов цивилизации на «диком Востоке» по европейским образцам»114.

Напротив, Е.М. Малышева утверждает: «Результаты неудавшегося «эксперимента» доказывают необоснованность утверждений об «упущенных возможностях» фашистской оккупационной политики»115. Провал оккупационной политики на Северном Кавказе она объясняет в соответствии с историографической традицией: «Оказавшиеся на временно оккупированной территории трудящиеся Северного Кавказа остались в своем абсолютном большинстве верными идеалам социализма, советскому государственному и общественному строю»116.

Серьезным обобщающим исследованием проблем оккупации региона стала монография С.И. Линца. Он раскрыл осуществление оккупантами различных мероприятий социально-экономического характера, «способствовавших поддержанию уровня жизни местных жителей на приемлемом даже в условиях войны уровне»117. Среди них – проведение аграрной, налоговой и финансовой реформ, новшества в торговле и религиозной жизни. Историк, опираясь на новые документы, привел многочисленные факты того, что оккупанты старались оказать поддержку развитию здравоохранения и образования, занимались трудоустройством безработного населения. Все это позволило ему сделать выводы об эволюции прежних нацистских планов.

В то же время ряд авторов сохраняют приверженность прежним подходам и трактовкам в освещении оккупации, сводя ее характеристику к описанию насилия захватчиков, масштабов ущерба, нанесенного экономике региона, народного сопротивления оккупационной политике118. Наличие различных подходов является важной отличительной чертой современного этапа в развитии историографии проблемы.

Большинство современных исследователей истории народного сопротивления в регионе, пересматривая отдельные положения и раскрывая «белые пятна» данной проблемы, следуют старой традиции в ее изучении. Считается, что основная часть советского населения поддерживала партизан и подпольщиков, что и обеспечило успех народной борьбы в тылу противника. В ряде работ освещение проблемы народного сопротивления по-прежнему сводится к показу героических подвигов его представителей. В то же время в региональной историографии отмечается необходимость «очищения от мифологизации и приукрашивания партизанского движения»119. Переосмысление проблемы выражается в переоценке итогов развития народного сопротивления, выявлении особенностей борьбы партизан и подпольщиков, их социального и национального состава, трудностей взаимодействия с частями Красной армии120. В историографии находит отражение ранее замалчивавшаяся роль сотрудников НКВД в партизанском движении, вскрыты факты трусости и предательства в рядах участников народного сопротивления, трагедия ряда отрядов.

В данной связи необходимо отметить исследования К.-М. Алиева, A.C. Линца, Г.В. Марченко, выполненные на материалах Ставрополья и Карачаево-Черкесии, а также работу С.И. Линца, обобщающую данные по всему Северному Кавказу121. Они содержат внимательный анализ трудностей и неудач в развитии народного сопротивления в регионе, вскрывают причины его провала, связанные как с природно-климатическими особенностями, так и с действиями краевого руководства, неудачи в подготовке и тактике и другие факторы. Переоценке подвергаются вопросы взаимоотношений между партизанами и населением. Эти выводы принципиально расходятся с прежними положениями советской историографии. В то же время исследователи подчеркивают, что участники сопротивления внесли свой вклад в дело Победы, сделав все, что от них зависело в тех нелегких условиях.

В последнее время в отечественной историографии активно разрабатывается проблема коллаборационизма, в том числе и на материалах Северного Кавказа122. Наиболее полно к настоящему времени раскрыты вопросы военно-политического коллаборационизма как наиболее активной формы сотрудничества советских граждан с противником. Ряд исследователей рассматривает создание и судьбу восточных легионов и других частей и соединений вермахта, полиции и СС, в составе которых служили и горцы Северного Кавказа123. Вызывает определенный интерес диссертационное исследование А.В. Казакова, посвященное деятельности органов безопасности Кабардино-Балкарии по противодействию антисоветской эмиграции, но вводящее неизвестные данные из фондов архивов ФСБ и о борьбе «с гитлеровскими пособниками из числа северокавказцев»124.

Крупных специальных исследований, посвященных сотрудничеству советских граждан с противником на Северном Кавказе, по-прежнему немного, а те, что есть, нередко носят компилятивный характер, порой отличаются неточностями. Так, автор обобщающей работы по данной проблеме Е.И. Журавлев считает, что военными коллаборационистами на Юге России стали до 30 тыс. северокавказцев125. Эта цифра не вызывает возражений: еще эмигрант Р.Г. Трахо утверждал, что на стороне Германии воевало 28 тыс. представителей народов Северного Кавказа, примерно так же определяют их численность и другие исследователи126. С учетом других форм сотрудничества Е.И. Журавлев полагает, что на Юге России насчитывалось до 300 тыс. коллаборационистов. Однако в этом случае механизм его подсчетов совершенно неясен, и как автору удалось установить численность еще 200 тыс. «невоенных» коллаборационистов, остается загадкой, ибо ссылки на источники отсутствуют. Приводимым данным мало соответствует вывод Е.И. Журавлева о том, что большая часть населения «сохраняла веру в социалистические идеалы и доверие к руководству региона и страны»127.

В работах региональных историков приводится немало данных, характеризующих различные формы и проявления коллаборационизма на Северном Кавказе, раскрываются его мотивы, переоценивается деятельность отдельных личностей. Так, ряд современных исследователей иначе оценивают деятельность бывшего командира Дикой дивизии, адыгского князя и генерала Султана Клыч-Гирея. По воспоминаниям командира майкопского партизанского отряда «Народные мстители» С.Я. Козлова, этот «бывший царский холуй» призывал адыгов поддержать немцев в борьбе с большевиками и пытался сформировать национальный черкесский легион, но потерпел неудачу128. Это мнение вплоть до недавнего времени разделяли все отечественные исследователи, именовавшие его не иначе как «главарь белогвардейщины», «фашистский холуй», «гитлеровский холоп»129. Считалось, что в течение всей войны он активно сотрудничал с фашистами, а на Северный Кавказ в 1942 г. приехал с целью создать «черкесский легион», что не было выполнено из-за нежелания населения Адыгеи служить захватчикам. Однако в начале 1990-х гг. М.Х. Шебзухов, опираясь на запись воспоминаний адъютанта Клыч-Гирея Л. Хатанова, пришел к выводу о том, что генерал «не призывал адыгов вступать в немецкие части и благодаря ему не было создано ни одного войскового формирования в составе немецких войск из адыгов». Он предположил, что Султан Клыч-Гирей стремился использовать свою поездку в Адыгею, напротив, чтобы «защитить адыгов от фашистов» и разъяснить им кратковременность пребывания оккупантов на Кавказе130. Позже данную точку зрения отстаивал М.Б. Беджанов131.

Карачаевские авторы переоценили деятельность заместителя начальника Ставропольского краевого управления НКВД У.Д. Кочкарова. В советской историографии указывалось, что У.Д. Кочкаров, «будучи начальником разведки Западной группы партизанских отрядов края, сдался в плен, выдал врагу подполье и места расположения партизанских отрядов»132. Напротив, ряд современных исследователей утверждает, что У.Д. Кочкаров был честным коммунистом, незаслуженно пострадавшим от репрессий. К.-М. Алиев считает, что Кочкаров «стал жертвой того режима и тех людей, которым он служил верой и правдой». Отмечая негативные личные качества Кочкарова как «одного из опричников партийной элиты», он отвергает сам факт его причастности к разгрому партизанских отрядов133.

Среди зарубежных исследований оккупации советских территорий ведущее место занимала монография английского историка А. Даллина, который противопоставил официальной нацистской доктрине взгляды генерала Э. Клейста, стремившегося на Кавказе «превратить население в своих друзей». Однако, отметив специфику проводившейся на Северном Кавказе оккупационной политики, он признал «исторически неправдоподобным» описание «господства немцев на Кавказе как идеального, без жестокости и зверств. В некоторых случаях военная необходимость брала верх над интересами населения. Немецкие репрессии за убийство или расхищение армейских запасов были такими же быстрыми и жестокими, как везде»134. А. Даллин подчеркнул, что немецкое командование так и не сумело проводить «гибкую политику» на советских территориях.

Другой английский историк, Д. Рейтлингер, указывал, что и при «либеральной политике оккупантов» возникла бы партизанская война, оккупационный режим был в любом случае обречен135. В то же время он считает, что «если сравнить с мрачной историей рейхскомиссариатов, германская оккупация территорий на севере Кавказа была, вероятно, настолько гуманной, насколько можно было ожидать от армии, целиком живущей за счет оккупированной страны. Если бы не ужасные акции тайной полиции, которые не дали почти никакого результата, история могла бы сделать честь германским офицерам военной администрации, которые за те немного месяцев, что они пробыли на Северном Кавказе, ухитрились не злоупотребить гостеприимством»136.

Находившийся в СССР в течение всей войны английский журналист А. Верт в 1964 г. выпустил книгу, вскоре переведенную на многие языки, включая и русский. Он оценил в ней «заигрывание немцев с мусульманами на Кавказе» как «часть сумасбродных планов Гитлера», направленных на втягивание в войну Турции и вовлечение в орбиту Германии всего Среднего Востока. Тем не менее он полагал, что Гитлер «крайне скептически» относился к программе Розенберга137.

В послевоенной западногерманской историографии широкое распространение получила теория «незапятнанности» вермахта. Ее сторонники считали, что репрессии против мирного советского населения совершали исключительно части и подразделения СС, а военнослужащие вермахта даже не знали о них138. Напротив, историк из ГДР Н. Мюллер в своей монографии привел немало сведений о том, что вермахт играл самую активную роль в массовом уничтожении советских людей и экономическом ограблении оккупированных областей СССР, а также в реализации политики «выжженной земли» во время своего отступления139.

В 1960-х гг. немецкие историки стали активно обсуждать теорию «упущенного русского шанса», согласно которой подъем сопротивления против захватчиков на оккупированной территории СССР объяснялся их «излишней жестокостью» по отношению к гражданскому населению. Так, Г. Буххейт считал, что масса советского населения «надеялась освободиться от большевизма с помощью немцев». Однако вследствие оккупационной политики тысячи советских граждан «стали убегать в леса»140. В. Хаупт также упрекает германское руководство в том, что оно «упустило возможность при помощи справедливой политики сделать дружественным население оккупированных территорий»141.

Значительное внимание в западной историографии уделялось партизанскому движению на оккупированной советской территории. Е. Хаувелл считал, что существовала прямая взаимосвязь между жестокостью оккупационной политики и размахом партизанского движения142. Итоги послевоенной программы исследования действий советских партизан подводил коллективный труд, созданный под руководством профессора Висконсинского университета Д. Армстронга143. Авторы не имели возможности работать с советскими архивами и использовали только немецкие документы. Тем не менее они отметили ряд специфических черт в развитии партизанского движения на Северном Кавказе, связанных с природными особенностями региона, а также территориальным принципом формирования отрядов на основе истребительных батальонов144.

В целом же зарубежные историки противопоставляли действия партизан и интересы населения, отмечали жестокость первых по отношению не только к противнику, но и к мирным жителям145. Эти выводы вызывали резкую критику советских историков. Особое место в историографии рассматриваемой проблемы принадлежит работам представителей российской эмиграции, написанным в условиях холодной войны. В них показаны факты морального разложения в партизанских отрядах на Северном Кавказе, подчеркнуто отсутствие их связи с народом146. При этом указанные работы порой изобилуют неточностями и ошибками.

Одним из самых крупных исследователей советского коллаборационизма являлся западногерманский военный историк Й. Хоффманн, но его работы носили чрезвычайно идеологизированный характер. В частности, он утверждал, что каждый попавший в плен красноармеец становился «антибольшевиком» и стремился к изменению политической ситуации в СССР147. Специальные исследования Й. Хоффманна раскрывают создание и боевой путь «восточных легионов», в том числе сформированных из выходцев с Кавказа148.

В последнее время обращает на себя внимание сближение позиций российских и зарубежных исследователей, разделяющих идеи социальной истории и исторической антропологии в объяснении поведения советских граждан в период оккупации. Так, итальянский исследователь Дж. Боффа, описывая тяготы жизни советского населения в оккупации, приходит к выводу о том, что «поведение захватчиков в СССР не могло вызвать симпатий у местного населения». Считая, что в СССР «не было недостатка в недовольных и несогласных», Дж. Боффа отмечает попытку оккупантов использовать существовавшие в СССР национальные противоречия, но настоящую причину сотрудничества с оккупантами видит в «элементарном шантаже голодом», а сознательный политический выбор играл в этом незначительную роль. К тому же коллаборационисты подвергались суровому осуждению в своей стране и при случае стремились перейти на сторону Красной армии. Дж. Боффа также отмечает негативную роль этатистских воззрений советского руководства и отсутствие четкой позиции в вопросе о партизанском движении. Анализируя состав партизанских отрядов, он приходит к выводу о том, что это движение носило «скорее городской» характер, но поддерживалось и в сельских районах149.

В целом отечественные и зарубежные исследователи на основе разнообразных источников раскрыли сущность и специфику оккупационного режима, основные направления оккупационной политики и различные формы коллаборационизма, роль партийных организаций в сопротивлении и его особенности в регионе. Дальнейшие перспективы в изучении данной темы связаны с расширением круга источников, причем не только за счет введения в научный оборот новых, однотипных по своему виду и содержанию документов. Необходимо привлечение других источников, которые ранее почти не использовались при изучении данной проблемы, например фольклора и рассказов очевидцев, а также дальнейшее углубление их анализа, расширение круга рассматриваемых вопросов. Речь должна идти не просто об отказе от устаревших положений, но и о качественном переосмыслении имеющегося в распоряжении исследователей материала.

Так, в отечественной историографии достаточно полно решен вопрос о структуре оккупационной администрации. Однако сам механизм принятия решений и их реализации на оккупированной территории, конкретные взаимоотношения, складывавшиеся между населением, оккупантами, местной властью, партизанами, нуждается в дальнейшем обсуждении. Дальнейшего переосмысления требуют и социально-психологические аспекты оккупации. В советской историографии уделялось недостаточно внимания психологическим аспектам эскалации насилия на оккупированной территории. Размах жестокости и насилия рассматривался лишь в доказательство «человеконенавистнического характера оккупационного режима». Действительно, террор являлся важным средством реализации нацистских планов тотального переустройства мира. Однако репрессии нередко противоречили конкретным задачам оккупантов, прежде всего экономического и пропагандистского характера. При этом постоянное зрелище систематических казней не могло не причинять психологических травм тысячам и миллионам мирных людей, особенно женщинам и детям. Посттравматический синдром должен был сказываться на протяжении многих последующих лет, влияя как на личную жизнь отдельных людей, так и на судьбу региона и страны в целом.

Немало своеобразных исследовательских «лакун» остается и в изучении вопросов коллаборационизма. Недостаточно раскрыты вопросы взаимоотношений коллаборационистов с остальным советским населением, упрощенно трактовавшиеся в советской историографии. Между тем материалы опросов очевидцев немецкой оккупации свидетельствуют о том, что полного единодушия среди жителей и в этом вопросе не было. Часть респондентов до сих пор негативно относится к коллаборационистам как к предателям и изменникам Родины, которым даже через десятки лет нет прощения. Более того, негативные эмоции по отношению к ним порой выступают резче и сильнее, чем к солдатам вермахта. Другие жители оккупированной территории придерживаются дифференцированного подхода, относясь к каждому конкретному старосте или полицейскому в зависимости от того, как они сами себя вели по отношению к населению.

По-прежнему мало изучены последствия оккупации. Еще в годы войны был выявлен и описан материальный ущерб, однако вопросы о том, какой след оставила оккупация в жизни самих людей, находившихся на захваченной территории, практически не ставились в историографии. Между тем оккупация сыграла свою роль в формировании определенных стереотипов. Особую враждебность приобрел образ немца, на долгие годы оставшегося «врагом», «оккупантом», «захватчиком». Не случайно, что и через десятилетия после войны многие жители выступают против установления памятников в России павшим немецким солдатам.

Перспективным представляется выход исследований на микроисторический уровень, предполагающий обращение не только к судьбе отдельных населенных пунктов, городов и районов, но и отдельных личностей в период оккупации. Тем самым он позволяет понять, какую роль сыграла оккупация в судьбе конкретного человека, перенести центр внимания историков с вопросов государственного масштаба на проблемы жизни и мироощущения отдельного человека и общества в целом, прийти к новому пониманию сущности процессов, происходивших на оккупированной территории, сквозь призму разнообразных человеческих судеб.

4. Изучение депортации некоторых народов региона в годы войны

Депортации некоторых народов Северного Кавказа во время Великой Отечественной войны в последнее время вызывают повышенный интерес со стороны различных исследователей. Это обосновано не только общей ситуацией в современной исторической и этнополитической науке, способствующей активному переосмыслению прежних положений, но и злободневностью политических процессов, происходивших в регионе в 1990—2000-х гг., возникновение которых многие авторы связывают с событиями военного времени.

Во время войны и в первые послевоенные годы в советской историографии почти ничего не говорилось о депортациях. Вместо этого широко пропагандировались идеи нерушимой дружбы народов СССР, «замечательные успехи ленинско-сталинской национальной политики» на Северном Кавказе150. После войны из открытых фондов библиотек вообще исчезли все книги о судьбе сосланных северокавказских народов и их вкладе в Победу в Великой Отечественной войне. В соответствии с требованиями цензуры в спецхран были переведены не только сами книги, но и каталоги, содержавшие сведения о публикациях, посвященных чечено-ингушской, карачаевской и балкарской автономиям151. Лишь в отдельных исследованиях, вышедших уже после смерти И.В. Сталина, встречаются редкие упоминания о том, что и среди кавказских народностей нашлись люди, «которые в 1942 г. изменили союзу с великим русским народом»: чеченцы, ингуши, балкарцы, карачаевцы, калмыки и другие народы152.

Только начавшаяся после XX съезда КПСС критика «культа личности» вызвала существенные изменения в развитии историографии депортации народов региона. Вслед за Н.С. Хрущевым советские историки стали противопоставлять ленинский и сталинский подходы в национальной политике СССР. Принудительные переселения советских народов оценивались как нарушения «социалистической законности» и «ленинской национальной политики», а их причины связывались лично с И.В. Сталиным и, особенно, с Л.П. Берией. Данный подход получил отражение в 6-томном фундаментальном труде по истории Великой Отечественной войны. При этом в тексте допущена ошибка (опечатка?), особенно поразительная на фоне общего солидного уровня данного издания: в списке репрессированных народов вместе с карачаевцами указаны… черкесы153.

Указанные подходы проявились и в региональной историографии периода «оттепели». О судьбе чеченцев и ингушей в годы войны говорилось в работе В.И. Филькина154. Д.А. Напсо, не упоминая о депортации карачаевцев и ликвидации их автономии в годы войны, отметил сам факт ее восстановления как результат ликвидации «последствий культа личности Сталина»155.

Позже тема депортации снова стала считаться «непопулярной» в советской историографии. Специальных исследований на данную тему в 1960—1980-х гг. вышло немного. Так, Х.И. Хутуев отметил, что «упразднение национальной автономии и выселение балкарского народа шло вразрез с основами Конституции СССР, приводило к прямому отступлению от ее норм и положений, к грубейшему нарушению социалистической законности»156.

В кандидатской диссертации Ч.С. Кулаева впервые специально рассматривалась депортация карачаевцев. В соответствии со сложившимися к этому времени в советской историографии подходами он писал, что «в условиях культа личности к карачаевскому народу были допущены произвол и насилие». Автор возложил персональную ответственность за депортацию на Л.П. Берию, обвинив его в сознательном стремлении «посеять национальную рознь и подорвать дружбу народов СССР», создании «обстановки недоверия и подозрительности к отдельным народам». В свою очередь, начало реабилитации карачаевцев Ч.С. Кулаев связал с «разоблачением» Л.П. Берии, после чего «раскрылись факты грубейших нарушений социалистической законности»157. При этом исследователь не отрицал, что «среди карачаевцев, как и у других народов нашей страны, имели место случаи дезертирства, проявления трусости и другие нежелательные явления». Однако он полагал, что не эти «единичные факты характеризуют карачаевский народ», напротив, «большой фактический материал говорит о бесстрашии и героизме карачаевцев, о патриотизме и самопожертвовании во имя победы над врагом»158.

Депортациям не было посвящено специальных разделов или статей в новых фундаментальных трудах и справочных изданиях по истории советского общества, Второй мировой и Великой Отечественной войн, а в обобщающих региональных работах, как правило, приводилась достаточно краткая информация. Так, в обобщающей работе по истории Кабардино-Балкарской АССР указывалось на «несправедливость», допущенную в отношении балкарцев «в условиях культа личности» и выразившуюся в отмене их автономии и переселении в восточные районы страны. В то же время эта «несправедливость» не могла рассматриваться как основание для сомнений в правоте советского общественного строя. Поэтому, несмотря ни на что, «балкарцы показали высокое чувство патриотизма. Они активно включились в трудовую жизнь. Подавляющее большинство их работало честно и добросовестно»159.

В очерках истории Чечено-Ингушской АССР говорилось: «В 1944 г. в результате некоторых нарушений ленинских принципов национально-государственного строительства и социалистической законности Чечено-Ингушская АССР была ликвидирована. XX съезд КПСС устранил эти нарушения». В другой главе сообщалось о восстановлении Чечено-Ингушской АССР 9 января 1957 г., огромной работе по трудоустройству возвращавшегося населения и оказанию ему различных форм помощи160.

Наиболее полные сведения приводились в очерках по истории Карачаево-Черкесской автономной области, но материал в них также интерпретировался в соответствии с идеологическими требованиями эпохи. Ликвидация автономии Карачая в 1943 г. рассматривалась как «нарушение национальной политики», но «никакие извращения не могли изменить природы социалистического строя, поколебать социально-экономическую основу нашей страны, разрушить дружбу народов». Приводились многочисленные примеры трудового героизма карачаевцев 1943–1945 гг. «на новых местах жительства»161. Восстановление автономии карачаевцев рассматривалось как результат выполнения решений XX съезда КПСС, отмечались проявления дружбы народов при их возвращении162.

Вопросы депортации обсуждались и на областной научно-практической конференции в Карачаево-Черкесии в 1977 г. Ее участники отметили, что карачаевцы были необоснованно обвинены и несправедливо выселены в восточные районы страны, «ибо нельзя отождествлять народ с кучкой предателей, изменников, пособников гитлеровцев». После устранения извращений «ленинской национальной политики» карачаевцев реабилитировали и вернули, заслуга в этом приписывалась партии163.

В отличие от советских историков зарубежные историки и эмигранты подчеркивали трагизм судеб горцев Северного Кавказа. Пожалуй, наиболее четко данный подход сформулировал А.Г. Авторханов, охарактеризовавший СССР как своеобразную «империю зла»164. В качестве самого страшного государственного преступления рассматривались массовые депортации народов в СССР, которые А. Г. Авторханов назвал «практикой геноцида гитлеровского типа, когда целый народ, включая стариков, женщин, детей, только по одному расовому признаку объявлялся «вражеским народом»165. При этом Авторханов, сам перешедший на сторону вермахта в 1942 г. с предложением союза на условиях будущей независимости Чечни, в своих работах отвергал любые обвинения в сотрудничестве народов Северного Кавказа с оккупантами, как и «разговоры о создании банд» на территории региона: «Они «появились» в результате фальсификаций, придуманных Берией, Сталиным и их местными прихлебателями». Причины депортаций он связал с сущностью и характером советского строя, цели которого могли быть реализованы только путем принесения в жертву собственных народов, а ключ к выселению увидел в национально-освободительной борьбе горцев, которые вели «перманентную партизанскую войну в горах Кавказа» против имперской политики России, начиная с Кавказской войны166.

В 1960 г. в США вышла книга Р. Конквеста, посвященная депортациям советских народов. Он рассматривал их как продолжение колониальной политики царской России. Возможности автора, как и других зарубежных исследователей проблемы, крайне ограничивали имевшиеся в его распоряжении немногочисленные источники. Тем не менее он фактически первым предложил обобщающий очерк хода депортаций, оценил их численность, разработал карту этнических репрессий в СССР167.

В 1978 г. за рубежом вышла книга А.М. Некрича, работать над которой он начал в первой половине 1970-х гг., еще до эмиграции из СССР168. Он также подверг критике действия советского руководства, рассматривая депортации как репрессивные меры в отношении отдельных народов СССР.

Вплоть до недавнего времени эмигрантская и зарубежная историография развивалась совершенно обособленно от советской исторической науки. Более того, по мнению С.У. Алиевой, эта историография сыграла негативную роль в положении самих репрессированных народов, «подтверждая и усиливая огульные сталинские обвинения этих этносов в антисоветских настроениях и действиях»169.

Под влиянием кардинальных перемен в жизни страны на рубеже 1980—1990-х гг. появились новые, порой противоположные прежним оценки советской национальной политики и депортаций народов СССР. Первые публикации, особенно в средствах массовой информации, нередко повторяли сформулированные западными авторами и эмигрантами обвинения коммунистического режима в совершении преступлений против советских народов, массовых депортаций, ликвидации их национальной государственности и разрушении исконной среды обитания. Лишь постепенно в отечественной науке стали складываться новые подходы к проблемам истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны, во многом связанные с введением в научный оборот широкого круга новых источников.

Изменение самого статуса рассматриваемой проблемы выразилось в проведении специальных научных форумов – международных, всероссийских и региональных конференций, посвященных репрессиям против советских народов. Они состоялись в Элисте (1992, 1993, 2003), Карачаевске (1993, 2003), Нальчике (1994), Грозном (2006), а также международная конференция в Элисте (2003), опубликованные материалы которых стали немаловажными историографическими фактами в разработке рассматриваемой проблемы170.

Существенное значение имеют работы Н.Ф. Бугая171. Он не только плодотворно изучает проблему депортаций на протяжении двух десятилетий, но и подготовил целый ряд специалистов, защитивших под его руководством или при его непосредственном участии кандидатские и докторские диссертации, а также опубликовавших широкий круг работ, книг и статей по различным вопросам истории депортации советских народов и их последствиям. Среди других современных российских исследователей проблемы необходимо также выделить В.Н. Земскова172 и П.М. Поляна173.

Вопросы государственной национальной политики в регионе в данный сложный период истории, депортации северокавказских народов анализировали И.В. Алферова174, А.М. Гонов175, A.C. Хунагов176. Депортации карачаевцев и балкарцев посвящены труды А.-Х.У. и P.M. Кущетеровых, К. Чомаева, Д.В. Шабаева, О.О. Айшаева, Э.А. Аджиевой и Х.-М.А. Сабанчиева177, чеченцев и ингушей – работы Н.Ф. Бугая, P.C. Агиева и Л.Я. Арапхановой, Мусы М. и Мовсура М. Ибрагимовых178.

Новые исследования позволяют проследить сам порядок проведения депортации, выяснить общее количество выселенных граждан. Большинство современных исследователей расценивают депортации как антигуманные и беззаконные акции, как «произвол сталинского тоталитарного режима». Отдельные авторы говорят о геноциде в отношении репрессированных народов179. В то же время причины депортаций получили разное объяснение в историографии. Формальным поводом для них послужили стандартные обвинения в «предательском» поведении отдельных народов, оказавших массовую поддержку захватчикам в период оккупации региона, создававших бандформирования, нападавшие на советские войска. Однако значительная часть исследователей отвергает данные обвинения и объясняет депортации тремя основными причинами: 1) необходимостью расширения территории Грузии «за счет исконных земель северокавказских народов»; 2) стремлением ряда руководителей региона переложить ответственность за провал партизанского движения на отдельные народы; 3) потребностью Сибири, Средней Азии и Казахстана в дешевой рабочей силе180.

Версию о том, что депортация северокавказских народов имела своей целью «очистить» один из лучших по природно-климатическим условиям регионов для Грузии, из исследователей первым, вероятно, высказал Х.-М. Ибрагимбейли181. Впоследствии она нашла широкое отражение и в работах других авторов182. В качестве одного из аргументов ими приводится почвенная карта Северного Кавказа, изданная в 1942 г. Академией наук СССР, где административный центр Карачая город Микоян-Шахар (ныне – Карачаевск) уже получил грузинское название Клухори, которое он носил в 1943–1957 гг.183 Авторы одной из обобщающих работ по истории карачаевцев и балкарцев, соединяя первые две версии, указывают на то, что в насильственном выселении были заинтересованы сразу несколько группировок – «грузинская» (во главе с «национал-державниками в Кремле»), «ставропольская» (Суслов и его «полководцы») и «кабардинская» («кабардинский национал-большевик Кумехов» – руководитель партийной организации Кабардино-Балкарии в годы войны)184.

Возражая им, другие историки отмечают, что территории выселенных народов передавались не только Грузии, а депортации подвергались и народы, вовсе не граничившие с Грузией. Кроме того, политику на Северном Кавказе «определял далеко не один М.А. Суслов»185. К.-М.И. Алиев указывает на то, что в случае использования первой версии, даже подкрепленной документальным материалом, причины подменяются следствиями. Вопрос об изменении административных границ решался уже после депортации народов, да и передана была Грузии только небольшая часть территории Карачая. Между тем «Сталину ничего не мешало отдать Грузии если не всю область, то хотя бы ее большую часть»186.

Значительная часть авторов видит корни депортации в самой природе советского тоталитарного режима187. По мнению В.А. Тишкова, цель этнических депортаций трудно объяснить какими-либо мотивами, «кроме как безумными геополитическими фантазиями «вождя народов» или его маниакальной подозрительностью». В то же время он указывает на «соображения по использованию рабской силы для осуществления индустриальных проектов».

В.А. Тишков также предполагает стремление властей «упростить этническую мозаику населения страны, которая как бы не укладывалась в схему формирования «социалистических наций» на основе национальных государственных образований»188. Однако само перемещение огромного количества людей на восток страны требовало немалых затрат, что снижало экономическую эффективность подобных мероприятий.

Отдельные авторы связывают депортацию мусульман с внешнеполитическим фактором – угрозой создания из них антисоветского исламского блока под эгидой Турции189. Наиболее полно версию об обусловленности депортации части северокавказских народов, прежде всего балкарцев, внешнеполитическими факторами – подготовкой театра военных действий на юге СССР – представил в своей докторской диссертации Х.-М.А. Сабанчиев190.

Исследователи приводят сведения, подтверждающие, что на Северном Кавказе в годы войны имели место массовые антисоветские выступления и широкое распространение бандитизма. А.М. Гонов связал депортацию части народов Северного Кавказа с общей обстановкой в регионе, приведя факты дезертирства, действий немецких агентов и местных банд. Он назвал депортацию северо-кавказских народов «насильственным (вынужденным) переселением»191. Данным вопросам посвящены специальные разделы в совместной книге Ю.Ю. Клычникова и С.И. Линца, акцентировавшим внимание на «криминогенном и политическом противостоянии части населения Северного Кавказа государственным властям и порядкам Российской империи, Советского Союза, Российской Федерации с XVIII до рубежа XXI в.»192.

Тема бандитизма на Северном Кавказе в годы войны получила развитие и в работах других авторов. Особенно активно данную позицию отстаивает в последние годы И.В. Пыхалов, прямо оправдывающий сталинские репрессии против народов СССР их массовым, по его мнению, переходом на сторону противника, уклонением от воинской службы в РККА, дезертирством и бандитизмом. В частности, он полагает, что в рядах Красной армии погибло и пропало без вести 2,3 тыс. чел. из служивших в ней 10 тыс. чеченцев и ингушей, в то время как оба народа должны были выставить примерно 80 тыс. военнослужащих193. В результате он оценивает сталинские депортации как не только «справедливое», но и «гуманное» в условиях военного времени «возмездие». Однако эти выводы основываются на данных всего нескольких архивных фондов, используемых весьма избирательно, а сам поиск «народов-предателей» представляется некорректным и ненаучным. Во-первых, подобные оценки вообще неуместны по отношению к целым этническим общностям. Во-вторых, среди всех народов СССР были и те, кто участвовал в защите Родины, и те, кто пошел на сотрудничество с противником в столь непростой период истории страны.

Полемика по рассматриваемому вопросу вышла далеко за рамки научной дискуссии. Своих оппонентов И.В. Пыхалов называет «защитниками гитлеровских прислужников»194. В свою очередь, те обвиняют его в разжигании межнациональной розни и продолжении кампании «травли» репрессированных народов. Одна из его статей решением Магасского районного суда Республики Ингушетии от 19 ноября 2009 г. была включена в Федеральный список экстремистских материалов195.

Другие авторы стремятся придерживаться более взвешенного подхода к проблеме. Так, по мнению П.М. Поляна, «несмотря на размах повстанческого движения, статистика ликвидации антисоветских банд на территории Чечено-Ингушетии в 1941–1943 гг. не дает оснований для утверждений о почти поголовном участии чеченцев и ингушей в подобных формированиях»196.

В свою очередь, ряд северокавказских историков утверждают, что документы НКВД СССР, содержащие сведения о бандитизме на Северном Кавказе, были прямо фальсифицированы197. Однако эти выводы также нуждаются в соответствующем источниковедческом анализе, а не простом отрицании указанных документов как вида исторических источников.

О необходимости строгой источниковедческой критики при использовании документов военного времени свидетельствует и дискуссия вокруг событий в высокогорном ауле Хайбах. По утверждению некоторых авторов, будучи не в состоянии обеспечить выселение его жителей в феврале 1944 г., отряд внутренних войск НКВД СССР под командованием комиссара госбезопасности 3-го ранга М.М. Гвишиани сжег от 200 до 700 чел. в колхозной конюшне. В подтверждение этого приводится без ссылок на источник «совершенно секретное письмо» М.М. Гвишиани Л.П. Берии: «Только для ваших глаз. Ввиду нетранспортабельности и в целях неукоснительного выполнения в срок операции «Горы» вынужден был ликвидировать более 700 жителей в местечке Хайбах. Полковник Гвишиани»198.

Между тем П.М. Полян в последней фундаментальной работе, изданной на основе документов Государственного архива Российской Федерации (далее – ГАРФ) в серии «История и сталинизм», отмечает, что «гриф «только для ваших глаз» никогда не использовался в советском секретном делопроизводстве, один из руководителей операции «Чечевица» почему-то называет ее операция «Горы» и не помнит своего воинского звания, аттестуясь «полковником»199. Нельзя не согласиться с П.М. Поляном в том, что необходимо дополнительное изучение рассматриваемой проблемы. Более обоснованными представляются свидетельства об уничтожении мирного населения войсками НКВД в ряде высокогорных аулов, приведенные Н.Ф. Бугаем, А.М. Гоновым и другими исследователями200.

Новую и менее политизированную оценку депортации вайнахов в контексте теории модернизации предложили В.А. и М.Е. Козловы. Ссыпаясь на документы НКВД, они отмечают, что сами «чеченцы и ингуши воспринимали враждебную им политику советского государства прежде всего в категориях этнического конфликта», а сталинскую диктатуру отождествляли с «русскими»201. Однако суть конфликта была гораздо глубже «сиюминутной политической целесообразности» и не может быть сведена к мотивам «справедливого наказания», «вражды-мести» или «ненависти русских к чеченцам». По словам данных авторов, «сплоченный, организованный, живущий по традиционному укладу и достаточно воинственный этнос плохо поддавался автоматизации» и не вписывался в новую социальную структуру. Поэтому «коммунистическое руководство попыталось «переварить» неудобный этнос достаточно отработанным способом»: лишением его статуса, отрывом от корней и удалением от постоянных мест проживания202.

В то же время отмеченная традиция рассматривать депортацию как продолжение «имперской политики России», стремившейся к жестокому подавлению и угнетению подвластных ей народов, подчеркивать «справедливость» двух-, а то и трехвековой борьбы народов Кавказа за свою независимость нашла свое отражение и в профессиональной историографии, от А. Авторханова до современных авторов. Например, Б.Б. Закриев утверждает, что депортации, как и репрессии советской власти 1930—1940-х гг. против народов Северного Кавказа, «не были порождением только сталинской эпохи. Это изуверское изобретение принадлежит Екатерине II и наместнику Кавказа в 1816–1826 гг. А.П. Ермолову»203.

В значительной степени северокавказская историография унаследовала и отмечаемое данными исследователями стремление «наказанных народов» объяснять свой конфликт с властью «в привычных им понятиях персонифицированной «вражды-мести»204. Действительно, главными виновниками депортации многие региональные историки считают И.В. Сталина и, особенно, Л.П. Берию.

Современные авторы также указывают на негативную роль в трагедии карачаевского народа М.А. Суслова, который, как считается, спасая себя, «оказывал посильную поддержку ведомству Берия в сборе фальшивых обвинений и свидетельств преступлений карачаевцев против советской власти»205. Напротив, С.И. Линец указывает, что вплоть до самого выселения «в краевой печати карачаевцы характеризовались как активные и самоотверженные борцы с оккупационным гитлеровским режимом». Эти факты рассматриваются как свидетельства того, что «М. Суслов не являлся одним из инициаторов выселения. Но когда оно готовилось и осуществлялось, краевой партийный руководитель активно содействовал ей, в том числе и по причине собственного самосохранения»206.

Расходятся оценки и в отношении роли руководителей самих автономий в осуществлении депортаций. В частности, критике подвергается секретарь Карачаевского обкома ВКП(б) С.-У.Б. Токаев, «аморально предавший свой народ». По словам одного из современных авторов, «вместо того чтобы убедить руководство страны, что руководство Карачаевской автономии само сумеет решить проблему нескольких десятков предателей-бандитов, еще не сдавшихся советской власти, Токаев С.-У.Б., Лайпанов Х.О. и другие, искусственно преувеличивая массовость сопротивления, требовали ввода значительного количества регулярных сил Красной армии на территорию Карачая». Карачаевским руководителям противопоставляется первый секретарь Дагестанского обкома партии А.Д. Даниялов, который, «рискуя не только своей должностью, но и жизнью», сумел добиться приема у самого И.В. Сталина и «спас народ от насильственной депортации»207.

В этих оценках содержится немало субъективизма, присущего в целом современной историографии: Сталин вряд ли принял бы во внимание мнение местных руководителей при решении данного вопроса, даже если бы оно и прозвучало. Другое дело, что поведение указанных руководителей в этой сложной ситуации хорошо характеризует их самих как политических личностей.

Первую специальную работу, позволяющую оценить демографические последствия депортации народов Северного Кавказа, опубликовал В.И. Котов208. Наиболее подробное исследование демографических потерь депортированных народов СССР содержит монография Д.М. Эдиева. На основе статистических показателей он оценил общие тенденции в демографическом развитии до и после выселения, прямые людские потери вследствие повышенной смертности, а также потери из-за дефицита рождений в период ссылки, раскрыл краткосрочное и долгосрочное влияние депортации на процесс их воспроизводства. Согласно подсчетам Эдиева, «компенсаторные процессы позволили преодолеть примерно половину демографических потерь». Долгосрочные демографические потери населения СССР от депортаций 1920—1950-х гг. «составили около 15 % численности населения депортированных, которая могла бы сложиться в отсутствие депортаций»209.

Исследователи указывают, что в результате выселения некоторые народы оказались перед угрозой полного исчезновения. Изменилась общая структура населения Северного Кавказа, что в совокупности с изменением административно-территориальных границ заложило основы для новых межнациональных конфликтов. Отрицательно сказалась депортация и на развитии экономики региона: из оборота выпадали земельные площади, утрачивались прежние навыки животноводства и земледелия, традиционные ремесла.

В современной историографии немало внимания уделяется дальнейшей судьбе выселенных народов: охарактеризована трудовая деятельность спецпереселенцев в ссылке, которую они вели, несмотря на тяжелые условия жизни, их ограничение в гражданских правах, в возможности соблюдать обычаи, получать образование, возвращаться на прежнее место жительства. Вследствие принудительного переселения произошли резкие изменения в среде обитания и жизненном укладе, питании и материальном обеспечении репрессированных народов, значительно пострадала их культура210. В данной связи вызывает интерес отражение темы депортации в фольклорных произведениях. Так, поэтесса и фольклорист Ф. Байрамукова собрала и опубликовала десятки песен и рассказов, созданных в период пребывания карачаевцев в Средней Азии и Казахстане211. Т. Хаджиева издала сборник фольклорных текстов балкарцев, созданных в годы депортации212. Опыт подобных исследований, безусловно, необходимо продолжать.

В.Г. Шнайдер объясняет «практически безропотное подчинение горцев выселению» страхом, порожденным характером советской социально-политической системы, условиями военного времени, характером горских обществ с сильно выраженными кровнородственными связями, жестокостью войск НКВД, мощной и хорошо организованной акцией, наконец, отсутствием явного сочувствия, сострадания и поддержки со стороны соседей213. Современные исследователи ставят задачи осмысления социокультурных оснований депортации, ее влияния на менталитет репрессированных народов, формирование у них самоощущения «народов-изгоев».

Появились специальные исследования, посвященные реабилитации репрессированных народов Северного Кавказа214. В историографии отмечается половинчатый характер реабилитации конца 1950-х – начала 1960-х гг., в то же время подчеркивается немалая помощь, оказанная репрессированным народам215. Реабилитационные мероприятия 1989—1990-х гг. получили положительную оценку ряда региональных исследователей216. Напротив, В. Муравьев, отметив целесообразность совершенствования и развития законодательной базы реабилитации, выразившейся в принятии специальных нормативно-правовых актов в начале 1990-х гг., указывает на трудности в их реализации, связанные как с общей тяжелой социально-экономической ситуацией, так и с непродуманностью самих актов217. Часть авторов говорит о необходимости не только материальной, политической, но и морально-психологической реабилитации депортированных народов, «что означает разрушение государственными органами» их отрицательных стереотипов «в глазах других народов»218.

Появились и работы, авторы которых пытаются объяснить, почему не были репрессированы другие народы Северного Кавказа. Так, в книге «Земля адыгов», названной «своеобразным «путеводителем» по истории заселения Земли адыгов», а по своему жанру представляющей скорее хрестоматию, целый раздел назван «Адыги и Сталин». Большая его часть в апологетической форме излагает биографию «признанного вождя миллионов». Авторы книги утверждают: «Наряду с прочими, у адыгов есть и свои, сугубо личные причины быть благодарными вождю». Причины этой «особой» благодарности они видят в следующем: «В начале 40-х гг. были репрессированы почти все ближайшие соседи адыгов… Все шло к тому, что следующей жертвой могли стать адыги. Есть факты, свидетельствующие, что в те годы органами НКВД был даже подготовлен проект их выселения. Но И.В. Сталин… запретил даже думать об этом. «БЕЗ АДЫГОВ КАВКАЗ – НЕ КАВКАЗ (выделено в тексте. – Авт.)» — этими словами был остановлен маховик репрессий против адыгов». Авторы считают, что «решение вождя не было случайным. Огромную роль в этом сыграл героизм, проявленный адыгами во время Великой Отечественной войны – на фронте и в партизанских отрядах, а также самоотверженный труд в тылу»219.

Похожий ответ предлагает и М.М. Ибрагимов на вопрос о том, почему не был репрессирован черкесский народ, «представители которого также участвовали в повстанческом движении? Ответ на этот вопрос очевиден: именно в горах Черкесии действовало или базировалось большинство партизанских отрядов и края, и Черкесии, и Карачая»220.

Версии о том, что тот или иной народ должен был подвергнуться депортации (обычно – по «злой воле» Берии) и его спасло личное вмешательство Сталина, который учел его «заслуги» перед Родиной, достаточно давно и широко распространены на Северном Кавказе, представляя собой своеобразные мифологемы массового сознания. Подтвердить или опровергнуть их не представляется возможным уже исходя из того, что истинные планы и намерения И.В. Сталина далеко не всегда отражались в документах. Однако их проникновение на страницы профессиональных исторических сочинений представляет собой новое явление в развитии современной историографии, отражая усиление ее взаимосвязи с этническим историческим сознанием.

В целом обращение к истории депортаций народов Северного Кавказа остается одним из наиболее политизированных вопросов рассматриваемой проблемы. Унаследованная современной историографией от советской исторической науки тенденция обвинять оппонентов в «фальсификации» и «клевете» не позволяет перевести дискуссию в нормальное научное русло, и вместо поиска истины совместными усилиями представителей различных школ и направлений происходит поиск новых «врагов». Подобный взгляд из «окопа», как и стремление использовать историю в собственных политических, а то и экономических интересах, представляется не только неэффективным, но и опасным способом интерпретации прошлого.


Становление историографии истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны представляет собой длительный и целостный процесс выработки исторических знаний. На всем протяжении ее развития на работе исследователей сказывались внешние и внутренние ограничения, но их формы с течением времени менялись. Наиболее жесткую форму внешний контроль имел в военные и в первые послевоенные годы. Позже все большую роль стал играть так называемый «мягкий конформизм», когда историки приспосабливались к официальной линии. В настоящее время формы контроля стали еще более опосредованными, переплетаются с внутренними ограничениями, которые, в свою очередь, складываются вследствие усвоения представлений, присущих определенной эпохе, социальной группе, научной школе, а также под воздействием личных взглядов историков.

В ходе формирования историографии происходило систематическое расширение круга рассматриваемых вопросов, углублялся их анализ. Широко разрабатывались в историографии проблемы общественно-политического и социально-экономического развития региона в годы Великой Отечественной войны. При этом главное место в советской историографии отводилось изучению руководящей роли и различных направлений деятельности партийных организаций автономий Северного Кавказа, проведению военно-мобилизационных и оборонно-массовых мероприятий, переводу экономики на военный лад и трудовым достижениям жителей региона. Немало внимания отводилось и истории комсомольских организаций региона. Лишь в последние годы вышли работы, раскрывающие деятельность других органов власти и общественных организаций. Изучение вопросов массового общественного сознания, национальной политики и межнациональных отношений на Северном Кавказе в советской историографии сводилось к раскрытию тезисов о дружбе, патриотизме и морально-политическом единстве жителей региона. В данной связи рассматривались и различные патриотические инициативы жителей автономных республик и областей.

Значительное количество работ посвящено участию в боевых действиях горцев Северного Кавказа. Исследователи проанализировали создание и боевой путь воинских частей, соединений, добровольческих формирований, созданных на Северном Кавказе. В научный оборот введено немало данных о подвигах на фронте жителей региона, общем количестве призванных на фронт, погибших в боях, умерших от ран, награжденных орденами и медалями. По-прежнему сохраняют свою актуальность задачи изучения особенностей взаимодействия на фронте и в тылу представителей различных народов региона, другие вопросы рассматриваемой проблемы.

Еще один существенный круг вопросов составили проблемы оккупации и народного сопротивления на Северном Кавказе. Советские и современные российские исследователи раскрыли сущность и особенности оккупационного режима, различные направления оккупационной политики на захваченной территории региона, формы народного сопротивления. Историки раскрыли специфику формирования партизанских отрядов, итоги их деятельности, привели многочисленные примеры героизма партизан и подпольщиков. В последнее время приобрела актуальность проблема сотрудничества с противником жителей оккупированной территории Северного Кавказа, в историографии нашли отражение различные проявления коллаборационизма, его мотивы. В современных исследованиях преобладает тенденция к комплексному анализу указанных вопросов, с учетом различных политических, экономических, культурных, социально-психологических факторов, но создание более достоверной картины событий на захваченной территории региона возможно только с привлечением всех возможных источников.

Современные исследователи раскрыли депортации и последующую реабилитацию жителей региона, внесли коррективы в представления о духовной жизни на Северном Кавказе, но эти вопросы нуждаются в дальнейшей проработке. Необходимо продолжить осмысление депортаций и реабилитации не только в контексте советской национально-государственной политики, но и на основе достижений современной этнологии, политологии, культурологии, социальной психологии и других отраслей гуманитарного знания. Неубедительные попытки объяснить депортации «злой волей» Сталина, Берии, Суслова и других советских руководителей, хотя их истинная роль в данных событиях также нуждается в прояснении. Перспективным представляется изучение дальнейших судеб репрессированных народов, влияния депортации на изменение их образа жизни, социальной психологии и мировоззрения. Существенную роль в их реализации могло бы сыграть использование источников личного происхождения, включая запись устных рассказов уже крайне немногочисленных участников и очевидцев рассматриваемых событий.

Осмысление участия горцев Северного Кавказа в Великой Отечественной войне в немалой степени зависит от принципов и методов работы исследователей. Общность положений, отстаиваемых советскими историками, во многом определялась их единой методологией, что ограничивало круг рассматриваемых вопросов несколькими приоритетными направлениями, сужало возможности исследовательского поиска. Отказ от монистического подхода в прочтении прошлого и расширение междисциплинарных связей в последние годы способствуют поиску других познавательных моделей и методик, но их влияние на изучение истории Северного Кавказа военного времени пока невелико. Дальнейшая разработка рассматриваемой проблемы требует и более глубокого осмысления имеющихся в распоряжении исследователей источников и их возможностей.

Часть вторая

Источники по истории горцев Северного Кавказа в 1941–1945 гг

Анализ источниковой базы позволяет судить о возможностях, имеющихся у исследователей истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны. Она формировалась в тесной взаимосвязи с историографией проблемы. С течением времени менялись условия доступа историков к документам и исследовательские приоритеты в их изучении. В настоящее время корпус источников по истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны достаточно обширен и разнообразен. Это гражданские и военные, советские, немецкие и эмигрантские документы официального и личного происхождения. Данную проблему характеризуют законодательные, директивные, делопроизводственные документы, судебно-следственные и статистические материалы, документы общественных организаций, газеты и листовки, воспоминания, дневники, письма и другие источники.

1

Формирование корпуса источников и его современное состояние

Сбор первых материалов по истории Великой Отечественной войны начался практически с первых ее месяцев. Уже 30 августа 1941 г. нарком обороны СССР издал специальный приказ № 0031, предусматривавший сдачу на хранение в отдел архивов Наркомата обороны СССР, эвакуированный в город Бузулук Чкаловской области, архивных дел и материалов, «не имеющих в данное время практического применения, но имеющих историческое значение как материал, характеризующий развитие и боевую деятельность войсковых частей, соединений, учреждений и заведений Красной армии»221.

В январе 1942 г. была создана Комиссия по истории Великой Отечественной войны АН СССР с задачей сбора и публикации материалов о действующих боевых частях, партизанских соединениях, героическом труде советских людей на фронте и в тылу. Сотрудники Комиссии выезжали на фронты и в тыловые районы страны для сбора материалов и записи рассказов очевидцев (в настоящее время материалы Комиссии, включая и документы о развитии партизанского движения на Северном Кавказе, хранятся в Научном архиве Института российской истории РАН). Комиссии по сбору материалов периода Великой Отечественной войны были также созданы при ЦК ВЛКСМ, ВЦСПС, различных наркоматах и ведомствах, союзных республиках, областях и отдельных городах.

Для учета последствий нацистской оккупации части советской территории в ноябре 1942 г. была создана Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (далее – ЧГК). В республиках и областях были созданы местные комиссии, действовавшие в тесном сотрудничестве и под руководством ЧГК. Члены комиссий производили обследование могил и трупов, собирали показания свидетелей и бывших узников немецких тюрем и концлагерей, допрашивали военнопленных, изучали документы, фотоснимки и другие улики преступлений.

На Северном Кавказе первые, достаточно немногочисленные источники стали поступать на хранение в музеи также с началом войны, а освобождение региона от немецкой оккупации в 1943 г. положило начало формированию специальных документальных коллекций по истории Великой Отечественной войны в архивах.

В годы войны были опубликованы первые сборники материалов, посвященные событиям Великой Отечественной войны на Северном Кавказе. Это прежде всего решения советских и партийных органов, тексты выступлений руководителей региона, материалы антифашистских митингов и совещаний222. Тематические публикации рассказывали об ужасах нацистской оккупации, народном сопротивлении захватчикам, героизме жителей Северного Кавказа на фронте и в тылу223. Они имели пропагандистский характер и невысокий уровень археографической обработки.

После войны комиссии и отделы Отечественной войны были упразднены. Ведомственные архивы постепенно упорядочивали и передавали в государственные архивы материалы периода Великой Отечественной войны, однако происходило это достаточно медленно. В 1947 г. в Центральный государственный архив Октябрьской революции и социалистического строительства СССР (в настоящее время – Государственный архив Российской Федерации, далее – ГАРФ) поступили материалы Международного военного трибунала для главных немецких преступников из Министерства юстиции СССР, а в 1951 г. – документы ЧГК. Позже сюда передали документы высших и центральных органов власти и управления СССР и РСФСР, ВЦСПС и другие материалы.

Региональные архивы продолжали пополнять свои фонды документами военных лет по истечении соответствующего срока их хранения органами власти, учреждениями и ведомствами, а также крайне немногочисленными текстами воспоминаний участников войны. Систематически собирали материалы периода Великой Отечественной войны в эти годы и музеи, как центральные, так и местные.

Дальнейшее развитие источниковой базы по истории горцев Северного Кавказа в годы войны оказалось тесно связано с «оттепелью». Уже с 1956 г. расширился доступ исследователей к архивам, а в 1960 г. Главное архивное управление было передано в ведение Совета Министров СССР. В архивах и музеях региона в эти годы стали формироваться специальные фонды, отражающие судьбы депортированных в годы войны народов региона. Так, в 1958 г. на хранение в Государственный архив Карачаево-Черкесской автономной области передали документы Карачаевского исполкома областного Совета депутатов трудящихся, упраздненного в 1943 г. в связи с ликвидацией автономии карачаевского народа. Кроме того, стали создаваться фонды, коллекции материалов и отдельные дела участников войны, включавшие их личные документы, фотографии, воспоминания и дневники.

В конце 1950-х гг. оживилась работа по публикации документов о вкладе в Победу трудящихся республик и областей. Главная роль в публикациях отводилась партийным документам, подчеркивавшим руководящую роль ВКП(б) в годы войны224. Недостатками указанных публикаций оставалось несоблюдение археографических требований к изданию документов225.

Вопросы истории Карачаевской, Черкесской и Адыгейской автономных областей в военное время нашли отражение в сборниках документов о развитии в 1941–1945 гг. Ставропольского и Краснодарского краев, в состав которых они соответственно входили226. В Дагестанской АССР были опубликованы воспоминания жителей республики – участников Великой Отечественной войны227.

Во второй половине 1960—1980-х гг. исследователям стали доступны новые документы ряда учреждений и организаций Северного Кавказа в региональных архивах и музеях в связи с истечением соответствующего ограничительного срока. Широкий характер в эти годы приобрел сбор документов личного происхождения, фронтовых писем, воспоминаний участников войны. Так, в Государственный архив Кабардино-Балкарской АССР в 1965 г. поступил существенный массив документов участников Великой Отечественной войны (воспоминания и письма, боевые характеристики, удостоверения, справки, благодарности командования, красноармейские книжки). В 1972 г. из них была создана специальная «Коллекция документов об участниках Великой Отечественной войны». Оживление интереса к теме войны стимулировало то, что она считалась основой патриотического воспитания советской молодежи.

В середине 1960—1980-х гг. были изданы новые сборники документов и материалов военных лет, включавшие документы по истории Северного Кавказа. Так, в сборниках, посвященных стратегии нацистского руководства в войне против СССР, представлены документы, характеризующие планы наступления вермахта на Кавказ и его отступления228. Вышли сборники документов о развитии Северной Осетии и Кабардино-Балкарии в военные годы229. Событиям Великой Отечественной войны в северокавказских автономиях были посвящены соответствующие разделы в обобщающих документальных сборниках по истории областных комсомольских организаций и других изданиях230. В публикациях рассматриваемого периода представлены в первую очередь советские, партийные и комсомольские документы местных архивов. Очень редко публиковались документы военных архивов, за исключением наградных листов из фондов центральных и местных музеев. Многие документы военных лет оставались засекреченными и практически недоступными исследователям.

В рассматриваемый период было опубликовано немало воспоминаний ветеранов войны, тружеников тыла, реже – партизан231. Неоднократно переиздавались мемуары крупного советского военачальника, дважды Героя Советского Союза генерала И.А. Плиева, командовавшего в 1941–1945 гг. различными кавалерийскими соединениями и конно-механизированной группой, а после войны – войсками Северо-Кавказского военного округа232. Как правило, мемуары ветеранов войны подвергались литературной обработке, придававшей им необходимую идеологическую направленность. Значительно реже публиковались фронтовые письма жителей региона. Первые специальные сборники писем, основанные на материалах архивов и музеев Северного Кавказа, вышли в 1980-х гг., но на подборе текстов для них также сказалась цензура233.

В эти годы повысился научный уровень публикаций, улучшились отбор и систематизация материалов, их источниковедческая и археографическая обработка. В то же время на публикацию документов и материалов свое влияние оказывала идеологическая и политическая конъюнктура. Работа по изданию документов обычно активизировалась в связи с подготовкой к празднованию соответствующих юбилейных дат. Цель многих сборников заключалась не только в стремлении «пополнить советское источниковедение новыми документами», но и «наглядно показать звериный облик фашизма», а вместе с тем напомнить читателю, «какую опасность представляет современный неофашизм – прямой преемник нацистской идеологии»234.

Существенные изменения в развитии источниковой базы по истории горцев Северного Кавказа в годы войны произошли в 1990-х гг. Специфику современной архивной ситуации определяет взаимодействие нескольких факторов, дополняющих, а порой и противоречащих друг другу. Во-первых, это архивные традиции, сложившиеся в советское время и сохраняющиеся, пусть и в модифицированном виде, в общих принципах организации архивной системы, комплектовании фондов, самой архивной культуре. Традиционно в большинстве российских архивов главное место занимают документы, раскрывающие деятельность государства и его структур, а не судьбу человека. В то же время четко проявляется и другая тенденция, обусловленная динамичными процессами последних десятилетий, приводящими к реструктуризации и рассекречиванию архивов, изменениям в порядке правового регулирования их функционирования, созданию новых архивохранилищ и формированию дополнительных фондов и коллекций в уже существующих архивных учреждениях. Следует отметить и общемировые тенденции интеграции и информатизации архивного дела, а также изменение самой роли архивов в социокультурном пространстве. Несмотря на различия в возможностях, российские архивы постепенно втягиваются в данные процессы, пусть и с разными темпами.

В настоящее время материалы и документы по данной теме занимают существенное место в государственных архивном и музейном фондах России. Крупный массив материалов находится в ГАРФ и Российском государственном архиве социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Они хранятся прежде всего в фондах высших и центральных государственных и партийных учреждений – ЦК ВКП(б), ГКО СССР, СНК СССР, Центрального штаба партизанского движения, наркоматов и ведомств, судебно-следственных органов, комсомольских, профсоюзных и других общественных организаций. Вопросы социально-экономического развития автономий Северного Кавказа раскрывает значительный комплекс документов Российского государственного архива экономики (далее – РГАЭ).

Следственные дела на граждан, обвинявшихся в антисоветской и контрреволюционной деятельности, против которых были возбуждены уголовные дела, а также сведения о пребывании в нацистских концлагерях и лагерях военнопленных хранятся в Центральном архиве Федеральной службы безопасности России. Кроме того, в управлениях государственной безопасности по отдельным субъектам Российской Федерации имеются собственные архивы, в которых содержатся сведения о лицах, подвергавшихся репрессиям и наказаниям в данных регионах, в том числе за сотрудничество с противником в годы войны.

В фондах учреждений и деятелей культуры Северного Кавказа в Российском государственном архиве литературы и искусства содержится немало документов, характеризующих их деятельность в 1941–1945 гг. Нечасто используются исследователями рассматриваемой проблемы фонды Российского государственного архива кинофотодокументов. Между тем они содержат уникальные визуальные источники – кино– и фотодокументы, зафиксировавшие события истории Северного Кавказа в 1941–1945 гг., в том числе в период оборонительных боев в регионе и его освобождения от немецкой оккупации, образы участников войны.

Наиболее значительный комплекс документов по истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны хранят региональные архивы: Государственное учреждение «Центральный государственный архив Республики Дагестан» (далее – ГУ ЦГАРД), Государственное учреждение «Национальный архив Республики Адыгея» (далее – ГУ НАР А), Республиканское государственное учреждение «Государственный архив Карачаево-Черкесской Республики» (далее – РГУ ГАКЧР), Управление Центрального государственного архива Архивной службы Кабардино-Балкарской Республики (далее – УЦГА АС КБР), Центральный государственный архив Республики Северной Осетии – Алании (далее – ЦГА РСО-А).

В 1990—2000-х гг. на базе прежних областных и республиканских партийных архивов возникли: Республиканское государственное учреждение «Центр документации общественных движений и партий Карачаево-Черкесской Республики» (далее – РГУ ЦДОДиПКЧР), Управление Центра документации новейшей истории Архивной службы Кабардино-Балкарской Республики (далее – УЦДНИ АС КБР), Центральный государственный архив историко-политических документов Республики Северной Осетии – Алании (далее – ЦГАИПДРСО – А). В Республике Адыгеи фонды бывшего Партийного архива ААО составили специальное Хранилище документации новейшей истории Государственного учреждения «Национальный архив Республики Адыгеи» (далее – ХДНИ ГУ НАР А).

В ходе боевых действий в 1994–1996 гг. погибла подавляющая часть документальных материалов архивов бывшей Чечено-Ингушской АССР. В настоящее время ведется работа по формированию архивного фонда в Чеченской Республике и Республике Ингушетии (здесь собственных архивов ранее не существовало, как не было и самого государственного образования ингушей). В обеих республиках созданы соответствующие органы управления. Архивы уже принимают исследователей. Чтобы вернуть хотя бы часть утраченных документов в ГАРФ, РГАСПИ и других архивах России, ведется выявление и копирование соответствующих материалов. Для этого в обеих республиках приняты специальные целевые программы235.

Вследствие того, что Адыгейская, Карачаевская и Черкесская автономные области входили в состав Краснодарского и Ставропольского краев, многие материалы по их истории в годы Великой Отечественной войны отложились в архивах Кубани и Ставрополья. Это Государственный архив Краснодарского края (далее – ГАКК), Государственный архив Ставропольского края (далее – ГАСК), Государственный архив новейшей истории Ставропольского края (далее – ГАНИСК), Центр документации новейшей истории Краснодарского края (далее – ЦДНИКК). Материалы по истории горцев Северного Кавказа в 1941–1945 гг. также хранятся в архивных отделах городских и районных администраций, а также в различных ведомственных архивах.

В связи с рассекречиванием исследователям впервые оказались доступны многие источники. Среди них документы высших органов власти, включая постановления ГКО СССР и другие материалы, раскрывающие малоизученные аспекты истории региона в годы Великой Отечественной войны. В первой половине 1990-х гг. исследователи получили возможность работать с документами республиканских, областных, городских и районных советов и исполкомов, комитетов ВКП(б) и ВЛКСМ, предприятий и учреждений, включая и те, которые действовали на оккупированной территории региона в 1942–1943 гг., партизанских отрядов и соединений.

В то же время значительная часть документов по-прежнему закрыта для исследователей. Согласно Закону Российской Федерации «О государственной тайне» 1993 г. и другим нормативно-правовым актам, архивные документы могут иметь несколько уровней секретности. При этом данные акты не предусматривают автоматического рассекречивания документов даже по истечении соответствующих сроков (75, 40 и 30 лет), а возможности самих архивных учреждений в рассматриваемом вопросе нередко ограниченны.

В большей степени исследователям доступны документы фондов ведущих федеральных архивов, и, напротив, более строгие ограничения действуют в ряде ведомственных и местных архивохранилищ. Практически недоступен исследователям Архив Президента Российской Федерации (далее – АПРФ). Лишь в незначительной степени введены в научный оборот документы архивов ФСБ. Существенные сложности возникают и при обращении к документам бывших партийных архивов, которые содержат немало конфиденциальной информации. В результате отдельные архивные учреждения вообще прекратили выдачу целого ряда дел военного времени. В качестве одного из наиболее распространенных способов ограничения доступа исследователей к документам в ряде архивов применяется расширительная трактовка понятия тайны личной жизни. На этой основе остаются засекреченными документы о преступлениях, совершенных членами партии, борьбе с хищениями, перестали выдаваться списки лиц, ушедших с оккупантами.

В РГАСПИ выдаче не подлежат документы, которые содержат сведения о коллаборационистах и коллаборационистских формированиях, аморальных явлениях среди партизан (случаях дезертирства, пьянства), фактах их недоброжелательного отношения к местному населению (расстрелах, грабежах), протоколы допросов военнопленных противника. Не выдаются и документы о местах дислокации партизанских баз, а также сведения о количестве партизанских отрядов и участников партизанского движения.

В ЦАМО РФ в читальный зал не выдаются судебно-следственные дела и постановления военных советов фронтов и армий о снятии с военнослужащих судимости, отклоненный наградной материал, документы, содержащие сведения о чрезвычайных происшествиях и аморальных явлениях, нарушениях конвенций о ведении войны, стенограммы допросов военнопленных противника и другие источники. Только в декабре 2005 г. в ЦАМО РФ отменили цензурирование выписок исследователей из предоставленных им рассекреченных материалов и ограничение на вынос рабочих тетрадей с территории архива. Все эти ограничения, безусловно, сужают исследовательские возможности историков, специализирующихся на рассматриваемых проблемах. Следует отметить негативную тенденцию последних лет: повторно засекречиваются или немотивированно перестают выдаваться в читальный зал целые пласты документов, которые были доступны еще в начале 2000-х гг. К таковым относятся политдонесения, документация военных советов фронтов и другие документы.

Необходимым условием организации работы в любом архиве является соответствующий научно-справочный аппарат в виде путеводителей, каталогов и картотек, позволяющих в огромном количестве документов найти необходимые сведения. В большинстве федеральных и региональных архивов, содержащих материалы по истории горцев Северного Кавказа в 1941–1945 гг., имеются путеводители, систематические и именные каталоги. В ряде региональных архивов ведутся специальные каталоги и картотеки. Например, в УЦГА АС КБР имеются каталоги по истории государственных учреждений, фондов личного происхождения, картотеки граждан, расстрелянных в годы Великой Отечественной войны (она включает и сведения о ста с лишним лицах, сотрудничавших с противником), репрессированных, участников войны и другие. Следует отметить, что путеводитель по архивам Кабардино-Балкарской Республики полностью размещен на сайте республиканской архивной службы. Подобная практика используется и рядом федеральных архивов, однако на региональном уровне она, к сожалению, остается пока скорее исключением, чем правилом, хотя, безусловно, позволяет экономить время и исследователей, и архивистов, выполняющих их запросы.

Создание электронных каталогов и указателей к фондам, баз данных, перевод описей в электронный формат остается главным направлением развития и совершенствования архивного научно-справочного аппарата. Внедрение автоматизированных технологий выводит на новый уровень не только предоставление пользователям информации о составе и содержании архивных документов, но и организацию работы с ними в рамках самого архива, а оцифровка и микрофильмирование документов позволяют обеспечить их лучшую сохранность.

Однако в настоящее время далеко не все федеральные и тем более архивы субъектов Российской Федерации располагают системой электронного каталога, даже для внутреннего пользования, еще меньше сделано в сфере оцифровки документов. В ЦАМО РФ и ряде других архивов вообще отсутствуют путеводители, во многих других хранилищах, особенно региональных, их сведения в значительной степени устарели вследствие образования новых фондов, рассекречивания документов. Далеко не всегда соответствуют современным требованиям и аннотации к документам.

Существенные возможности для исследований истории горцев Северного Кавказа во время Великой Отечественной войны предоставляют фонды центральных и местных музеев, содержащие, наряду с артефактами, огромное количество фотографий, постановлений, приказов, распоряжений, донесений, удостоверений, благодарностей, воспоминаний, дневников, писем и других документов как официального, так и личного происхождения. Самые крупные собрания материалов по военной теме содержат Центральный музей Вооруженных сил Российской Федерации и Центральный музей Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. в Москве. Но наиболее значительные собрания источников, характеризующих непосредственно историю горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны, представлены в музеях региона. Специальные экспозиции и документальные фонды по истории Великой Отечественной войны традиционно существуют во всех республиканских музеях – Государственном объединенном музее Кабардино-Балкарской Республики, Дагестанском государственном объединенном историко-архитектурном музее, Ингушском государственном музее краеведения им. Т.Х. Мальсагова, Карачаево-Черкесском государственном историко-краеведческом и природном музее-заповеднике, Национальном музее Республики Адыгеи, Северо-Осетинском государственном объединенном музее истории, архитектуры и литературы, районных и городских краеведческих музеях. Данной теме посвящен и ряд специальных музеев – Малгобекский музей боевой и трудовой славы (Ингушетия), Музей защитников Кавказа в ауле Кумыш (Карачаево-Черкесия), Музей обороны Приэльбрусья в поселке Терскол (Кабардино-Балкария), Историко-мемориальный музей защитников Суарского ущелья в Великой Отечественной войне в селении Майрамадаг, Историко-мемориальный дом-музей дважды Героя Советского Союза генерала армии И.А. Плиева во Владикавказе и мемориальный дом-музей С.Г. и ХД. Мамсуровых в селении Ольгинском (все – Северная Осетия). Постепенно идет восстановление разрушенного в период боевых действий в 1994–1995 гг. Национального музея Чеченской Республики.

Отдельные материалы по данной проблеме представлены в экспозициях и фондах Краснодарского государственного историко-археологического музея-заповедника и Ставропольского государственного историко-культурного и природно-ландшафтного музея-заповедника им. Г.Н. Прозрителева и Г.К. Праве. Трагедии репрессированных народов Северного Кавказа посвящены специальные мемориальные комплексы в Республике Ингушетии, Кабардино-Балкарской Республике, Карачаево-Черкесской Республике, Чеченской Республике.

Ценность хранящихся в музеях материалов возрастает в связи с тем, что рассекречивание в них нередко происходит быстрее, чем в архивах. В то же время описания музейных фондов, как правило, отражают порядок их комплектования, и у исследователей нередко возникают сложности с поиском необходимых документов. В данном отношении выделяется Ставропольский государственный музей-заповедник, в котором описи дел составлены по архивным образцам, что заметно облегчает работу исследователей. Создание электронных каталогов с подробным описанием и аннотированием музейных фондов позволит и в других музеях решить эти задачи.

Среди наиболее крупных документальных публикаций, отражающих различные вопросы истории горцев Северного Кавказа в годы войны, необходимо отметить серии «Русский архив», «Документы советской истории», «Россия. XX век. Документы» и другие. Представленные в этих и других публикациях разнообразные материалы позволяют раскрыть широкий круг сюжетов рассматриваемой проблемы. Публикация региональных документов в начале 1990-х гг. была затруднена прежде всего обстоятельствами материального порядка.

Основная масса документальных публикаций о войне 1990—2000-х гг. носила тематический характер. Вышли новые обобщающие документальные сборники, посвященные истории Карачаевской и Черкесской автономных областей, Кабардино-Балкарской АССР в годы Великой Отечественной войны236. По результатам работы специальной комиссии, созданной Президиумом Верховного Совета Кабардино-Балкарской Республики, вышел сборник, содержащий документы из фондов центральных и местных архивов, а также воспоминания очевидцев, рассказывающие об уничтожении мирных жителей Черекского ущелья в конце 1942 г.237

В Ставрополе изданы специальные сборники документов о битве за Кавказ и периоде немецкой оккупации, в которых представлен ряд документов об истории северокавказских автономий в 1942–1943 гг.238 Документальные сборники, материалы которых характеризуют различные вопросы истории Адыгейской автономной области в период Великой Отечественной войны, вышли в Краснодаре239. История северокавказских автономий в 1941–1945 гг. находит отражение и в других публикациях240.

Наиболее значительное количество документальных публикаций, вышедших в 1990—2000-х гг., посвящено депортациям народов региона. Первые документы по данному вопросу появились в журналах241 и научно-популярных сборниках242. При этом они не всегда соответствовали существующим правилам публикаций: нередко отсутствовали необходимые комментарии, сведения о происхождении и месте хранения документов. К тому же редакторы-составители различных сборников и изданий порой дублировали одни и те же документы, что отчасти объясняется значительным спросом на сведения по данной проблеме. Затем были изданы специальные сборники документов, создающие хорошие возможности для изучения как депортаций в целом243, так и судеб отдельных репрессированных народов – карачаевцев244 и балкарцев245, чеченцев и ингушей246. Материалы, отражающие обстоятельства жизни и труда высланных народов на спецпоселении, содержит один из томов многотомного издания по истории ГУЛАГа247. Крайне немногочисленны документальные публикации, рассказывающие о возвращении репрессированных народов248. Напротив, процессам реабилитации посвящено сразу несколько крупных изданий249. Особенно значительную роль во введении в научный оборот целого комплекса новых источников, включая документы высших органов государственной власти СССР, материалы «особых папок», имевших высшую степень секретности, сыграл Н.Ф. Бугай250. Указанные публикации позволяют раскрыть само проведение депортаций, их масштаб и последствия, а также обустройство спецпереселенцев на новых местах.

Особым документальным изданием стали Книги Памяти, позволяющие установить общее количество и имена не вернувшихся с войны жителей автономий Северного Кавказа251. Списки погибших, к числу которых относили и пропавших без вести, умерших от ран и болезней, составлялись на основе изучения документов и материалов военкоматов, архивов и музеев, отделений Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, советов ветеранов войны и труда, вооруженных сил и правоохранительных органов. В результате было установлено, например, что с войны не вернулось 30 543 чел. в Адыгее252, 21 570 чел. в Карачаево-Черкесии253.

Однако установить точную судьбу многих участников войны оказалось невозможно к моменту издания Книг Памяти, прежде всего из-за отсутствия полной и исчерпывающей информации. Нередко в документах военного времени встречаются ошибки и описки. Наиболее сложно установить имена тех, кто оказался похоронен за пределами России, а также находился в немецком плену. Поэтому составители одной из Книг Памяти справедливо отмечали необходимость продолжения работы над поименными списками погибших: «Это благородное дело нельзя считать законченным, так как половина не вернувшихся с полей земляков до сих пор считается пропавшими без вести»254. Только благодаря инициативе отдельных энтузиастов, привлечению данных родных и близких участников войны удалось добиться более или менее точных данных, опубликовать дополнительные списки погибших и пропавших без вести, внести соответствующие уточнения и изменения.

Помимо подготовки списков имен советских граждан, не вернувшихся с фронтов Великой Отечественной войны, в России и других постсоветских государствах в 1990-х гг. издавались Книги Памяти жертв политических репрессий. В частности, были опубликованы списки 45 797 спецпереселенцев-балкарцев, а также выселенных вместе с ними представителей других национальностей (всего 11481 семья)255. Посемейные справки включали место жительства, фамилию, имя, отчество, указания на родство с главой семьи, национальность, год рождения, местонахождение на момент выселения, состояние на момент реабилитации.

Особые сложности возникли с изданием Книг Памяти в Ингушетии и Чечне, так как еще в годы выселения в Среднюю Азию многие документы, включая данные сельсоветов и военкоматов, были потеряны или уничтожены, а в 1994–1995 гг. погибла значительная часть документального фонда архивов бывшей Чечено-Ингушской АССР. В результате при публикации списков погибших и призванных граждан в Книге Памяти Ингушетии отсутствие необходимых источников не позволило указать места их призыва и службы, воинские звания и награды, а во многих случаях даты рождения и смерти. Общее количество жителей Чечено-Ингушской АССР, ушедших на фронты Великой Отечественной войны, в данной работе определено в 17 413 чел., выселенных из республики и умерших на спецпоселениях в Казахстане и Узбекистане в 1944–1948 гг. – в 144 704 чел.256 Между тем в докладе Л.П. Берии И.В. Сталину в 1944 г. говорилось о выселении всего 91 250 ингушей257.

В 2010 г. издан первый том Книги Памяти Чеченской Республики. В него вошли данные о 25 тыс. жителей Чечено-Ингушской АССР, участвовавших в Великой Отечественной войне, в том числе о 12 тыс. чеченцев и ингушей. В этой работе указаны данные не только погибших, но и всех участников Великой Отечественной войны, приведены сведения о призывниках и добровольцах разных национальностей из бывшей Чечено-Ингушской АССР, а также чеченцах, которые ушли на фронт из других регионов СССР.

Следует особенно отметить создание Обобщенного компьютерного банка данных Министерством обороны Российской Федерации (далее – ОБД Мемориал), содержащего информацию о защитниках Отечества, погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны, а также в послевоенный период. К настоящему времени в ОБД Мемориал введено 13,2 млн цифровых копий документов о безвозвратных потерях периода Великой Отечественной войны из 35 980 архивных дел ЦАМО РФ, ЦВМА МО РФ, РГВА, ГАРФ, региональных архивов, а также 31 660 паспортов воинских захоронений в Российской Федерации и за ее пределами, хранящихся в Военно-мемориальном центре Вооруженных сил Российской Федерации. Основной массив документов – донесения о безвозвратных потерях, а также «похоронки», документы госпиталей и медсанбатов, трофейные карточки советских военнопленных и т. д.258

В последние десятилетия опубликованы новые воспоминания участников войны259, других ее очевидцев260, предлагающие более разнообразные и свободные оценки событий военных лет. Впервые на русском языке изданы мемуары солдат противника – участников битвы за Кавказ261. Они позволяют «увидеть» картину событий истории горцев Северного Кавказа во время Великой Отечественной войны глазами непосредственных участников и очевидцев.

Необходимо отметить и появление ряда специализированных интернет-сайтов и информационных порталов: «Военная литература», «Великая война», «Солдат, ru», «Победа. ги», «История мировых войн» и других262. Наряду с исследованиями на них нередко размещаются комплексы документов, фотографий, карт и других материалов, рассказывающих об истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны. Однако перенос архивного документа в новую, «виртуальную», информационную среду сопровождается изменением форм работы с ним и порождает новые вопросы, например о степени достоверности электронных копий. По мнению специалистов, научный электронный архив должен иметь официальный статус и гарантировать достоверность своих электронных копий, иначе его массивы могут быть использованы только в ознакомительных целях. В случае же предоставления электронному архиву права официальной публикации документов процесс электронного копирования документа и его научное описание могут стать новым и весьма перспективным направлением публикаторской деятельности263.

2

Источники официального происхождения, их виды и возможности

В соответствии со сложившейся традицией исторические источники обычно разделяются на две большие группы: официального и личного происхождения. В свою очередь, официальные документы по истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны можно разделить на несколько больших комплексов в соответствии с их происхождением и содержанием. Первый и самый крупный из них составляют советские источники официального происхождения, включающие гражданскую и военную документацию. Самый значительный массив данных по рассматриваемой проблеме содержит официальная советская гражданская документация, среди которой выделяют законодательные источники, директивную и делопроизводственную документацию государственных, партийных и советских органов, судебно-следственные материалы, документы общественных организаций, статистические источники.

Законодательные источники представлены законами СССР и РСФСР, указами и постановлениями Президиумов Верховных Советов СССР и РСФСР. Основная часть законодательных актов была опубликована непосредственно после их принятия, полные тексты других документов, например указов Президиума Верховного Совета СССР о принудительном выселении народов Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны, опубликованы в последние годы. Не публиковались подготовительные материалы, использование которых позволяет реконструировать сам процесс разработки и принятия данных законодательных актов.

Особенностью советского строя являлось то, что партийные директивы лежали в основе всей деятельности государства, комсомола и других общественных организаций, а решения высших и центральных органов служили базой для разработки нормативно-правовых актов на местах. Поэтому официальные советские документы разделяют на документацию директивно-политического и директивно-исполнительного характера высшего уровня, а также документацию, связанную с непосредственной организацией и обеспечением выполнения директивных документов высшего уровня. Необходимо также учитывать, что в рассматриваемый период действовало немало чрезвычайных органов власти, не всегда соответствовала правовым нормам и практика работы конституционных органов. В результате принятые решения не часто облекались в форму соответствующих нормативно-правовых актов, что создает определенные сложности для исследователей.

В подклассе документации директивно-политического характера высшего уровня выделяются, во-первых, указания и поручения И.В. Сталина на поступившие к нему документы; во-вторых, постановления Политбюро ВКП(б); в-третьих, протоколы заседаний Политбюро, Секретариата, совещаний членов Политбюро, секретарей ЦК ВКП(б) и материалы к ним, записи бесед членов Политбюро и секретарей ЦК. Значительное количество указанных документов, определявших выработку официального советского курса, содержится в фонде ЦК ВКП(б) в РГАСПИ. Однако по доступным в настоящее время исследователям кратким записям постановлений заседаний Политбюро ЦК ВКП(б) невозможно выяснить мнение того или иного партийного руководителя по принимаемому вопросу. Основная масса материалов – подготовленные документы к постановлениям Политбюро ЦК ВКП(б) – находится в закрытом для исследователей АП РФ, малодоступны для историков и стенограммы их заседаний.

Впрочем, даже расширение доступа исследователей ко всему комплексу документов, хранящихся в архивах, не решит всех проблем. Современные исследователи указывают на то, что «наиболее существенные с научной точки зрения документы, способные в какой-то мере раскрыть «кремлевские тайны», давно уничтожены»264. Например, когда материалы архивов И.В. Сталина, В.М. Молотова, Л.М. Кагановича и других советских лидеров поступили в РГАСПИ из АП РФ, выяснилось, что они не содержат принципиально новой информации о деятельности Политбюро ЦК ВКП(б). И.В. Сталин лично комплектовал свой архив и сам решал, какие документы оставить, а какие уничтожить265. Другие члены Политбюро ЦК ВКП(б) также самостоятельно решали, какие свои письма хранить в партийном архиве, а какие оставить у себя.

Самую значительную часть документов директивно-исполнительного характера высшего уровня составляют постановления и распоряжения СНК СССР и СНК РСФСР, бюро СНК РСФСР, союзных и республиканских наркоматов и других ведомств. К этой же группе относятся принятые в годы войны постановления ГКО СССР, которые фактически имели силу законов, приказы и распоряжения Центрального штаба партизанского движения (далее – ЦШПД). Законодательная и директивная документация высшего уровня позволяет представить основные направления советской политики на Северном Кавказе в годы войны. Помимо официальных документов общего характера, определявших развитие автономий Северного Кавказа, высшие и центральные партийные и советские органы приняли немало нормативно-правовых актов, посвященных непосредственно событиям в данном регионе.

Особый интерес представляют материалы «особых папок» И.В. Сталина, В.М. Молотова, Г.М. Маленкова и Н.С. Хрущева. Это документы оперативного делопроизводства Секретариата НКВД СССР, имеющие гриф «секретно» и «совершенно секретно». «Особые папки» формировались на базе материалов переписки высших советских руководителей с руководством НКГБ (МГБ), НКВД (МВД), других наркоматов (министерств) СССР, Прокуратурой СССР и другими ведомствами. Помимо прочей информации, они содержат планы осуществления принудительного переселения разных народов, докладные записки и другие документы о ходе данных операций. В донесениях, подготовленных республиканскими и областными партийными и советскими органами власти, а также спецкомендатурами в местах ссылки, приводились данные о высказывавшихся гражданами мнениях и оценках советской политики военного времени. Несомненную ценность имеют и материалы, отражающие использование труда спецпереселенцев в реализации народнохозяйственных планов. Данные материалы позволяют охарактеризовать сущность проводимой политики насильственных переселений и ее последствия для горцев Северного Кавказа, деятельность различных органов власти и ее оценку населением.

Основной массив документации, связанной с организацией и обеспечением выполнения директивных документов высшего уровня на Северном Кавказе, сосредоточен в архивах региона. По степени значимости выделяются, во-первых, директивные документы региональных партийных органов – постановления пленумов и бюро обкомов, окружкомов, горкомов и райкомов ВКП(б), так как именно они играли ключевую роль в системе органов власти и управления республик и областей Северного Кавказа. Не обладая формально высшей юридической силой, они фактически определяли порядок и направления деятельности других региональных органов власти и управления, отдельных предприятий и учреждений.

Во-вторых, это постановления городских комитетов обороны Майкопа, Орджоникидзе, Кизляра, приказы и распоряжения Южного, Краснодарского, Ставропольского штабов партизанского движения, созданных в период нацистской оккупации региона. В-третьих, материалы сессий местных Советов, постановления, решения и распоряжения краевых, областных, окружных, городских, районных и волостных исполкомов, поселковых и сельских Советов, протоколы общих собраний граждан населенных пунктов. Как и в центре, многие решения руководства республик и областей Северного Кавказа оформлялись совместными постановлениями партийных и советских органов и откладывались соответственно и в партийных, и в советских фондах.

Директивные документы партийных и советских органов региона характеризуют основные направления в их деятельности, условия жизни населения региона в рассматриваемый период времени. В мотивировочной части они нередко содержали оценку обстановки, в постановляющей – определяли задачи развития региона. Однако информация, содержащаяся в директивной документации, не раскрывает самих процессов принятия и выполнения решений, их результатов, реакции общества на деятельность власти.

В данной связи определенные возможности для исследователей представляет делопроизводственная документация, которую по ее характеру подразделяют на несколько основных групп. Во-первых, это документы, характеризующие задачи, компетенцию, порядок деятельности различных учреждений и организаций (к ним относятся различного рода нормативные акты, уставы и инструкции). Во-вторых, документация, освещающая процесс выработки, обсуждения и принятия решений по основным направлениям деятельности органов и учреждений (планы работы, проекты постановлений, протоколы и стенограммы). В-третьих, документы, раскрывающие ход исполнения принятых решений (докладные записки, справки, информации). В-четвертых, документация, посвященная итогам деятельности учреждения или органа за определенный временной промежуток (отчеты, справки).

Кроме того, по уровню принадлежности выделяются делопроизводственные документы высших, центральных, региональных и местных органов власти и управления. К делопроизводственной документации высших и центральных органов власти относятся протоколы заседаний, подготовительные и перспективные материалы СНК, Госплана, наркоматов и других ведомств СССР и РСФСР.

Значительным информативным потенциалом обладает делопроизводственная документация региональных и местных органов власти и управления, немалая часть которой еще не введена в научный оборот. В содержательном отношении в качестве особой группы данных документов выделяются протоколы заседаний пленумов и партийных бюро, партийного актива обкомов, окружкомов, горкомов и райкомов ВКП(б). Как исторический источник данную группу отличает широкий, систематизированный характер содержащейся информации, сравнительно высокая степень архивной обработки (снабжены соответствующими указателями) и хорошая сохранность значительной части материалов (машинописный текст). Многие документы введены в научный оборот, часть опубликована в основном в извлечениях, так как в них содержатся и сведения личного характера, критика отдельных коммунистов и учреждений, информация о решении текущих вопросов, считавшаяся «несущественной» для историков.

Другую группу документов составляет деловая переписка. Прежде всего это переписка региональных органов власти с ЦК ВКП(б), ЦИК СССР, ВЦИК, президиумами верховных советов и СНК СССР и РСФСР, наркоматами, другими высшими и центральными государственными и партийными органами. Телеграммы, отчеты, докладные записки и другие документы позволяют выяснить взаимоотношения различных органов власти, их степень ответственности в принятии тех или иных решений, характеризуют выполнение партийно-правительственных директив на Северном Кавказе.

Стенограммы и протоколы совещаний, докладные записки и информации военных отделов партийных органов, их переписка с командованием Северо-Кавказского военного округа характеризуют проведение мобилизации, состояние оборонной работы, всеобуча, выполнение военных заданий промышленностью, а также формирование добровольческих частей, истребительных батальонов, сбор теплых вещей и другие патриотические инициативы населения региона в 1941–1945 гг.

Особый комплекс документов составляют и материалы о развитии сопротивления оккупантам в период Великой Отечественной войны, которые можно разделить на несколько групп. Во-первых, это нормативно-распорядительные источники, регулирующие процессы создания партизанских отрядов и соединений, организацию их внутренней жизни, участие в боевых действиях, развертывание подпольной сети. Однако исследователи справедливо указывали, что предписанные ими действия не всегда в реальности осуществлялись266.

Во-вторых, разнообразные по форме и тематике оперативные источники: акты о боевых действиях, в которых указывался состав и обязанности участников, служебные дневники, оперативные и разведывательные сводки, справки, составленные на основе боевых донесений и содержащие сведения обобщающего характера о действиях отрядов и соединений за определенный промежуток времени. В большинстве своем они имели информационное значение, адресовались для осведомления выше-и нижестоящих инстанций. В отличие от них докладные записки, справки и донесения о морально-политическом состоянии и материальной обеспеченности отрядов и соединений, протоколы партийных собраний, раскрывающие внутреннюю жизнь отрядов и соединений, имели пропагандистский характер.

В-третьих, итоговые отчеты партизанских отрядов и соединений. Исследователи отмечали, что источники данного вида различаются по степени обобщений и по отдаленности от описываемых событий. Кроме того, отношение авторов «в какой-то степени определялось сознанием того, что он послужит истории или военной науке»267. Пристальное внимание уделялось составлению итоговых отчетов и со стороны партийных руководителей, которые нередко стремились в них отметить свои заслуги. Поскольку работа над итоговым отчетом о деятельности партизан Ставропольского края была завершена уже после депортации карачаевского народа, в нем не было «даже упоминания о деятельности партизан – карачаевцев». По словам современных историков, «уже ввиду этого он не может быть для исследователей объективным источником»268. Впрочем, и степень достоверности оперативной документации партизанских отрядов и соединений лишь относительна, особенно в области учета вражеских потерь, которые участники боев нередко преувеличивали.

Существенное место среди источников истории рассматриваемой проблемы занимают судебно-следственные материалы. Состояние преступности и ее формы, основные направления деятельности правоохранительных органов на Северном Кавказе раскрывают документы ряда фондов центральных и региональных архивов. Общий надзор за соблюдением законности в регионе характеризуют документы фондов верховных судов и Прокуратуры СССР и РСФСР в ГАРФ. Фонды республиканских и областных судов в региональных архивах содержат приказы их председателей, постановления и протоколы заседаний президиумов, квартальные статистические отчеты о работе судов. В них имеются приговоры городских и районных судов, копии приговоров и решений судебных коллегий, копии представлений в Верховный суд РСФСР и его определений, другие материалы.

В фондах Прокуратуры СССР, республиканских и областных органов прокуратуры хранятся справки о кассационной практике, состоянии надзора за рассмотрением уголовных и гражданских дел в судах, представления в партийные, советские и профсоюзные органы, докладные записки и обзоры о состоянии следственной работы в регионе. В них содержатся документы комплексных проверок, годовые статистические отчеты городских и районных прокуратур, квартальные отчеты управлений внутренних дел о количестве зарегистрированных и раскрытых преступлений, а также документы о проверке тюрем, надзоре за местами лишения свободы и другие материалы.

Определенный материал по рассматриваемой теме содержат фонды управлений ФСБ и МВД, республиканских министерств внутренних дел в соответствующих ведомственных архивах, а также музеев ФСБ. Среди них, в частности, обвинительные заключения по следственным делам коллаборационистов, выявленных КГБ после войны. Значительная часть данных документов сохраняет секретный характер, лишь часть впервые вводится в научный оборот в работах последних лет. Стали доступны исследователям и фильтрационные дела, переданные в РГУ ГАКЧР из КГБ269.

Сущность немецкой оккупации раскрывают материалы специальных судебно-следственных органов. Прежде всего это документы Международного военного трибунала для главных немецких преступников (Нюрнбергского процесса) в ГАРФ. В большинстве своем они представляют собой копии, а подлинники хранятся в Гааге. Лишь часть данных материалов опубликована270. Немало документов советского обвинения и защиты, включая и материалы, не представленные на процессе, характеризуют планы Германии в отношении Северного Кавказа, попытки их реализации.

В фонде ЧГКв ГАРФ и фондах краевых, республиканских и местных комиссий по установлению и расследованию злодеяний, совершенных немецко-фашистскими захватчиками и их сообщниками, в архивах субъектов Российской Федерации хранятся материалы, свидетельствующие об ущербе, нанесенном автономиям Северного Кавказа в период немецкой оккупации. Это акты о злодеяниях и материальном ущербе, нанесенном предприятиям, колхозам, организациям и отдельным гражданам, сводные ведомости и обобщенные реестры ущерба, акты судебно-медицинских экспертиз, списки замученных граждан, списки и опросные листы граждан, угнанных на работу в Германию, и лиц, сотрудничавших с оккупантами, протоколы допросов немецких военнопленных.

Эти документы характеризуют результаты и характер оккупационной политики, террор и грабежи захватчиков, социальный состав коллаборационистов, положение «восточных рабочих». Собранный материал создает достаточно полную картину об огромном ущербе, нанесенном немецкой оккупацией. Данные об ущербе подсчитывались по отдельным населенным пунктам, районам, городам, областям, краям, а также по отраслям народного хозяйства. При этом наряду с прямым ущербом данные показатели включали и потери, понесенные регионом в результате эвакуации, бомбардировок, боевых действий и других разрушений.

Статистические данные небезосновательно относятся к сложным и противоречивым видам исторических источников. В рассматриваемый период в СССР существовала государственная статистика, сбором, обработкой и публикацией данных занималось Центральное статистическое управление Госплана СССР, на местах – региональные статистические управления. Советская статистика стремилась учесть самые различные показатели развития советского общества, используя разнообразные способы статистического учета, различные виды отчетности. Основными направлениями статистического учета являлись статистика промышленности, транспорта, сельского хозяйства, народонаселения и другие. Но современные исследователи обращают внимание на то, что данные советской статистики нередко искажались. Так, В.Б. Жиромская указала на фальсификацию официальных итогов Всесоюзной переписи населения 1939 г. По официальным данным, в Адыгейской автономной области проживало 241 799 чел., фактически – 237 711 чел. В Карачаевской автономной области соответственно 150 303 чел. и 147 513 чел., в Черкесской автономной области 92 898 чел. и 91 263 чел.271 Эти подсчеты необходимо учитывать при анализе тенденций демографического развития региона в годы войны и его итогов. Значительно различаются при разных системах подсчета и данные о количестве советских граждан, погибших в годы Великой Отечественной войны.

Публикация статистических данных о развитии автономий Северного Кавказа в 1941–1945 гг. носила выборочный характер и не избежала идеологического воздействия272. Так, юбилейный сборник, посвященный развитию адыгейской партийной организации, дает возможность проследить изменения в ее численности и составе в годы Великой Отечественной войны. При этом в комментариях к статистическим показателям любые изменения в ее составе характеризовались как вполне закономерные и оправданные явления, чему порой противоречили сами опубликованные данные. В частности, утверждение авторов о том, что после освобождения Адыгеи от оккупации численность коммунистов области неуклонно росла, опровергаются цифрами, согласно которым в 1943 г. численность партийной организации сократилась273. Другие партийные документы свидетельствуют о том, что сокращение происходило не только в связи с гибелью коммунистов в боях с захватчиками, но и в результате их исключения за пребывание на оккупированной территории.

Военную документацию как исторический источник отличают особенности, связанные как с ее характером, так и с возможностями использования. В комплексе документации военного характера, посвященной проблемам истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны, можно выделить несколько основных групп источников. Особенно важны документы советских военных органов управления: приказы и постановления командующих и военных советов Северо-Кавказского и Закавказского фронтов, Северной и Черноморской группы войск, отдельных армий. К данной группе можно отнести военно-оперативную документацию и другие материалы оперативных отделов, политуправлений, разведывательных, тыловых, формирующих и других органов, посвященные общей обстановке и боевым действиям на территории региона, развитию на Северном Кавказе партизанского движения и другим вопросам. Основная масса данных материалов находится в фондах ЦАМО РФ. Этот архив является главным хранилищем документов по истории участия горцев Северного Кавказа в вооруженной борьбе на фронтах Великой Отечественной войны, а также проблемам военно-учетной и военно-мобилизационной работы в автономных республиках и областях региона. Материалы по теме достаточно многочисленны, но разрозненны, рассредоточены в целом ряде крупных архивных фондов: Северо-Кавказского и Закавказского военных округов (в течение всей войны военкомат Дагестанской АССР подчинялся Закавказскому округу (фронту); Северо-Кавказского фронта I и II формирований; Закавказского фронта I и II формирований; Кавказского фронта; Крымского фронта и еще десятков фондов армий, корпусов, в которых проходили службу контингенты горцев. Отдельно следует подчеркнуть значение органов комплектования и формирования войск, позволяющих статистически осмыслить участие горцев в Великой Отечественной войне. До сих пор этому массиву документов уделялось недостаточное внимание, а численность горских контингентов в войсках оценивалась нередко «на глазок».

Особый ряд документов составляют материалы фондов управления внутренних войск НКВД, управления войск НКВД по охране тыла Черноморской группы войск Закавказского фронта, затем Северо-Кавказского фронта и управления внутренними войсками НКВД Северо-Кавказского округа, хранящиеся в РГВА274. Они содержат информацию об оперативной обстановке на Северном Кавказе в годы войны, развитии бандитизма в регионе и борьбе с ним, а также о действиях войск НКВД по наведению порядка в прифронтовой полосе, пресечении антисоветских выступлений, борьбе с дезертирством, мародерством и другими негативными явлениями. Кроме того, РГВА – главное хранилище документов по истории РККА с 1918 г. до начала Великой Отечественной войны. Обращение к его фондам позволяет оценить довоенный опыт привлечения горских контингентов к военной службе.

Особенно следует выделить документы 115-й Кабардино-Балкарской кавалерийской дивизии, 255-го отдельного Чечено-Ингушского кавалерийского полка, 40-го гвардейского Кубанского кавалерийского казачьего полка и других воинских частей и соединений, созданных на территории автономий Северного Кавказа. Они представляют собой приказы по боевой подготовке, ведению боевых действий, организационным вопросам, а также деловую переписку, доклады, оперативные сводки, боевые донесения, раскрывающие процесс создания данных формирований и их участие в боевых действиях. Особую разновидность документов указанной группы составляют исторические формуляры, журналы боевых действий, справки, представляющие собой различные формы итоговых отчетов о боевом пути данных частей. Наиболее полный комплекс указанных материалов хранится в соответствующих фондах ЦАМО РФ, отдельные документы – в фондах местных архивов и музеев.

Следует отметить также документы политических органов, партийных и комсомольских организаций, а также наградные документы, реляции, в которых изложены боевые подвиги, заслуги лиц, представленных к наградам, наконец, списки безвозвратных потерь рядового, сержантского и офицерского состава в фондах политуправлений частей и соединений в ЦАМО РФ. Частично они также находятся в фондах местных архивов и музеев. Данные источники характеризуют работу по формированию морально-политического духа советских солдат, их чувства и настроения.

Массив документации Третьего рейха и учреждений, созданных оккупантами на захваченной территории Северного Кавказа, в количественном отношении уступает комплексу официальных советских документов по данной теме, что, впрочем, не снижает его значимости. По происхождению и характеру данные источники целесообразно разделить на две большие группы. Первую из них составляют директивные и делопроизводственные документы органов власти Третьего рейха: приказы и инструкции германского гражданского и военного руководства, стенограммы заседаний штаба «Ост» и другие материалы, характеризующие общие принципы оккупационной политики на советских территориях, а также проекты административно-территориальных, экономических и политических преобразований германского руководства на Северном Кавказе.

Основная часть данных документов хранится в фондах центральных архивов, в том числе в фонде Нюрнбергского судебного процесса в ГАРФ. Многие опубликованы и широко используются исследователями, другие лишь частично введены в научный оборот. К последним относятся материалы «Коричневой папки» Розенберга. Подготовленные в канцелярии рейхсминистра по делам восточных оккупированных областей в 1942 г., они обосновывали необходимость изменений германской политики на Кавказе. Отдельные документы органов власти Третьего рейха встречаются и в других архивных фондах.

Вторую группу составляет нормативно-распорядительная и иная делопроизводственная документация оккупационной администрации, действовавшей на захваченной территории Северного Кавказа в 1942–1943 гг. Наиболее полно данные документы представлены в фондах городских и районных управ, отдельных предприятий и учреждений, специальных документальных коллекциях в архивах субъектов Российской Федерации, отдельные материалы содержатся в фондах и экспозициях региональных музеев. Это указания и инструкции германского командования, воззвания к жителям Северного Кавказа, приказы, объявления, распоряжения немецких комендантов и бургомистров, деловая переписка, списки сотрудников гражданской администрации и полиции, заявления граждан и другие материалы. Значительную часть указанных фондов составляют административно-хозяйственные и бухгалтерские документы, традиционно считавшиеся малоинформативными для историков: прейскуранты цен, акты, ведомости о поставках вермахту продуктов, по учету трудодней, выдаче продуктов и заработной платы, об изъятии скота и птицы у жителей, уплате штрафов, гибели скота и посевов, приходно-расходные документы, кассовые книги, корешки квитанций, ордера. Однако и их использование позволяет получить определенное представление о жизни населения, взаимодействии отдельных органов власти и управления на оккупированной территории Северного Кавказа.

Таким образом, комплекс официальных документов традиционно представляет собой основу источниковой базы для изучения истории Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны. Содержащиеся в федеральных, субъектов Российской Федерации, муниципальных и ведомственных архивах и музеях документы достаточно разнообразны в видовом и тематическом отношении, что позволяет раскрыть различные аспекты рассматриваемой темы. При этом наиболее значительная часть документов отражает события, происходившие в 1943–1945 гг., после освобождения региона от немецкой оккупации. Многие документы, характеризующие события начального периода войны и немецкой оккупации, погибли или были уничтожены. Тем не менее имеющиеся в архивных и музейных фондах документы предоставляют достаточные возможности для характеристики различных событий на Северном Кавказе на протяжении всей Великой Отечественной войны, при условии их более полного вовлечения в научный оборот, а также соответствующего источниковедческого анализа.

3

Другие виды исторических источников и перспективы их использования в исторических исследованиях

В качестве отдельных, наиболее значимых видов источников по истории горцев Северного Кавказа военного времени выделяются материалы периодической печати, листовки, а также различные источники личного происхождения. Данным видам источников историки не всегда уделяли должное внимание. Между тем каждый из них содержит по-своему уникальную историческую информацию, не нашедшую отражения в других источниках и способствующую освещению различных аспектов рассматриваемой проблемы.

Периодическую печать как вид исторических источников отличает оперативность реагирования на общественно значимые события, ярко выраженный идеологический, агитационно-пропагандистский характер. Она содержит разнообразную по форме и содержанию информацию: официальные документы, беллетристику, письма, статьи, очерки, обзоры печати, фельетоны. Наряду с этим здесь публикуется хроника событий, отчеты, репортажи, интервью, объявления. Подобная многоплановость затрудняет классификацию представленной в периодических изданиях информации.

Все периодические издания военного времени можно разделить на две большие группы. Первую, наиболее крупную, составляют советские периодические издания. В свою очередь, среди них можно выделить несколько наиболее значительных групп. Прежде всего это центральные партийные, советские, общественные, ведомственные газеты, освещавшие различные события на Северном Кавказе во время Великой Отечественной войны: «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Красная звезда» и другие печатные издания. Наиболее часто они публиковали материалы о регионе в период его освобождения от немецкой оккупации и восстановления народного хозяйства, а также в связи с различными патриотическими инициативами жителей республик и областей Северного Кавказа.

Наиболее полную и систематизированную информацию о развитии автономий Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны содержат республиканские и областные газеты. Это печатные органы Адыгейского, Дагестанского, Кабардино-Балкарского, Карачаевского, Северо-Осетинского, Черкесского и Чечено-Ингушского обкомов ВКП(б), верховных и областных Советов – «Адыгейская правда», «Дагестанская правда», «Красный Карачай», «Социалистическая Осетия», «Кабардино-Балкарская правда», «Красная Черкесия» и «Грозненский рабочий». Почти все они выходили в течение всей войны, с перерывами во время немецкой оккупации. После выселения карачаевцев, балкарцев, ингушей и чеченцев и ликвидации их автономных образований часть указанных периодических изданий изменила свой статус и наименования. Выпуск «Красного Карачая» в октябре 1943 г. вообще прекратился, вместо него с 6 января 1944 г. стала выходить газета «Гантиади» в качестве печатного органа Клухорского райкома партии и оргкомитета Президиума Верховного Совета Грузинской ССР по Клухорскому району. «Грозненский рабочий» продолжал выходить, но уже в качестве органа Грозненского обкома и горкома ВКП(б) и областного Совета депутатов трудящихся, а «Кабардино-Балкарская правда» в 1944 г. была переименована в «Кабардинскую правду» – орган Кабардинского обкома ВКП(б) и Верховного Совета Кабардинской АССР.

Различные сведения о событиях в регионе во время войны содержали газеты Краснодарского и Ставропольского крайкомов ВКП(б) и краевых Советов депутатов трудящихся «Большевик» (с 1943 г. – «Советская Кубань») и «Орджоникидзевская правда» (с 1943 г. – «Ставропольская правда»), а также городских и районных комитетов партии и исполкомов автономий Северного Кавказа. Помимо официальной информации, сообщений ТАСС, а также перепечатки материалов центральных изданий, региональные газеты публиковали сведения, характеризующие различные направления советской политики на Северном Кавказе, участие горцев в Великой Отечественной войне.

В период немецкой оккупации выпуск ряда газет прекратился, другие стали органами партизанских отрядов и соединений. Материалы, опубликованные в газетах Северного Кавказа непосредственно во время оккупации, раскрывали жестокость захватчиков, народное сопротивление противнику, сообщали об успехах советских войск на фронте. К событиям оккупации газеты региона продолжали обращаться и после освобождения его территории от захватчиков. В период оккупации, вместо имен и фамилий авторов и персонажей газетных материалов, обычно указывались их псевдонимы или инициалы, за исключением погибших партизан или руководителей региона. Наиболее полные комплекты центральных и местных советских газет военных лет содержатся в Российской государственной библиотеке, а также в региональных библиотеках, архивах и музеях. Отдельные экземпляры встречаются в личных фондах участников войны, других архивных и музейных фондах и экспозициях.

Отдельной группой данного вида источников являются газеты воинских формирований, созданных из жителей Северного Кавказа, и воинских частей, в составе которых они воевали. Это печатные органы Северо-Кавказского и Закавказского фронтов – «Вперед за Родину!» и «Боец РККА» и другие газеты. Они содержат немало информации о боевом пути данных воинских формирований, политической работе в них, подвигах солдат и командиров – жителей Северного Кавказа.

Значительное количество сведений о событиях, происходивших на захваченной территории Северного Кавказа, содержат газеты, издававшиеся оккупационными властями для местных жителей – «Майкопская жизнь» (Майкоп), «Новая жизнь» (Черкесск), «Свободный Карачай» (Микоян-Шахар) и др. Наряду с официальной информацией немецкого командования и местных властей оккупационная пресса перепечатывала материалы германской печати, публиковала материалы, прославлявшие жизнь в Третьем рейхе, успехи вермахта на фронте, «новый порядок» на захваченных территориях Северного Кавказа, призывала жителей к сотрудничеству с оккупационной администрацией. Особое внимание уделялось критике советских порядков, разоблачению ужасов коллективизации, голоду и массовым репрессиям, другим негативным явлениям советской жизни. Нередко публиковались материалы антисемитского характера, в то же время газеты подчеркивали поддержку, оказывавшуюся Германией горцам и казакам.

Отдельный вид источников по истории горцев Северного Кавказа во время войны представляют листовки. В настоящее время в распоряжении исследователей находится сравнительно небольшой по объему, но достаточно разнообразный комплекс листовок, имеющих отношение к рассматриваемой теме, включающий, во-первых, советские листовки, во-вторых, листовки немецкого командования и оккупационной администрации.

Значительная часть советских листовок содержала различные призывы, лозунги, обращения к трудящимся, молодежи, женщинам, бывшим партизанам и красногвардейцам, другим слоям и категориям населения. В специальных листовках руководители региона обращались к бойцам, командирам и политработникам частей, сформированных в автономиях Северного Кавказа, передавали им горячие приветы от трудящихся краев и областей. Отдельные листовки выпускались в помощь агитаторам, для пропагандистского обеспечения тех или иных кампаний – например, во время весеннего сева или уборки урожая.

Особую группу составляют советские листовки, выпущенные в период немецкой оккупации Северного Кавказа. Большинство из них были обращены к населению захваченных районов, излагали сводки Совинформбюро, опровергали сообщения немецкой пропаганды о взятии войсками вермахта советских городов, рассказывали о зверствах оккупантов, разоблачали их мероприятия, например угон жителей на работу в Германию, призывали население участвовать в борьбе против захватчиков, вступать в партизанские отряды, уничтожать живую силу и технику врага. В форме листовок также распространялись клятвы и памятки партизан.

Самостоятельный комплекс составляют листовки, выпускавшиеся и легально распространявшиеся немецким командованием и оккупационной администрацией на захваченной территории Северного Кавказа. С первых дней оккупации печатались приказы, постановления и другие нормативно-распорядительные документы немецких комендантов и бургомистров, определяющие правила поведения местного населения и полномочия самих местных руководителей. Например, в фондах разных архивов региона обнаружены полностью или почти идентичные по содержанию тексты наставлений бургомистру и старосте, положения о «новом порядке землепользования» и другие материалы, отражающие деятельность оккупационной администрации на Северном Кавказе. Широко публиковались сообщения Верховного командования вермахта о событиях на фронте. Специальные обращения и воззвания выпускались в адрес гражданского населения региона и его отдельных слоев, горцев и казаков, евреев. Отдельные листовки выпускались и для партизан, в которых оккупанты предлагали им сдаться в плен в обмен на жизнь и материальную награду, в ином случае угрожали смертью.

Значительное место в комплексе источников по истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны занимают различные источники личного происхождения: письма, воспоминания, дневники, а также устные рассказы участников и очевидцев событий военных лет.

В настоящее время основными местами хранения источников личного происхождения по истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны являются специальные коллекции и личные фонды архивов и музеев, которые продолжают пополняться данными материалами, а также частные и семейные коллекции и фонды. Эти источники представлены и в фондах федеральных архивов и музеев. Например, крупная коллекция фронтовых писем имеется в Хранилище документов молодежных организаций РГАСПИ. В ее основе лежат письма, собранные в результате специальной акции, предпринятой в 1980 г. ЦК ВЛКСМ совместно с журналом «Юность», а также переданные журналом «Огонек» и поступившие непосредственно от бывших фронтовиков275.

Во всех мемуарных источниках, включая и воспоминания, и дневники, события осмысливаются на основе собственного, личного опыта автора. При этом воспоминания излагают авторские впечатления об уже завершившихся событиях, а в дневниках они фиксируются в самом ходе их свершения. Поэтому воспоминания и дневники несколько различаются по отбору фактов, способам их изложения, характеру обобщений. Если воспоминания обычно рассчитаны на публикацию, то дневники являются записями более интимного характера. В целом считается, что дневники обладают более высокой степенью достоверности, чем воспоминания. В то же время жанровую принадлежность отдельных произведений порой трудно однозначно определить, грань между ними достаточно подвижна: «Фиксируя настоящее, дневниковые записи возникают как ближайшее, непосредственное отражение и осмысление событий сегодняшнего дня, и в то же время они всегда в какой-то степени воспоминание о них, уже ушедших в прошлое»276.

Воспоминания и дневники, являющиеся источниками по истории горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны, можно разделить на группы, во-первых, по их принадлежности и содержанию: мемуары фронтовиков, жителей тыла, партизан и подпольщиков, очевидцев немецкой оккупации региона, военнопленных и «восточных рабочих». Во-вторых, по обстоятельствам создания и фиксации источника: мемуары, записанные самими авторами, и устные рассказы о войне, собранные и записанные исследователями по специальным программам.

Большинство авторов воспоминаний и дневников, относящихся к истории региона военных лет, являются участниками боевых действий. Немало воспоминаний фронтовиков опубликовано, но содержащиеся в них информация, темы и сюжеты, способы отбора фактов и их интерпретации достаточно типичны. В основном они описывают фрагменты боевого пути отдельных подразделений, боевые эпизоды, сохранившиеся в памяти фронтовиков, а не личные переживания авторов, которые считались менее значимыми для потомков. На издании мемуаров значительное влияние оказывала и конъюнктура. Лишь в последние годы стали выходить воспоминания, в большей степени передающие личные впечатления участников войны и более свободные в своих оценках, что повышает их информативную значимость для исследователей.

Таким образом, история горцев Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны нашла широкое отражение в различных документах и материалах. Значительная часть материалов содержится в государственных, федеральных архивах и архивах субъектов Российской Федерации, а также муниципальных и ведомственных архивах и музеях. Немало документов опубликовано. В то же время многие документы под влиянием различных обстоятельств безнадежно утрачены, далеко не все имеющиеся в наличии материалы вовлечены в научный оборот, в том числе в связи с сохраняющимися ограничениями в доступе к архивным фондам.

Корпус источников позволяет проанализировать структуру и деятельность органов власти и управления, общественных организаций, депортацию части народов и административно-территориальные изменения в регионе, развитие различных отраслей хозяйства, социальной и культурной сферы, духовную жизнь и массовое общественное сознание и другие проблемы истории автономий Северного Кавказа в годы Великой Отечественной войны.

Перспективы в развитии источниковой базы тесно связаны не только с вовлечением в научный оборот все новых документов, но и с использованием иных исследовательских подходов, современных методик анализа и поиска источников. В числе других перспективных методов изучения источников официального и личного характера следует указать, наряду с традиционным источниковедческим анализом, контент-анализ, количественные методы обработки исторической информации, которые пока еще недостаточно используются региональными исследователями.

Часть третья

Прием горцев в ряды РККА: политика и практика

1

Демографические ресурсы горских автономий и призыв горцев в армию накануне и в начальный период войны

В предвоенные десятилетия горцы Северного Кавказа в массовом порядке не привлекались к службе в рядах Красной армии. Тяжелое экономическое положение Советского государства в первые годы после Гражданской войны заставляло непрерывно сокращать численность РККА. И хотя развитие национальных формирований в составе РККА по инициативе наркомвоенмора М.В. Фрунзе в начале 1920-х гг. было признано приоритетным, должно было способствовать подлинному объединению советских народов в единую братскую семью, на деле далеко не все замыслы пятилетней программы (с 1925 по 1929 г.) строительства национальных формирований были реализованы. Первоначально на Северном Кавказе планировалось сформировать территориальный кавалерийский полк горских национальностей277. В дальнейшем на базе территориального (то есть сокращенного состава) кавалерийского полка было решено развернуть территориальную кавалерийскую дивизию в составе Дагестанского дивизиона, Северо-Осетинского, Чеченского, Ингушского, Карачаево-Черкесского, Кабардино-Балкарского, Адыге-Черкесского отдельных кавалерийских взводов278. Однако проект не был реализован. Некоторое время просуществовала лишь Кавалерийская школа горских национальностей, готовившая командный состав из числа горцев, но и она в конце 1920-х гг. была расформирована. Постепенное свертывание программы национального военного строительства объяснялось политикой жесткой экономии на содержание армии. После смерти вдохновителя этой программы М.В. Фрунзе она развивалась в значительной степени по инерции. Кроме того, на перспективы национального военного строительства не могли не влиять более общие политические причины: постепенный отказ от политики коренизации в национальном вопросе и переход в 1930-х гг. к строительству унитарного государства с артикулированной русско-славянской идеологией.

Обязательного призыва горцев в ряды РККА (как и очень многих окраинных народов СССР) в довоенный период не существовало, хотя законодательно вопрос об обязательной военной службе уроженцев Кавказа был решен еще в 1920 г.279 Горская молодежь поступала на военную службу в добровольном порядке и в незначительных количествах. Скромные масштабы довоенной армии позволяли пренебречь этими контингентами.

Коренной перелом в области призыва представителей горских национальностей на военную службу произошел в конце 1930-х гг., когда в ходе военной реформы советское правительство отказалось от территориальных и национальных формирований и перешло к экстерриториальному принципу комплектования частей, предполагавшего отправку призванных контингентов для прохождения службы вне регионов их проживания. В результате молодой человек проходил действительную срочную службу в местах дислокации части, а не кратковременные сборы по месту жительства. Этим существенно повышалась выучка личного состава частей, обеспечивалось полноценное овладение военнослужащими новыми сложными видами вооружения.

Одновременно была проведена реорганизация местных органов военного управления, сеть военкоматов была существенно расширена, усовершенствована система учета военнообязанных и призывников. В этот же период быстро (в 3,5 раза с 1930 по 1939 г. и в 2 раза с 1939 по 22 июня 1941 г.280) росла численность Красной армии мирного времени. Назревавший международный конфликт в связи с укреплением нацистского режима в Германии и фашистского в Италии требовал от советского правительства создания мощного мобилизационного резерва за счет лиц, отслуживших в рядах Красной армии.

Военная реформа конца 1930-х гг. отражала возросшие экономические и политические возможности Советского государства и имела целью ликвидировать существовавшую разнотипность войсковых формирований, усилить мобилизационную готовность кадровых дивизий, обеспечить равномерный подъем между округами и военнообязанных запаса при мобилизации и сократить сроки мобилизационного развертывания войск.

1 сентября 1939 г. на втором совместном заседании Совета Союза и Совета Национальностей Внеочередной Четвертой Сессии Верховного Совета СССР был принят Закон о всеобщей воинской обязанности281. Были сняты все ограничения на призыв в армию, существовавшие ранее. «Все мужчины-граждане СССР, – гласил новый закон, – без различия расы, национальности, вероисповедания, образовательного ценза, социального происхождения и положения обязаны отбывать воинскую службу в составе Вооруженных Сил СССР». В сравнении с аналогичным законом 1925 г. здесь не содержалось оговорок об особых формах прохождения службы для отдельных народов.

В 1939 г. впервые в истории на Северном Кавказе и в Закавказье был проведен призыв молодежи местных национальностей. Итоги призыва показали его своевременность, поскольку кавказская молодежь обладала относительно высоким общеобразовательным уровнем и хорошей физической формой. Ее быстрой адаптации в рядах Красной армии способствовал и общий подъем советского народного хозяйства во второй половине 1930-х гг., сопровождавшийся интенсивным развитием культуры и образования, которое особенно положительно сказалось на положении советской молодежи. Она являлась основным творцом и потребителем материальных и духовных продуктов окрепшего социализма. Северокавказские автономии не остались в стороне от этих процессов. По ряду показателей они превосходили другие республики Советского Союза.

В то же время уровень грамотности и культурно-образовательные характеристики горцев оказывались очень неравномерными, причиной чему был ряд исторических, демографических, хозяйственных факторов, рассмотрение которых не входит в задачи данного исследования. Согласно данным Всесоюзной переписи 1939 г., по уровню грамотности в лучшую сторону выделялись осетины (90 % мужского населения в возрасте от 9 до 49 лет были грамотными) и некоторые крупные народности Дагестана – лакцы и аварцы (92,6 и 90,5 %). У прочих народов Северного Кавказа уровень грамотности мужского населения достигал 80–85 %, у чеченцев и ингушей составлял лишь 68–70 %. Аналогичный показатель у славянского населения СССР к 1939 г. приближался к 100 %. Похожим было распределение лиц со средним и высшим образованием. Если на 1000 русских таковых приходилось 76,8 и 5,8 соответственно, то у осетин эти показатели превосходили аналогичные цифры у русских – 99,1 чел. из 1000 имели среднее образование и 9,3 – высшее282. В то же время аналогичные показатели для 1000 адыгейцев и черкесов составляли 53,9 чел. и 2,1 чел., карачаевцев – 31,2 и 1,1, кабардинцев – 29,8 и 1,0, дагестанцев – 20,8 и 0,9, чеченцев – 8,1 и 0,3.

Что касается только призывных контингентов предвоенных лет (1940–1941 гг.), то здесь уровень грамотности в среднем по стране был значительно выше. Так, 11,2 % призывников 1941 г. (1922 г. рождения) являлись студентами вузов, 25,8 % имели среднее и незаконченное среднее образование, 45,9 % имели образование 4–7 классов и только 14,9 и 2,2 % соответственно числились малограмотными и неграмотными283. Аналогичными были цифры 1940 г.284 Число малограмотных и неграмотных было заметно больше в национальных республиках. Причем интересно, что наибольшее их число пришлось на западные области Белоруссии и Украины, присоединенные к СССР накануне войны. Например, в Пинской области число малограмотных и неграмотных достигало 70 %. На этом фоне призывники из наиболее слабой в этом отношении республики – Чечено-Ингушетии – выглядели совсем неплохо (20,8 % неграмотных и малограмотных)285. Значительная часть призывников страны состояла в комсомоле (36,2 % в 1941 г.) или коммунистической партии (0,3 %), имела значки ГТО, ПХВО, ГСО, ворошиловского стрелка (около 20 %)286. 83,4 % призывников при проведении приписки в январе 1941 г. было признано годными к строевой службе287.

Все малограмотные, неграмотные и не владевшие русским языком подлежали обязательному обучению до проведения призыва. Однако по самым различным причинам объективного и субъективного характера (нехватка преподавателей и учебных пособий, срывы занятий из-за сельхозработ, низкой посещаемости занятий и проч.) обучению уделялось остаточное внимание; должного контроля за его ходом не было. Так, в Чечено-Ингушской и Дагестанской АССР обучением грамоте и русскому языку было охвачено не более 15–18 % от общего числа подлежавших учебе288.

Но в целом горцы добились несомненного прогресса, если сравнить их культурно-образовательный уровень с царскими временами, когда многие из горских народов даже не имели своей письменности. Прежде всего эти позитивные изменения отражались на молодежи призывных возрастов. Начальник политуправления Северо-Кавказского военного округа в донесении в Главное политуправление РККА отмечал: «Рост материального благосостояния советского народа из года в год улучшает призывной состав. На призывные пункты пришла в основном здоровая, грамотная, политически развитая молодежь, до конца преданная партии, правительству и вождю трудящихся всего мира товарищу Сталину»289. Следует добавить, что физическое состояние горской молодежи в целом было удовлетворительным. В среднем по северокавказским республикам в 1940 г. годными к строевой службе были признаны 87 % молодых людей290.

После введения всеобщего призыва и экстерриториального распределения контингентов, призывные возраста 1917–1920 гг. рождения из Северо-Кавказского округа, призванные в 1938–1940 гг., направлялись, главным образом, в западные военные округа. Им было суждено принять на себя первые удары немецко-фашистских войск и разделить трагическую судьбу Красной армии 1941 г.

По сравнению с горской молодежью, физическая и военная подготовка, а также образовательный уровень основной массы взрослого мужского населения Северного Кавказа – главного мобилизационного ресурса – были значительно ниже.

Невысокий уровень военной подготовки и образования военнообязанных объяснялся тем, что жизнь сельского, особенно высокогорного, взрослого населения Северного Кавказа лишь в незначительной степени была затронута советской культурной революцией, оставалась по сути своей патриархальной. Армейская реформа конца 1930-х гг. также почти не коснулась больших масс военнообязанных. Под всеобщий призыв, впервые объявленный в 1938 г., они не подпадали. Занимавший в те годы должность председателя СНК ДАССР А.Д. Даниялов вспоминал: «К 1941 г. взрослое население гор мало владело русским языком. Исторически сложившийся уклад жизни, когда горцы без крайней нужды не выходили дальше своего аула, в лучшем случае района, являлся громадной трудностью при мобилизации горцев в действующую армию… Беда состояла в том, что, кроме тех, кто прошел службу в армии до войны, горцы не умели обращаться даже с винтовкой. Что касается автомата, пулемета, миномета или гранаты, то они их просто не видели»291.

Самые подготовленные из военнообязанных горцев (резервисты 1-й категории) в ходе переучета осенью 1940 г. были приписаны к кадровым частям и соединениям Северо-Кавказского военного округа. Обязательным требованием к приписному составу было хорошее владение русским языком, но в таких людях испытывался дефицит.

Он покрывался военнообязанными, понимающими русскую разговорную речь. Эта категория оценивалась тогда не более чем в 25–30 % чел.292 В то же время языковая проблема в военной документации довоенной поры не занимает сколько-нибудь значительного места. Относительно небольшие масштабы армии мирного времени и длительные сроки службы красноармейцев-кавказцев не оставляли для ее возникновения серьезной почвы.

Накануне и в начале войны республиканские военкоматы не вели статистики владения русским языком контингентами военнообязанных и призывников. Таковая была заведена только после выявления проблемы языковой адаптации нерусских контингентов в русскоязычном воинском коллективе. В полной мере она была введена в делопроизводственный оборот только во втором году войны. По данным Дагестанского республиканского военкомата, из состоявших на учете по состоянию на 13 ноября 1942 г. 14 721 военнообязанных дагестанских национальностей до возраста 45 лет лишь 2564 чел. владели русским языком (17,4 %)293. Среди молодежи показатели владения русским языком были значительно выше. Согласно тем же данным, из 4402 призывников 2474 чел. (56,2 %) владели русским языком294.

Важно отметить, что, как показала дальнейшая практика, качественные характеристики мобресурсов Кавказа, прежде всего контингентов военнообязанных запаса, оказались существенно завышены военкоматами. Это относилось к таким ключевым показателям, как уровень военной подготовки, грамотности и владения русским языком. В целом военкоматы Советского Союза в предвоенный период представляли собой громоздкие бюрократические учреждения и не обеспечивали должного учета и оценки мобилизационных ресурсов. Анализируя итоги Финской кампании 1939–1940 гг., Сталин охарактеризовал мобилизационные органы страны как «очень слабое» звено Красной армии295.

Все это в экстремальных условиях войны стало причиной серьезных издержек в процессе формирования соединений и маршевых пополнений личным составом требуемых возрастов и квалификации и в конечном итоге сказывалось на боеспособности соединений, формировавшихся на Кавказе, а также масштабах понесенных потерь296. Уточнение качественных характеристик пополнения, поступавшего из военкоматов северокавказских автономий, обусловило позднее неоднократный пересмотр принципов комплектования войск национальными кадрами и их использования в бою.

22 июня 1941 г., в первый день Великой Отечественной войны, Президиум Верховного Совета СССР своим указом объявил о всеобщей мобилизации военнообязанных четырнадцати возрастов с 1905 по 1918 гг. рождения включительно («поднимаемые возраста»)297. Кроме того, с начала 1941 г. проводились досрочные призывы части призывников 1922 г. рождения. Лица 1919–1921 гг. рождения уже находились в рядах Красной армии, будучи призванными в течение 1939–1941 гг. Там, в числе защитников Брестской крепости, оказалось несколько сот чеченцев и ингушей.

Директива о всеобщей мобилизации поступила на Северный Кавказ во второй половине дня 22 июня 1941 г. Немедленно были созваны экстренные заседания бюро областных комитетов ВКП(б) и республиканских совнаркомов, где разрабатывались конкретные программы мобилизации. В помощь районам направлялись секретари обкомов и завотделами. Райкомы ВКП(б) и советские органы на местах совместно с органами местного военного управления сразу же приступили к развертыванию работы по заранее составленным мобкалендарям. Во все сельсоветы были направлены уполномоченные райкомов. Одновременно развернулась политико-пропагандистская работа, издавались экстренные выпуски газет, плакаты и листовки298.

Военкоматы северокавказских республик рапортовали о высоком боевом духе и дисциплинированности призываемых, большом числе добровольцев. По мобилизации из северокавказских республик в армию поступило 29 937 военнообязанных. Результаты мобилизации в регионе представлены в табл. 1.


Таблица 1

Итоги мобилизации 1941 г. по северокавказским автономным республикам

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: ЦАМО. Ф. 144. Оп. 13189. Д. 48. Л. 178–180, 206, 243, 259; Д. 50. Л. 165, 195; Д. 51. Л. 111, 189, 220–235; Д. 53. Л. 32, 79, 81–90.


В начале войны на Северном Кавказе призыв шел на общих основаниях без различия национальностей. Военкоматы не вели статистики национального состава мобилизованных. Региональные исследователи, опираясь на альтернативные источники, предлагают различные цифры зачисленных в ряды Красной армии в начале войны. Так, утверждается, что в 1941 г. в Северной Осетии было призвано свыше 40 тыс. чел.299 По Чечено-Ингушетии в начале войны было либо призвано300, либо только записались добровольцами301 свыше 17 тыс. чел., из которых до 50 % были представителями титульных народов. Всего же, как утверждается, за годы войны в армию было призвано 18,5 тыс. чеченцев и ингушей (с туманной отсылкой на некие «неполные данные архива Чечено-Ингушского обкома партии»)302. Считается также, что в кадровых частях на момент ее начала уже состояло не менее 9 тыс. чел. чеченцев и ингушей (всего до 6 % населения)303. По Кабардино-Балкарии было призвано 25,3 тыс. чел.304, причем утверждается, что балкарцы дали фронту более 10 тыс. чел.305 Из Карачаевской автономной области было призвано 15,6 тыс. коренных жителей (при общей численности народа около 80 тыс. чел.)306, что дает основание местным историкам утверждать, что карачаевский народ занимал одно из первых мест в стране среди народов СССР по удельному весу участвовавших в войне представителей народа (22 %)307.

Большинство приведенных данных из региональных изданий не снабжено архивными ссылками, авторы не указывают и не комментируют свои первоисточники, что делает их ретрансляцию сомнительной с научной точки зрения. Поэтому актуальным представляется комплексное исследование документации организационно-мобилизационных органов республиканского, окружного (фронтового) и центрального звеньев. Архивный материал на эту тему весьма обширен, однако не лишен существенных лакун, связанных с объективными условиями военной обстановки. Известно, например, что часть архива ЧИАССР была уничтожена летом 1942 г. в связи с угрозой оккупации территории республики308, и, следовательно, не попала затем в Центральный архив Министерства обороны. В СОАССР во второй половине 1942 г. полной или частичной оккупации подверглись территории шести районных военкоматов из десяти. Из функционировавших четырех военкоматов два были отрезаны от «большой земли», и связь с ними осуществлялась только «по горным дорогам и тропинкам»309. Естественно, что учетно-мобилизационная работа в Северной Осетии весь этот период практически не велась. Таких примеров немало. Однако общая потеря документов военно-учетных органов все же незначительна, и сохранившийся в фондах ЦАМО их массив в целом позволяет составить картину призыва горцев на протяжении войны.

Использование людских ресурсов, поднятых в начале войны по всеобщей мобилизации, шло в нескольких направлениях. Основные из них: развертывание и доукомплектование до штатов военного времени кадровых частей и соединений Северо-Кавказского военного округа (из интересующих нас регионов в состав округа входили территории КБАССР, ЧИАССР, СОАССР, Ставропольский край с Карачаевской и Черкесской автономными областями и Краснодарский край с Адыгейской автономной областью) и Закавказского военного округа (в его состав входила ДАССР, а также некоторое время в первой половине 1942 г. – территория СОАССР)310, формирование новых дивизий за счет людских и материальных ресурсов округов, подготовка маршевого пополнения с последующей отправкой в действующие войска, создание разного рода ополченческих формирований для местной самообороны и подготовка резерва для регулярной армии по линии всевобуча. Молодые горцы, имевшие образование не ниже среднего и владевшие разговорным русским языком, направлялись в военные училища. Интенсивно формировались новые соединения.

Еще до конца декабря 1941 г. Красная армия получила 286 стрелковых дивизий, 159 стрелковых бригад и прочие части и соединения, большинство из которых были вновь сформированными311.

Весной 1942 г. основная масса ресурсов военнообязанных возрастом до 46 лет и призывников 1922–1923 годов рождения в Северо-Кавказском военном округе была исчерпана312. В течение 1941 г. в армию было призвано около 995 тыс. чел. из 1315 тыс. чел. ресурсов, имевшихся к моменту начала войны (всех военнообязанных запаса и призывников без учета брони и состояния здоровья)313. На 1 января 1942 г. в распоряжении СКВО имелось лишь 69,5 тыс. чел. свободных ресурсов, не имевших ограничений на призыв в армию314. Большое количество людей дали армии северокавказские автономные республики.

С 1942 г. борьба за «дополнительное выявление людских ресурсов» стала основным содержанием работы северокавказских военкоматов и военных отделов парторганов. Нагрузка на людские ресурсы Северного Кавказа только усилилась, поскольку с началом битвы за Кавказ летом 1942 г. защищавшие его войска Закавказского фронта оказались отрезанными от центра страны, и им пришлось рассчитывать в основном на собственные силы.

Положение осложнялось потребностью в забронировании большого количества специалистов и квалифицированных рабочих – как правило, образованных и здоровых людей – за оборонным производством, управленческими структурами и сельским хозяйством.

В 1942–1943 гг. был издан целый ряд приказов народного комиссара обороны по вопросам военно-учет-ной и мобилизационной политики (№ 064, 089, 0242, 0283, 336, 0882 за 1942 г., № 089, 0316 и др. за 1943 г.). Они выполняли важную корректирующую функцию, приспосабливая работу военкоматов к реалиям военного времени. Все эти приказы были подчинены одной цели: дать армии как можно больше людей. Как правило, они смягчали прежние ограничения на призыв по состоянию здоровья, возрасту, политическим мотивам, бронированию и устанавливали новые, более широкие рамки в этих областях. Например, предельный возраст военнообязанных, состоявших на учете в военкоматах, был поднят с 45 лет в 1941 г. до 50 в 1942 г. и до 55 в 1943 г. Вводились новые категории военнослужащих. С 1942 г. появилась категория военнообязанных, «не годных к службе, но годных к физическому труду»315. Ранее такие лица освобождались от службы в армии, отныне – составляли определенный резерв и высвобождали для строя большую массу нестроевых военнослужащих, занятых на тыловых и хозяйственных должностях. Из числа последних, в свою очередь, постоянно велся отбор лиц, подходивших к строевой службе. Качественные требования к военнообязанному (призывнику) постоянно снижались.

Важным источником пополнения рядов действующей армии людскими резервами стали заключенные, трудпоселенцы и прочие категории граждан, доступ которых к оружию до войны был категорически запрещен ввиду их «политической неблагонадежности», уголовного прошлого или по признаку пребывания на оккупированной противником территории или в плену. Уже 12 июля 1941 г. в Политбюро ЦК ВКП(б) был подготовлен и утвержден проект Указа Президиума Верховного Совета СССР, освобождавший от дальнейшего отбывания наказания лиц, осужденных по целому ряду составов преступлений (в частности, осужденных по указам ВС СССР от 26 июня и 10 августа 1940 г., устанавливавших уголовные наказания за прогулы и наказания), а также от дальнейшего преследования лиц, находившихся под следствием или судом по этим составам преступлений316. По этим статьям еще до начала войны было осуждено несколько миллионов человек.

Уже в период войны отношение к категории политически неблагонадежных граждан менялось. С начала 1942 г. все военкоматы страны несколько раз тщательно пересматривали всех отсеянных по политико-моральным соображениям, «исходя при этом не из того, кем были родители призывника, а из его личных политикоморальных качеств» и «руководствуясь указанием товарища Сталина: «Сын за отца не отвечает»317.

Военная целесообразность стала лейтмотивом всех мероприятий по мобилизации и призыву людских контингентов. Она определяла их эволюцию, постепенно отодвигая в сторону политические ограничения. В целом эти мероприятия аналогичны «тотальным мобилизациям» в гитлеровской Германии, толковавшихся в Советском Союзе как признак глубокого кризиса в стане врага и нередко становившихся объектом публичных саркастических замечаний советских вождей и прессы318. Следует отметить, что все эти действия властей ни в коей мере не отменяли подозрительность в отношении лиц, политически чуждых советской власти, но принятых в ряды Красной армии. В случае чрезвычайных происшествий с их участием их социальный статус непременно учитывался как отягчавшее вину обстоятельство.

Ко всем перечисленным мерам по расширению базы людских контингентов подталкивала объективная потребность воюющей армии в непрерывном восполнении тяжелых потерь и развертывании новых частей. Не считаться с ней было нельзя. На эти обстоятельства следует обратить особое внимание в связи с дальнейшим исследованием мобилизационной политики и практики на Северном Кавказе.

2

Приостановки призыва северокавказских народов в 1941–1942 гг

Одновременно с постепенным снятием барьеров для службы в армии «политически чуждых элементов» советская власть проводила совершенно противоположные по смыслу и содержанию мероприятия в отношении неславянских граждан СССР. В 1941–1942 гг. был издан ряд совершенно секретных постановлений ГКО, приказов НКО и директив начальника Главного управления формирования и укомплектования войск РККА (Главупраформа), ограничивавших призыв и службу в армии значительного числа народов СССР, среди которых оказалась часть закавказских народов и все северокавказские народы. Целесообразно рассмотреть все документы в хронологической последовательности их издания и анализировать их затем как единый комплекс.

19 сентября 1941 г. Закавказскому фронту было предписано прекратить призыв в армию и уволить из ее рядов представителей некоторых народов, которые считались властями этнически родственными и исторически близкими населению сопредельных государств – Ирана и Турции. К этой категории были отнесены аджарцы, хевсуры, курды, сваны Кедского, Хулойского, Земо-Сванетского, Квемо-Сванетского районов и горцы Казбегского района и Хевсурского сельсовета Душетского района Грузинской ССР (мохевцы)319. Вскоре сюда же были включены уроженцы ряда сельсоветов Кобулетского и Батумского районов Аджарии320. В 1942 г. отсрочка от призыва и мобилизации на год была распространена на всех аджарцев (постановление Военного совета Закфронта № 077 от 16 сентября 1942 г.). В феврале 1942 г. военнообязанные запаса по Казбегскому райвоенкомату ГССР были освобождены от перерегистрации (а значит, и от дальнейшей мобилизации в армию)321.

В начале апреля 1942 г. был издан приказ начальника Главупраформа армейского комиссара 1-го ранга А.Е. Щаденко (передается в изложении штаба СКВО: директива № ОМУ/01275 от 2 апреля 1942 г.), в соответствии с которым было предписано всех военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава по национальности чеченцев и ингушей уволить в запас и отправить по месту их жительства с отметкой в военном билете: «Уволен в запас до особого распоряжения»322. В сводных «Сведениях об остатках ресурсов военнообязанных и призывников по Северо-Кавказскому военному округу» по состоянию на 1 июня 1942 г. чеченцы и ингуши были показаны в графе не призываемых «как отсеянных по политико-моральным причинам» (иных категорий отсеянных в типовом бланке не было).

26 июля 1942 г. постановлением ГКО № 2100сс была объявлена общегосударственная кампания по призыву «полностью всех граждан» 1924 года рождения, «независимо от их места работы и занимаемых должностей»323. Через несколько дней, 30 июля, приказом НКО № 0585 было внесено уточнение: «Призыву не подлежат призывники горских национальностей представителей горских, то есть коренных национальностей Чечено-Ингушетии, Кабардино-Балкарии и Дагестана и национальностей, не призывающихся по Закавказью»324. Освобождены от призыва оказались 9439 уроженцев Северного Кавказа325. (По итогам приписки призывников 1924 г. рождения к призывным участкам, проводившейся в конце мая – начале июня 1942 г. в СКВО, имелось людских ресурсов горских национальностей: абазин – 107, адыгейцев – 380, кабардинцев – 879, балкарцев – 202, карачаевцев – 460, осетин – 1431, черкесов – 143, чеченцев и ингушей – 2321, дагестанцев – 3516.) Правда, в это же время в Дагестане проводился допризыв молодежи 1922 и 1923 гг. рождения326. В Закавказье вне призыва оказались представители 26 народов (свыше 80 % – греки), большинство которых считались представителями народов, враждебных СССР или воюющих с ним. Однако в одном списке с «враждебными» народами оказались такие северокавказские народы, как лезгины, адыгейцы, абазины, чеченцы, компактно проживавшие в Закавказье327.

28 июля 1942 г. постановлением ГКО № 2114 было объявлено о сформировании на территории Северо-Кавказского военного округа восьми стрелковых дивизий. Из перечня людских ресурсов, пригодных к укомплектованию новых соединений, были исключены горцы Чечено-Ингушетии и Кабардино-Балкарии328. При колоссальном дефиците людей на данное мероприятие – 52,5 тыс. чел., этим республикам был дан мизерный наряд – в совокупности 700 чел. В Дагестане надлежало призвать 1600 чел. 1924 г. рождения329. Позднее в отчетном докладе о работе отдела организационно-мобилизационного и укомплектования Упраформа Закфронта отмечалось, что трудности в укомплектовании частей в числе прочего «вызывались необходимостью комплектовать части с учетом их национального состава»330.

Если военнообязанные из числа титульных народов ЧИАССР не принимались в армию с апреля 1942 г., то в отношении дагестанцев такая мера была принята в августе 1942 г. 11 августа из Главупраформа было получено указание: «Военнообязанные народностей Дагестана призыву в армию не подлежат»331. 24 августа 1942 г. на основании директивы начальника Главупраформа был издан соответствующий приказ командующего Закавказским фронтом (Дагестанский РВК входил в структуру Закфронта)332.

Призыв в армию призывников и военнообязанных по национальности карачаевцев, черкесов и адыгейцев прекратился по объективным причинам в связи с оккупацией этих районов противником в августе 1942 г.

Приказ НКО № 0974 от 21 декабря 1942 г. о призыве лиц 1925 г. рождения (начало призыва было назначено на 15 января 1943 г.) повторил норму о приостановке «до особых указаний» призыва в армию представителей горских, то есть коренных национальностей Чечено-Ингушетии, Кабардино-Балкарии и Дагестана, а также национальностей, не призывавшихся по Закавказью333.

Если в мае – июне 1942 г. призывники 1925 года рождения горских национальностей, наряду со своими ровесниками других национальностей, были приняты на списочный учет: с ними была развернута плановая допризывная работа (лечение, обучение грамотности и русскому языку, паспортизация и проч.334), то уже в ноябре 1942 г., в преддверии призыва, республиканские военкоматы Северного Кавказа подавали сведения только по славянским контингентам. Военкоматам ставилась задача перерегистрировать всех военнообязанных запаса, но призыву и последующей отправке в запасной полк подлежали только военнообязанные до 50 лет «европейских национальностей»; военнообязанных горских национальностей надлежало «оставить в резерве», а принимать в войска было разрешено только призывников горских национальностей и «только на укомплектование гужтранспортных рот»335.

В 1942 г. в обиход органов военного учета и мобилизации прочно вошел термин «европейские национальности», употребляемый в противовес «местным», «северокавказским», «горским» национальностям. В исчерпывающий список «европейских национальностей» безотносительно их реальным этническим категориям включали русских, украинцев, белорусов и… евреев. Причем иногда уточнялось происхождение евреев – «европейские евреи» – против горских евреев, которых относили к горским национальностям. Неудивительно, что такая причудливая этническая номенклатура вызывала некоторое недоумение и вопросы у работников военкоматов336. От местных органов укомплектования посыпались и иные запросы. Одним из наиболее частых был вопрос о призыве той или иной национальности на территории республик, где они не являлись титульными. Например, поступали телеграммы о возможности призыва чеченцев, компактно проживавших на территории Дагестана (542 военнообязанных до 45 лет и 115 призывников 1924 г. рождения337), дагестанцев на территории Орджоникидзевского (Ставропольского) края (79 чел.338), дагестанцев (аварцев и лезгин), проживавших на территории Азербайджана (всего 3 военнообязанных и 222 призывника339). В Грузии также имелось некоторое количество представителей северокавказских народов340. (В том числе: представителей народностей Дагестана – 35 военнообязанных в возрасте до 45 лет и 17 призывников; чеченцев – 2 и 2 чел. соответственно, кабардинцев и балкарцев – 2 военнообязанных. Кроме того, в Казбегском районе ГССР проживало 553 военнообязанных горцев (осетин) и 85 призывников.) Руководствуясь общими указаниями Главупраформа, Управление формирований Закфронта запретило призыв представителей этих народов в республиках Закавказья. В то же время Упраформ Закфронта считал, что призыв горских контингентов при «условии их годности к службе и тщательного изучения [их] политико-моральных качеств», возможен341. Соответствующий запрос был отправлен в Главупраформ РККА.

В 1941–1942 гг. официально ограничения не коснулись осетин. Осетины не упоминаются в документах с перечнями народов, не подлежавших призыву. Так, в сводке по остаткам ресурсов Закфронта по состоянию на 20 октября 1942 г. осетины не показаны в графе «освобожденных от призыва по национальному признаку»342. Осетины-военнообязанные и призывники, наряду с русскими, отводились в августе 1942 г. в тыл, так же как и людские контингенты Краснодарского и Орджоникидзевского краев. Всего с территории СОАССР было выведено 6652 чел.343 Во второй половине 1942 г. на военном учете по республике оставалось всего несколько сот человек344. Наряд для военкоматов Северной Осетии по новобранцам в 1942 г. составил лишь 400 чел.345 В связи с тяжелыми боями, развернувшимися летом и осенью 1942 г. на территории республики, деятельность военкоматов была фактически прекращена. Из десяти райвоенкоматов осенью 1942 г. территории шести оказались полностью оккупированными противником, еще два – частично.

Кроме осетин, призывники и военнообязанные горских национальностей летом 1942 г. не отводились в тыл в связи с угрозой оккупации территории Северного Кавказа346. Например, с территории ЧИАССР в июле 1942 г. было выведено 6554 призывника 1923 и 1924 гг. рождения, а также военнообязанных до 50-летнего возраста негорских национальностей. Если вывод людей прошел без инцидентов, то одновременный вывод лошадей, затронувший интересы горского населения, был сорван в горных районах республики из-за противодействия горцев – колхозников347.

Во избежание недоразумений следует подчеркнуть, что в отношении многих тысяч северокавказских горцев, уже находившихся на фронте к тому моменту, никаких ограничительных мероприятий не велось. Даже упомянутое распоряжение начальника Главупраформа об увольнении в запас чеченцев и ингушей, касалось прежде всего лиц, недавно призванных в армию и пребывавших в запасных частях. Основная масса горцев, встретивших начало войны в частях РККА или мобилизованных после 22 июня 1941 г., отправились на фронт и приняли участие в борьбе с фашизмом, пройдя боевой путь до Дня Победы (правда, часть горцев по разным причинам отсеивалась уже из воинских частей, о чем подробно речь пойдет в следующем разделе). Из архивных данных известно, например, что из Северной Осетии в течение 1941 г. и в первой половине 1942 г. на фронт отправилось 1809 командиров запаса, 39 299 военнообязанных запаса и 8655 призывников348. По данным военкома ДАССР подполковника Бронзова, только за 1942 г. по Дагестану было призвано и мобилизовано 87 680 чел., причем 75 % от этого количества – представители местных национальностей349. Всего же с начала войны до конца 1943 г. из Дагестана было призвано около 122 тыс. чел.350

После 1943–1944 гг. ограничения коснулись представителей тех северокавказских народов, которые были депортированы с исторической родины. Их увольняли из рядов вооруженных сил одновременно с проведением репрессивных акций на их родине.

К сожалению, полной статистики по национальному составу призванных на Северном Кавказе в начальный период войны обнаружить не удалось. Многолетняя работа с фондами Центрального архива Министерства обороны и изучение огромного массива документов учетномобилизационных органов позволяют утверждать, что таковой в указанный период не велось.

Мероприятия по ограничению призыва по социально-политическим и национальным мотивам отличались тотальностью и бескомпромиссностью, оставляли за бортом десятки тысяч здоровых и нередко обученных военному делу мужчин. К сентябрю 1942 г. только по трем республикам – КБАССР, ЧИАССР и ДАССР – числилось 19 748 призывников 1924 и 1925 гг. рождения и 62 508 военнообязанных непризываемых национальностей – всего свыше 82 тыс. чел.351 В дальнейшем, по мере налаживания учета военнообязанных, расширения перечня непризываемых национальностей и постановки на учет возрастов 1926 и 1927 гг. рождения, эти цифры только росли.

Между тем во второй половине 1942 г. годные к военной службе людские ресурсы в регионах СССР, не оккупированных врагом, оказались на исходе. 18 октября 1942 г. начальник Управления формирований и укомплектования войск Закавказского фронта генерал-лейтенант В.Н. Курдюмов констатировал, что «основные ресурсы военнообязанных запаса уже призваны и использованы на укомплектование войсковых частей. Между тем потребность в людских ресурсах на пополнение действующих частей армии и новых формирований не уменьшается, а, наоборот, продолжает увеличиваться»352. С точки зрения интересов восполнения потерь действующей армии и укомплектования новых формирований мероприятия по ограничению призыва по национальному признаку не логичны и нуждаются в объяснении. Призывные кампании на Кавказе в годы войны прежде не рассматривались историками в контексте национальной политики Советского государства. Учетно-мобилизационные мероприятия требуют тщательного изучения, основанного на выявлении их корреляции с установками государственной национальной политики.

В случае с населением Аджарии (Кедский, Хулойский, Кобулетский и Батумский районы) увольнение в запас велось в рамках общей программы очистки рядов Красной армии от представителей национальностей, «враждебных Советскому Союзу и состоявших с ним в войне». В данном случае аджарцы считались близкородственным народом туркам, с которыми Советский Союз находился на грани войны.

Отмена призыва не вызывалась конкретными проявлениями враждебности в отношении советской власти и представляла собой превентивную меру, издревле укоренившуюся в практике ведения войн. Еще в довоенный 1939 год, игнорируя конституционные нормы и недавно принятый Закон о всеобщей воинской повинности, нарком обороны запретил прием в армию ряда национальностей, чья лояльность социалистическому Отечеству в условиях осложнения международной обстановки считалась сомнительной. Очередному призыву не подлежали граждане СССР по национальности турки, греки, японцы, китайцы, корейцы, немцы, поляки, финны, прибалтийские народы и болгары353. Эта норма затем повторялась в ежегодных мобилизационных планах, в том числе и в мобилизационном плане на 1941 г.354 В начале войны все граждане СССР вышеперечисленных национальностей были уволены из рядов вооруженных сил, а прием их в армию прекратился. В одном из официальных документов эти национальности определены как «несоветские»355.

Тенденции развития государственной национальной политики следует, как представляется, рассматривать в контексте развития социально-политической ситуации в стране и внутренней политики в Советском Союзе в годы войны. Тяжелая, почти катастрофическая ситуация, в которой оказалось Советское государство в начальный период войны, стала причиной резкого ужесточения внутренней политики. Красная армия терпела тяжелые поражения и непрерывно отступала. В тылу у противника оставались самые населенные и промышленно развитые регионы страны. Развитие событий требовало от советского руководства немедленных мер по наведению порядка на фронте и в тылу, искоренению имевших большое распространение панических и пораженческих настроений. Уже в первом после начала войны публичном выступлении Сталин ориентировал народ и армию на решительную борьбу с провокаторами, паникерами и трусами356. Еще более резкий тон содержит приказ НКО № 270, изданный 16 августа 1941 г. В нем констатировалось наличие опасной тенденции к снижению боеспособности Красной армии из-за участившихся случаев измены Родине среди военнослужащих всех рангов, чему приводилось несколько примеров (впоследствии неподтвержденных) о переходе на сторону противника ряда советских генералов. Уникальная откровенность этого документа и степень огласки – приказ в обязательном порядке доводился до каждого бойца – означали, что руководство страны оценивало ситуацию как отчаянную и готово было на радикальные меры для ее исправления. Такое сложное и противоречивое явление, как трагедия окружения и плена, подавалась здесь лишь в ракурсе предательства и измены Родине357.

Приказ НКО № 270 имел долговременный политический и пропагандистский эффект. В совокупности с Указом Президиума Верховного Совета СССР «О каре за измену Родине», соответствующими разделами Дисциплинарного устава, постановлением ГКО № 1069 от 27 декабря 1941 г., посвященного выявлению в войсках шпионов, дезертиров и окруженцев, а позже и приказа НКО № 227-1942 г. («Ни шагу назад!»), он составил основу репрессивной нормативной базы, действовавшей в армии на протяжении войны. Упредительно-угрожаю-щий тон приказа № 270 («Если дать волю этим трусам и дезертирам, они в короткий срок разложат нашу армию и загубят нашу Родину») наряду с наделением командиров и комиссаров правами внесудебной расправы с изменниками Родины (предписывалось «уничтожать их всеми средствами», «расстреливать на месте») означали открытие новой жестокой и бескомпромиссной кампании бдительности358. Атмосфера страха, всеобщей подозрительности, шпиономания, активно культивировавшиеся государственной пропагандой, с началом войны многократно усилились, приобрели тотальный характер, всячески нагнетались прессой.

В этих условиях любые признаки социальной напряженности, независимо от ее природы, квалифицировались как антисоветские и «контрреволюционные» и часто влекли за собой неадекватно жесткие меры. Нередко эти меры из соображений подстраховки и оперативности носили превентивный, внесудебный и тотальный характер. Характерный ход мысли сталинского руководства демонстрирует Указ Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 г. о переселении немцев Поволжья из мест традиционного проживания и ликвидации государственной автономии советских немцев. Здесь безапелляционно было заявлено, что, по неким «достоверным данным», среди них «имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, полученному из Германии, должны произвести взрывы». Однако остальное население из числа немцев не оповещает об этом советские власти, чем содействует шпионской деятельности. Поэтому правительство вынуждено «принять карательные меры против всего немецкого населения Поволжья»359. Аналогичным образом в начале войны велись мероприятия по изъятию из рядов Красной армии выходцев из западных областей СССР, которым поголовно инкриминировалось ведение «черного дела по разложению войск». Один советский командир отмечал, что «даже если те ведут себя образцово, это признается как напускное» (курсив наш. – Лет.) 360.

Одной из конфликтных сфер советской внутренней политики являлся национальный вопрос. Экономические и социально-политические эксперименты 1920– 1930-х годов нарушили традиционный быт горцев и вызвали брожение в их среде. Еще до войны в некоторых регионах Северного Кавказа случались вооруженные восстания, которые подавлялись силой361.

В условиях войны лояльность горцев Советскому государству имела особую важность, поскольку стоял вопрос о допуске их к оружию и профессиональной военной подготовке. Призыв в армию или отказ от него стал средством коррекции государственной национальной политики в интересах воюющего государства. Можно сказать, что учетно-мобилизационная практика отражала степень политического доверия государства к этническим и социальным категориям своих граждан. Чувствительность призывной политики в годы войны к изменениям политического климата в кавказских национальных автономиях стала одной из ключевых ее характеристик.

Связанные с началом войны многочисленные налоги, мобилизации скота и транспорта, оборонительные работы, денежные займы не всегда воспринимались с пониманием местным населением. По мере приближения линии фронта этот нажим лишь увеличивался. Сложная задача довольствия более чем миллионной армии, оборонявшей Северный Кавказ, в основном была решена за счет местного населения. Принятое вскоре после начала битвы за Кавказ постановление Военного совета Закавказского фронта требовало «усилить использование местных продовольственных и фуражных ресурсов и особенно муки, жиров, круп, мяса, зернофуража» Дагестанской, Северо-Осетинской, Кабардино-Балкарской, Чечено-Ингушской республик, Орджоникидзевского (Ставропольского) и Краснодарского краев. Одновременно прекращался завоз перечисленных продуктов на территории этих республик и краев362.

Иногда военными допускались перегибы. Представитель Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Битиев, командированный в сентябре 1942 г. на Северный Кавказ, наблюдал весьма распространившуюся с приближением линии фронта картину. Группы военных под предлогом военных нужд, без предъявления нарядов изымали у колхозников хлеб, скот, материальное имущество. На строительство полевых сооружений без особой нужды разбирались новые дома. По словам Битиева, «все эти факты вызывают большое недовольство у населения», а их искоренение тормозится покровительственным равнодушием военных властей363. Такие «факты безобразного обращения с местным населением»364 выставляли советские войска в очень невыгодном свете. Приходилось принимать экстренные меры для предотвращения этого явления, применяя жесткие меры в отношении лиц, допускавших экспроприации без санкции военных советов армий и фронта365.

Гражданские власти, выполняя правительственные задания, также часто прибегали к грубому администрированию. В Дагестане во многих районах работы по сооружению оборонительных рубежей не оплачивались, людей кормили плохо366. Имела место жестокая практика захвата в заложники членов семей, уклонявшихся от работ367. Между тем число уклонистов достигло к концу года 10 тыс. чел.368

Бескомпромиссная борьба с бандитизмом в автономных республиках порой принимала недопустимые формы. В начале сентября 1942 г. несколько партизанских отрядов сожгли два чеченских аула. Это было акцией возмездия за то, что бандиты из числа жителей этих аулов участвовали в нападении на группу красноармейцев369. Такие меры лишь способствовали эскалации насилия в отношении представителей советских властей. Заместитель начальника отдела по борьбе с бандитизмом НКВД Руденко к числу главных причин расширения повстанческого движения относил «допускаемые перегибы в проведении чекистско-войсковых операций, выражающиеся в массовых арестах и убийствах лиц, ранее не состоявших на оперативном учете и не имеющих компрометирующего материала»370.

Благодаря круговой поруке и местничеству республиканским властям подолгу удавалось замалчивать неблагоприятную ситуацию в своих регионах. Так, в Дагестане проверка, проведенная в первой половине сентября 1942 г. сотрудниками НКВД, выявила крупнейшие упущения и злоупотребления в административном управлении горными районами республики. В результате многолетних засух и недородов их население находилось на грани голода.

Оно активно выражало свое недовольство, игнорируя колхозы, уклоняясь от призыва в армию, дезертируя, уходя в леса. Однако местные партийные, советские и военные власти самоустранились от проблем, опасались брать на себя инициативу в столь сложном деле и ожидали указаний сверху371. Аналогичная ситуация складывалась и в других северокавказских регионах. Заместитель наркома внутренних дел СССР И.А. Серов докладывал в Москву: «В течение длительного времени местные органы власти не завозили в горные районы товаров широкого потребления (керосин, спички, мыло, соль и т. д.), в результате [чего] небывало возросли цены на эти товары. Это все в известной степени восстанавливало местное население против органов власти…»372 Председатель СНК Дагестана А.Д. Даниялов впоследствии признавал, что «во многом дезертирству способствовала нечеткость в работе аппаратов райвоенкоматов, партийных, советских и комсомольских организаций, слабая разъяснительная работа»373. В условиях быстро приближавшейся линии фронта, особенно с учетом того, что главный удар немцев ожидался через территорию Дагестана на Дербент и Баку, такая ситуация становилась нетерпимой.

13—14 сентября член ГКО Л.П. Берия совместно с командующим войсками Закавказского фронта генералом армии И.В. Тюленевым и членом Военного совета фронта А.А. Алиевым лично проверили работу дагестанских органов власти, отправив по ее итогам 15 сентября И.В. Сталину шифрованную телеграмму, в которой возложили всю ответственность за сложившуюся обстановку на первого секретаря обкома и его ближайших помощников: «Секретарь обкома Линкун не обеспечивает руководство обкомом, не обеспечил правильного руководства деревней, очень редко бывает в районах». В вину Линкуну вменялся широкий набор просчетов, среди которых упоминалось даже незнание им ни одного местного языка (при этом сообщалось также, что «второй секретарь – еврей по национальности – также не знает этих языков и редко бывает в горных районах»), жесткое взимание им с пострадавших от засухи районов государственных налогов и недоимок и проч.374 Думается, что, кроме реальных упущений Линкуна, его личность сознательно была демонизирована. Понятно, что русский по национальности первый секретарь Дагестанского обкома оказался на этой должности не по своей воле, – такова была общая политика организации власти в национальных окраинах. Выколачивание налогов любой ценой – тоже диктовалось «сверху».

На основе предложений члена ГКО и наркома внутренних дел Л.П. Берии, командующего войсками Закавказского фронта И.В. Тюленева и первого секретаря ЦК КП(б) Азербайджана М.-Д.А. Багирова 16 сентября было издано специальное постановление ГКО по Дагестану № 2309 за подписью И.В. Сталина, в соответствии с которым со своей должности был снят первый секретарь Дагестанского обкома Н.И. Линкун375. Решением Берии из Махачкалы и Баку в горные районы были направлены соль, сахар, чай, спички, керосин, 150 тыс. метров мануфактуры, а также списывались недоимки по налогам за прошлые годы и отменялся налог за 1942 г. Сталин все эти мероприятия на следующий день утвердил, распорядившись оформить свое решение в виде постановления ГКО376.

На последовавшем сразу за этим XIV Пленуме обкома ВКП(б) Дагестана, стремясь отмежеваться от возможных обвинений, недавние коллеги Линкуна выплеснули наружу масштабную картину бедствий, постигших республику. Говоря о последствиях голода среди горцев-аварцев в 1941 г. и их стихийном переселении на равнину, обернувшемся многочисленными жертвами, один из выступавших отмечал: «Все происходило на наших глазах, и только после вмешательства ГКО мы делаем удивленные лица: искривления нашей национальной политики… Не мы ли были свидетелями этого невольного переселения… когда многотысячная армия бедствующего народа спустилась с гор на плоскость, голодала и вымирала, кто из нас на наших партийных совещаниях и конференциях, пленумах открыто сказал об этом? Никто, ни один. Все это как-то считалось явлением обычным, проходило мимо нас и называлось «неорганизованным переселением»377.

Самым важным индикатором остроты социально-политической обстановки было распространение антисоветского повстанческого движения и организованного бандитизма.

Вопрос о масштабах банддвижения в горских республиках Северного Кавказа активно обсуждается в современной научной литературе и периодике. Опираясь на находящиеся в открытом хранении документы Северо-Кавказского военного округа, Закавказского фронта, а также войск НКВД, охранявших тыл действующей армии, можно составить представление по этому вопросу. Обострение криминогенной обстановки в предгорных районах Северного Кавказа относится к началу Великой Отечественной войны. В первой половине 1942 г. командующему войсками СКВО пришлось издать несколько распоряжений, направленных на борьбу с бандитизмом. В частности, 3 апреля 1942 г. был издан приказ № 0099 «О мероприятиях по борьбе с наземным, воздушным противником и возможными бандитскими группами на территории СКВО». 3 июля 1942 г. был издан приказ № 00283 «Мероприятия по борьбе с дезертирством, бандитскими группами и лицами призывного возраста, уклоняющимися от призыва в ряды Красной армии». Также вышел ряд приказов, направленных на повышение бдительности, усиление гарнизонной службы, деятельности заградотрядов и проч.378 Силами частей СКВО, органов милиции и подразделений внутренних войск НКВД, а также советских и партийных органов были взяты под контроль основные дороги, учтены «места, способствующие укрывательству дезертиров и бандитских элементов», население было обеспечено пропускными документами установленного образца, велась поголовная проверка документов379.

Нельзя не отметить, что воинские преступления, такие как дезертирство, уклонение от воинского учета и призыва, толковались в одном ряду с организованным бандитизмом и антисоветским повстанческим движением. Все эти преступления понимались как тяжкие преступления против Советского государства. Национальность уклонистов и дезертиров обязательно фиксировалась.

Принятыми мерами к концу апреля 1942 г. удалось существенно сократить количество активных банд. По состоянию на 20 апреля на учете числилось всего 14 банд, насчитывавших 63 чел. Все они действовали на территории ЧИАССР380.

Однако со второй половины 1942 г., с началом обороны Кавказа, повстанческое движение резко активизировалось. В течение 1942 г. на территории Северного Кавказа было проведено 43 войсковых чекистских операции (не считая операций, проводившихся частями Красной армии), в ходе которых было ликвидировано 2342 бандита. Существовала вполне определенная тенденция к организационному оформлению банддвижения и провозглашению лидерами крупных бандгрупп в Кабардино-Балкарии, Карачае и Черкесии, Чечено-Ингушетии, горном Дагестане политических целей. Уголовный бандитизм перерождался в антисоветское профашистское повстанческое движение. Бандгруппы имели штабы, базы, средства связи. Одно из формирований, разгромленных на территории Чечни, насчитывало около 600 человек381. В октябре 1942 г. командующий Закавказским фронтом И.В. Тюленев, на которого была возложена оборона предгорий Северного Кавказа, доносил в Ставку: «Нужно сказать, что бандитизм развивается в размерах, с которыми приходится считаться и привлекать на [его] подавление немалые силы. (Курсив наш. – Лет.) Помимо частей НКВД, от фронта занято борьбой с бандитизмом 18 отдельных рот и два усиленных батальона; на всех военных дорогах держатся усиленные гарнизоны, оружие для которых выдано за счет фронта»382. Указаны были и наиболее пораженные этим явлением регионы – Чечено-Ингушетия и юго-западный Дагестан383.

В другом аналитическом документе регионами, где политический бандитизм получил значительное распространение, названы Карачаевская автономная область, Северо-Осетинская и Чечено-Ингушская автономные республики384. В Кабардино-Балкарии повстанческим движением были охвачены пять районов385.

Наибольшее беспокойство вызывала ситуация в Чечено-Ингушетии. Именно отсюда впервые стали поступать тревожные данные об обострении социально-политической ситуации. Политическое повстанческое движение и уголовный бандитизм здесь не угасали с момента установления советской власти в начале 1920-х гг., несмотря на жестокую непрерывную борьбу с этими явлениями386. Советские институты власти и хозяйствования за двадцать лет советской власти в горных районах укоренились слабо. В марте 1941 г. нарком земледелия Бенедиктов вынужден был констатировать, что в ЧИАССР планы производства сельхозпродукции ежегодно не выполняются, машинно-тракторные станции все убыточны; грубо нарушается агротехника; земля в горных районах не обобществлена, а практически во всех – и скот. Колхозы влачат жалкое существование, резко убыточны, общественные посевы в огромных количествах погибают387.

Очевидно, что такое положение в сельском хозяйстве являлось отражением общественных настроений определенной части населения республики. Уже первая мобилизация в июне – июле 1941 г. прошла с напряжением и обнаружила, что определенные слои горцев не желали служить в Красной армии. Все последующие военно-мобилизационные мероприятия: приписки и призывы молодежи, перерегистрации, освидетельствования и мобилизации военнообязанных, конского состава и материальных средств – проходили при все усиливавшемся сопротивлении населения388.

Наблюдалась тенденция к распространению антисоветских и профашистских настроений среди жителей республики. В специальном постановлении Военного совета 44-й армии констатировалось: «Элементы из местного населения… ведут антисоветскую агитацию и сеют пораженческие настроения… Контрреволюционная часть населения сама встает на этот путь и тем самым активно содействует противнику в проведении его планов. Так, установлено немало случаев скупки населением оружия, укрытия банд, подведения немцев к нашим окопам…»389 Особенно опасной была поддержка антисоветских настроений со стороны представителей самих советских, партийных властей и руководства силовыми ведомствами Чечено – Ингушетии390.

С началом войны бандитизм резко активизировался. Современные исследователи подчеркивают тесную связь повстанцев в Чечне, Дагестане с германской разведкой абвер, всячески (материально и организационно) стимулировавшей антисоветские настроения горцев и старавшейся взять движение под свой контроль391. Интенсивная борьба с повстанчеством шла и в 1943 г., после освобождения края от оккупантов. Ее результаты представлены в табл. 2.


Таблица 2

Сведения о результатах борьбы с бандитизмом на Северном Кавказе. Январь – 10 октября 1943 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

РГВА. Ф. 38650. On. 1. Д. 128. Л. 3.


Тесно связанной с распространением бандитизма была тенденция роста уклонения от службы в армии, саботаж мобилизационных мероприятий и дезертирство, в том числе массовый уход с оборонных работ. По словам председателя Верховного Совета ДАССР Тахтарова, выступившего в сентябре 1942 г. на XIV пленуме Дагестанского обкома ВКП(б), еще три-четыре месяца назад эти явления не были широко распространены в республике392. Аналогичная тенденция отмечалась в горах Кабардино-Балкарии и Чечено-Ингушетии.

3

Срыв учетно-мобилизационных мероприятий в горных районах Северного Кавказа

В отличие от повстанческого движения и общего брожения среди горского населения, с трудом поддававшихся количественной оценке, срыв военно-учетных мероприятий и конкретных планов мобилизаций людских, конских и материальных ресурсов сразу делал очевидным масштабы нелояльного отношения к властям.

В ЧИАССР учетно-мобилизационная работа велась, по словам военкома республики К.А. Бронзова, «в сложных условиях», которые он определял «наличием значительного влияния кулацких элементов, живучестью родовых пережитков, слабостью и засоренностью части партийно-советских организаций и запущенностью политической работы на селе, а также неудовлетворительным состоянием учета людей и лошадей до войны и в первый период войны»393. Проводившаяся 20 мая – 10 июня приписка призывников 1924 г. рождения и постановка на учет призывников 1925 г. рождения в целом прошли хорошо, но сопровождались, по данным военкома республики, «немалым числом отрицательных явлений», которые он связывал прежде всего с «местными национальностями» – чеченцами и ингушами394. Речь шла об уклонении от призыва, укрывательстве призывников. Правда, эти явления были распространены лишь в нескольких районах республики, а число не явившихся на учет в конечном итоге составило 117 чел. – около 5 % всех призывников из числа чеченцев и ингушей 1924 г. рождения395.

Проводившаяся с 15 июня по 15 августа 1942 г. перерегистрация военнообязанных запаса также прошла с напряжением. По словам военкома республики, часть военнообязанных «из числа чечен и ингушей» в Пригородном, Назрановском, Сасановском, Галанчожском и Шатоевском районах «на перерегистрацию не являлась и заняла выжидательную линию и, только убедившись, что в армию не призывают, явилась на перерегистрацию»396. Однако и после этого на пункты регистрации не явилось 892 чеченца и ингуша «из числа враждебно настроенных к советской власти». В годовом отчете военкома отмечается, что «последние карательными органами полностью не разысканы». В то же время к ответственности за уклонение от учета было привлечено 1189 чел., а за неявку на перерегистрацию – 208 чел.; все – «исключительно из местных национальностей»397. Летом 1942 г. работа районных военкоматов оказалась чрезвычайно затруднена: по данным К.А. Бронзова, «ряд военкоматов горных районов находились в положении фактической блокады, всякий выезд в сельсоветы был связан с опасностью для жизни. Сельские и некоторые районные организации, по существу, прекратили работу»398.

В Дагестане, где в середине августа 1942 г. проводился призыв молодежи 1922 и 1923 гг. рождения, в ряде районов мероприятия военкоматов были сорваны вследствие активного противодействия со стороны населения, часть которого вооружалась и уходила в леса. Так, в Табасаранском районе только один сельсовет из 19 выполнил наряд на сбор призывников. 11 сельсоветов не предоставили вообще ни одного человека. Из 228 занаряженных райвоенкомату призывников явилось по вызову лишь 63 чел. Остальные скрылись в лесах, как только в сельсоветах стало известно о прибытии в район уполномоченных для вручения повесток. Из числа явившихся 51 чел. по состоянию здоровья были признаны годными для военной службы, но ночью 22 чел. из них скрылись. Уполномоченные от райсовета и райкома ВКП(б) были задержаны бандитами по пути в Чулакский сельсовет, а сопровождающие команды призывников – в селении Татиль. И те и другие были освобождены только спустя несколько дней подоспевшим истребительным отрядом399.

Общие масштабы дезертирства и уклонения от военной службы в Дагестане можно оценить по справке, составленной начальником 2-й части военкомата ДАССР старшим лейтенантом Кичиевым 9 декабря 1943 г. (см. табл. 3).


Таблица 3

Состояние борьбы с дезертирами и уклонистами по ДАССР на 1 декабря 1943 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: ЦАМО. Ф. 209. Оп. 999. Д. 501. Л. 164.


К декабрю 1943 г. на учете оставалось 394 дезертира – тех, кто числился покинувшими свои воинские части и не вернулся домой. Розыск происходил именно по запросам воинских частей. Уклонисты от призыва и мобилизации более не учитывались, поскольку дагестанцы не призывались400.

Показанные масштабы дезертирства, несомненно, значительны. Для сравнения можно сказать, что за январь и февраль 1943 г. по всему Северному Кавказу было задержано 699 чел., квалифицировавшихся как дезертиры, 1109 изменников Родины, 205 пособников врага, 20 шпионов401.

Очевидно, масштабы распространения воинских преступлений заставили искать иные способы решения проблемы, кроме репрессий. Заместитель наркома внутренних дел И.А. Серов отмечал в своем докладе в Москву о положении на Северном Кавказе: «Только оперативно-чекистские мероприятия без политике-разъяснительной работы и удовлетворения потребностей горского населения товарами широкого потребления будут неэффективными, и мы не сумеем оторвать рядовую часть в бандгруппах от их главарей»402.

С конца 1941 г. велась работа по улучшению снабжения горского населения. В горные районы стали завозиться мука, соль, спички, мыло и прочие товары народного потребления. Была развернута непрерывная агитационная и разъяснительная работа по вопросам текущего момента войны и политики советского правительства. Она понималась как барьер на пути слухов и домыслов, которые заполняли информационный вакуум во многих горных районах403. Особая ставка делалась на работу со стариками и женщинами. Употребив патриархальную власть, они должны были усовестить своих непримиримых сыновей и мужей, не желавших мириться с советской властью404.

Кроме того, осенью 1942 г. лично наркомом внутренних дел Л.П. Берией местным органам НКВД было дано указание не привлекать к ответственности добровольно явившихся в органы власти дезертиров и уклонистов. Такие же меры были приняты весной 1943 г. и в Карачае, после освобождения территории области от противника405. В Чечено-Ингушетии в мае 1943 г., после полного провала добровольческой кампании по вступлению в ряды Красной армии горцев, обком партии ЧИАССР рекомендовал компетентным органам применять репрессии только к отдельным из выявленных 1136 дезертиров406. Не характерный для тоталитарного государства мягкий подход к лицам, совершившим тяжкое государственное преступление и уличенных в этом, имел целью не спровоцировать еще большее противодействие горцев. Это был сугубо тактический прием, применявшийся в конкретной обстановке. Нарком внутренних дел Дагестана Медведев отмечал позицию Берии на этот счет: «Тов. Берия… говорил, [что] не всегда нужно разговаривать с бандитами оружием»407.

Очевидно, неудачные опыты мобилизаций и призыва горского населения после начала битвы за Кавказ заставляли советское руководство воздерживаться от возобновления крупномасштабных мероприятий в этой области. 13 сентября 1942 г. с такой инициативой выходил на Военный совет Закавказского фронта заместитель командующего войсками Закфронта – начальник Упраформа фронта генерал-лейтенант Курдюмов, на которого возлагалась обязанность изыскания новых людских ресурсов. Он представил на утверждение командующего фронтом генерала армии И.В. Тюленева проект справки-доклада народному комиссару обороны СССР «О целесообразности проведения мобилизации в Чечено-Ингушской и Кабардино-Балкарской АССР и призыве военнообязанных по национальности чечено-ингушей и кабардино-балкарцев». В справке было отмечено, что на территории КБАССР по состоянию на 15 июля 1942 г. числилось 3110 призывников 1924 г. рождения, 960 призывников 1925 г. рождения и 4785 военнообязанных местных национальностей, не подлежащих призыву и мобилизации. В ЧИАССР эти цифры составляли соответственно 4646, 2142 и 34 611 чел. В общей сложности по двум республикам приему в армию не подлежало 50 256 чел.408 В проекте документа указывалось, что среди военнообязанных имеются «полноценные ресурсы» (к таковым отнесены лица, служившие ранее в кадрах РККА, коммунисты, комсомольцы, лица, проходившие подготовку в организациях Осоавиахима и в милиционных частях). Учитывая отсутствие к тому времени национальных горских частей, предлагалось направить ресурсы горцев в запасные части для дальнейшего их использования «рассредоточенно»: не более 25–30 % штатного расчета маршевых рот. При этом кандидаты для зачисления в войска должны были удовлетворять не только требованиям социальной «полноценности», но и должны были пройти тщательную проверку «в политико-моральном отношении». Старшие возраста военнообязанных (45–50 лет) и ограниченно годных предлагалось использовать на укомплектование рабочих колонн, «в частности, передать 15 тыс. чел. 25-му управлению оборонных работ в гор. Баку и удовлетворить потребность в рабочей силе 8-й саперной армии» 409. Военнообязанных, отсеянных по политике-моральным соображениям, предлагалось вывести рабочими колоннами с территории родных республик на территорию Закавказья. Таким образом, задействованы оказывались все 50 тыс. чел. имевшихся ресурсов. Интересно, что в первоначальном проекте доклада начальнику Главупраформа, сохранившемся в рукописи410, аналогичные меры предлагалось применить к людским ресурсам Дагестана (32 тыс. чел.), также оказавшимся вне приема в армию. Однако в итоговом докладе народности Дагестана вообще не были упомянуты. Возможно, руководство фронта рассчитывало на возобновление обычных условий призыва в республике.

Первоначально идея генерала Курдюмова была воспринята позитивно. 14 сентября он доложил свои предложения командующему войсками фронта генералу армии И.В. Тюленеву, и тот принял решение «доложить в Ставку Верховного главнокомандования»411. Однако уже подготовленная на имя И.В. Сталина телеграмма так и не была отправлена. На проекте телеграммы начальником отдела укомплектования Упраформа Закфронта майором Ф.А. Кнышем 27 сентября сделана справочная надпись: «Приказано не писать НКО, так как есть указание Ставки не призывать»412. Замкнулся бюрократический круг: Военный совет Закавказского фронта не стал просить Ставку отменить свое решение о запрете призыва горцев на том основании, что она уже его запретила. Думается, что реальной причиной того, что Военный совет Закфронта не настаивал на своей инициативе, были реалии момента: разгоравшееся ожесточенное сражение с немецкими войсками и их союзниками непосредственно на территории горских автономных республик, неспокойное положение в тылу, проблемы в реализации призывов и мобилизаций в предыдущий период.

4

1943 год: от приостановок призыва к политическим обвинениям

Причины приостановок призыва в республиках Северного Кавказа центральными властями не раскрывались и не комментировались. Даже республиканские руководители не получали официальных разъяснений на этот счет. В своем ходатайстве начальнику Главупраформа РККА о возобновлении призыва среди народностей Дагестана руководители республики А. Алиев и А.Д. Даниялов высказывались предположительно: «Основанием для дачи таких указаний (имелась в виду директива Главупраформа о приостановке призыва дагестанцев. – Лет.) могли служить (курсив наш. – Авт.) соображения о политико-моральной неустойчивости состава призываемых в ряды Красной армии людей из народностей Дагестана»413.

Руководители северокавказских автономий оказались в сложном положении. Реакция лидеров Дагестана представляет собой редкий пример, когда республиканское руководство вступало в полемику с центральным правительством по поводу приостановки призыва в своем регионе.

Неуверенности лидерам северокавказских автономий добавляла угроза предъявления им политических обвинений, главным из которых в национальных окраинах СССР было обвинение в национализме. Например, с именами лидеров Кабардино-Балкарии – секретаря ВКП(б) З.Д. Кумехова и председателя СНК Х.К. Ахохова – связывался разгул на территории республики в период битвы за Кавказ «буржуазного национализма», борьба с которым якобы стала успешной только после их смещения414.

Политический надзор за республиканскими элитами осуществляли многочисленные представители НКВД, командированные из центрального аппарата. Около месяца, в августе – сентябре 1942 г., на Северном Кавказе работал сам всесильный нарком внутренних дел Л.П. Берия. По признанию бывшего председателя правительства и первого секретаря Северо-Осетинского обкома К.Д. Кулова, «мы… побаивались Берия, не проявляли достаточной воли»415. Поэтому даже на весть о выселении чеченцев председатель СНК Чечено-Ингушетии С.К. Моллаев, по словам Берии, лишь «прослезился», а затем обещал выполнить все задания правительства в срок416. Какую-то роль, несомненно, играло и то, что партийные руководители многих северокавказских республик были русскими (первые секретари обкомов Дагестана Н.И. Линкун, Северной Осетии, позже Кабарды, – Н.М. Мазин, Чечено-Ингушетии – В.А. Иванов) и не столь остро ощущали вредность для народного самосознания отказа в призыве в армию.

С начала января 1943 г., по мере стремительного освобождения территорий северокавказских республик от оккупантов, работа республиканских военкоматов немедленно восстанавливалась. Так, весь аппарат Кабардино-Балкарского республиканского военкомата был направлен в Нальчик уже на следующий день после освобождения города. Всем военкоматам были даны указания «не допускать излишней задержки» в регистрации и отправке в армию военнообязанных и призывников из освобожденных районов. Оперативные группы военкоматов следовали непосредственно за боевыми порядками наступавших частей Красной армии, выявляя и направляя в армейские запасные части годные к службе контингенты417. Кроме того, ввиду быстрых темпов наступления и оторванности запасных полков от штабов армий, в январе 1943 г. командующим Закавказским фронтом генералом армии И.В. Тюленевым (в порядке приказа НКО № 089 от 9 февраля 1942 г.) временно было разрешено проведение призыва штабами корпусов, дивизий и даже бригад. На практике, в условиях быстрого продвижения, очень часто армейские штабы не имели, да и не искали контакта с местными учетно-мобилизационными органами, стараясь получить как можно больше пополнений. Известно, что на территории Северного Кавказа в порядке приказа НКО № 089 было мобилизовано около 127 тыс. чел., из которых свыше 84 тыс. чел. были направлены в войска, остальные – отсеяны по различным причинам418. В этих условиях требования к просеву призываемых контингентов по политико-моральным, национальным и прочим критериям, как правило, не выдерживались419.

Однако постепенно планомерная учетно-мобилизационная работа на освобождаемых территориях Северного Кавказа налаживалась. Ею руководил Упраформ Закавказского фронта со штабом в Пятигорске, а затем – в Армавире (начальник – заместитель командующего войсками Закфронта генерал-лейтенант В.Н. Курдюмов, начальник штаба Упраформа – генерал-майор А.И. Бармин). В конце июня 1943 г. Упраформу Закфронта был подчинен также республиканский военкомат Калмыцкой АССР420. 2 июля 1943 г. решением народного комиссара обороны № 0395 был восстановлен Северо-Кавказский военный округ (II формирования) в его прежних границах: южная часть Ростовской области (к югу от р. Дон), Ставропольский и Краснодарский края, Северо-Осетинская, Кабардино-Балкарская, Чечено-Ингушская АССР, Карачаевская и Черкесская автономные области421. Основу аппарата штаба СКВО составил аппарат Упраформа Закфронта. В.Н. Курдюмов во второй раз стал командующим СКВО (заместителем командующего – генерал-майор В.Н. Сергеев, членом Военного совета – генерал-майор П.К. Смирнов, начальником штаба – генерал-майор А.И. Бармин)422.

Основное внимание штаба Упраформа Закфронта, а затем штаба СКВО на освобожденных территориях Северного Кавказа в 1943 г. было возобновление учета военнообязанных и призывников, оформление военноучетной документации, уточнение военно-учетных признаков людских ресурсов региона и выявление дополнительных ресурсов423. Восстанавливалась работа военкоматов. Уже к весне 1943 г. в Кабардино-Балкарии действовало 16 РВК, в Северной Осетии – 11, в Чечено-Ингушетии – 30424. 11 апреля 1943 г. генерал Курдюмов рапортовал начальнику Главного управления формирований и укомплектования войск генерал-полковнику Е.А. Щаденко о том, что северокавказские военкоматы (кроме Чечено-Ингушского) восстановлены полностью425.

Однако результаты мобилизации и призыва были незначительными: призыву в армию подлежали лишь лица так называемых «европейских» национальностей. К лету 1943 г. в боевые, запасные части и рабочие колонны со всего Северного Кавказа было направлено около 117 тыс. чел. строевых и около 40 тыс. нестроевых426. В то же время на 1 апреля 1943 г. из трех республик (Кабардино-Балкарии, Северной Осетии и Чечено-Ингушетии) в войска было отправлено лишь 1313 чел.427 В отношении представителей горских народов было дано категоричное разъяснение: «В армию не призывать и никуда не отправлять»428. После регистрации в военкоматах по месту жительства они распускались по домам «до особых распоряжений». Также не был возобновлен призыв среди коренных национальностей Черкесской, Карачаевской и Адыгейской автономных областей.

В мае – июне 1943 г. во всех республиках Северного Кавказа проводилась проверочная регистрация всех военнообязанных и призывников всех национальностей. Это была первая попытка уточнить состояние мобилизационных ресурсов региона после освобождения его от противника. Военно-учетная работа протекала в сложных условиях: не хватало военно-учетных работников на местах, а те, что имелись, не обладали ни должной квалификацией, ни необходимой документацией и бланками. Длительное время местные работники обходились составлением поименных списков военнообязанных и призывников.

Впервые после приостановки призыва в 1942 г. учетные мероприятия велись в отношении чеченцев и ингушей. При этом обстановка в республике была настолько напряженной, что военком ЧИАССР подполковник К.А. Бронзов ходатайствовал перед вышестоящим командованием об отсрочке перерегистрации в пяти районах – Итум-Калинском, Шатоевском, Шароевском, Галанчожском и Чеберлоевском в связи с засильем в этих районах банд и угрозой нападений на переписчиков429.

Численность непризываемых горских национальностей по Северному Кавказу (Ставропольский край с Карачаевской и Черкесской АО, Кабардино-Балкарская, Чечено-Ингушская и Дагестанская АССР) показана в сводной табл. 4, составленной по данным республиканских и краевых военкоматов. Для полноты картины в таблицу включены контингенты 1927 г. рождения, подлежавшие призыву в 1944 г. В 1943 г. контингенты этого возраста только ставились на учет. Призыв молодежи 1927 г. рождения стал последним массовым призывом в годы войны.

В августе 1943 г. горцы-призывники 1926 г. рождения проходили приписку к призывным участкам наравне с другими призывниками Советского Союза430. Всего по стране к призывным участкам было приписано 4228 представителей народностей Дагестана (отдельно были показаны 100 аварцев и 8 лакцев), 1878 кабардинцев и балкарцев, 2682 чеченца и ингуша, 2564 осетина – всего 11 460 чел., что составляло 1,14 % всех призывников 1926 г. рождения в СССР (общее их число – 1 005 262 чел.)431. К призывному контингенту, приписанному в Северо-Кавказском военном округе, удельный вес горцев (чеченцев, ингушей, кабардинцев, балкарцев, осетин) значительно выше – 17,76 %. В то же время удельный вес представителей народностей Дагестана среди призывников Закавказского фронта, к которому относился РВК ДАССР, составил 6,0 %432. Однако в октябре 1943 г. все северокавказские горцы снова были освобождены от призыва (пункт 2 директивы начальника Главупраформа № М/1/1493 от 9 октября 1943 г.433). При этом, наряду с «местными национальностями» Чечено-Ингушетии, Кабардино-Балкарии, Дагестана, Карачаевской и Черкесской автономных областей, впервые перечислены Северная Осетия и Адыгея. Этой же директивой начальника ГУФ от призыва освобождались призывники 1926 г. рождения «местных национальностей» Закавказья и Средней Азии434.


Таблица 4

Сведения о ресурсах военнообязанных и призывников непризываемых национальностей по Северному Кавказу по состоянию на 1 августа 1943 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: ЦАМО. Ф. 56. Оп. 12216. Д. 49. Л. 210–211; Д. 56. Л. 121.; Ф. 209. Оп. 999. Д. 308. Л. 60–64, 413, 415, 418, 419, 436, 437–440, 443–445; Д. 370. Л. 150–151.


В документах о призыве 1943 г., разосланных штабам округов и фронтов Главупраформом, формула «освобождены от призыва призывники местных национальностей» семантически отделена от другой, очень похожей: не приняты в армию по национальным признакам». К первой категории относились северокавказские горцы, а также многочисленные категории призывников закавказских и среднеазиатских народов – грузин, армян, азербайджанцев, казахов, узбеков, таджиков, туркменов, киргизов. Призыв коренных народов в союзных республиках Закавказья и Средней Азии (всего 136,7 тыс. призывников435) был приостановлен осенью 1943 г., когда критического уровня достигло несоответствие физических и образовательных характеристик призывных контингентов из этих регионов возросшему уровню требований Красной армии, все более «взрослевшей» тактически и насыщаемой сложными видами вооружения и техники. Ко второй категории не принятых в армию «по национальным признакам» относились представители народов, считавшихся «несоветскими» (греки, ассирийцы, курды и проч.) или враждебными СССР (немцы, турки, финны, румыны, болгары и проч.). Таким образом, «вражеская» семантика относилась только ко второй категории непризываемых народов (хотя в обширной военкоматской документации эти категории нередко смешивались; ясно, что работникам на местах трудно было уловить политические оценки, отразившиеся в лингвистических хитросплетениях).

В то же время в 1943 г. запрет на призыв северокавказских горцев приобрел новый оттенок. Наряду с усилиями по легализации членов бандгруппировок, он лег в основу мероприятий, направленных на наиболее полное выявление, учет и сосредоточение в местах постоянного проживания представителей национальностей, намеченных к депортации. Правительство немедленно реагировало на всякие сообщения о попытках организации призыва в северокавказских республиках. Так, 29 июня 1943 г. представитель Главного управления формирования и укомплектования войск в телеграфных переговорах с начальником штаба Северо-Кавказского фронта Барминым в резкой форме отчитал последнего за то, что якобы был начат призыв в армию карачаевцев, что вызвало в Москве «недоразумения». Бармину в категорической форме было приказано «немедленно отменить призыв и призванных карачаевцев распустить по домам». Тут же он счел нужным подчеркнуть: «Повторяю – Карачай, Кабардино-Балкария, Чечено-Ингушетия, Дагестан, Северная Осетия – негорские национальности подлежат перерегистрации; горцев не перерегистрировать и не призывать» (курсив наш. – Авт.) 436.

Тревога центральных органов оказалась необоснованной: штаб СКВО не нарушал предыдущих запретов на призыв. Зато документ четко указывает на источник этих настойчивых распоряжений. По словам Бармина, секретарь Ставропольского крайкома М.А. Суслов «разговаривал по этому вопросу с т. Берия», который сообщил, что «существует ряд причин», по которому призыв карачаевцев недопустим437. Упомянутый ряд причин в совокупности с именем наркома внутренних дел указывают на последующую депортацию карачаевцев, проведенную в ноябре 1943 г. Здесь отказ в призыве в армию встроен в репрессивную цепь: легализация дезертиров и бандитов и прекращение призыва – концентрация карачаевского населения в населенных пунктах – поголовная депортация. Аналогичные меры по легализации и сосредоточению людей были предприняты в отношении чеченцев и ингушей, а также «местных национальностей Кабардино-Балкарской АССР»438. Как отмечалось выше, дезертиры из числа местных национальностей, добровольно являвшиеся в органы местной власти, не подлежали уголовному преследованию, как и воинской повинности439. В одной из телеграмм разъяснялось также, что лицам из числа дезертиров, добровольно подавших заявления о возвращении в армию, также должно быть отказано в призыве440.

Отмена призыва вызвала неожиданные последствия. 4 августа 1943 г. ставропольский крайвоенком Христофоров сообщал начальнику штаба Северо-Кавказского военного округа, что известие об отмене призыва в Карачаевской автономной области вызвало массовый отток карачаевцев с фронта. Под предлогом командировок или отпусков они возвращались в родные селения нигде не регистрируясь441. То же самое можно сказать и о Чечено-Ингушетии. Здесь, согласно данным военкома республики подполковника К.А. Бронзова, эта мера лишь усугубила ситуацию: вести о том, что дезертиры не подлежат уголовной ответственности, через письма родных доходили на фронт. Отпускники стали переходить на нелегальное положение и скрываться в горах, «зная, что за это не судят»442. В случае с карачаевцами органы НКВД сознательно закрывали глаза на это явление, чтобы не вызвать тревоги у населения и не сорвать легализацию карачаевцев, возвращавшихся с гор в аулы443.

Принципиальный отказ от приема в войска представителей северокавказских народов объясняет мизерное число годных для службы в армии людских ресурсов в этих республиках. Так, на 15 июля 1943 г. в Кабардино-Балкарии на общем учете как годные к строевой службе состояло 222 военнообязанных в возрасте до 47 лет и ни одного призывника, в Северной Осетии соответственно 408 и 39 чел., в Чечено-Ингушетии – 281 и 35 чел. и т. п. Всего по трем республикам числилось 3928 чел., годных и не годных к строевой службе, призывников, а также 419 чел., годных к физическому труду. Зато численность военнообязанных и призывников, призыв которых был запрещен по национальному признаку или как социально чуждых, к ноябрю 1943 г. превысила 121 тыс. чел. (см. табл. 5). Эта цифра сопоставима с численностью крупной общевойсковой армии.

Северокавказцы почти перестали поступать в войска. Так, в 28-й запасной бригаде СКВО, через которую проходила значительная часть лиц, призванных и мобилизованных по Северному Кавказу, их удельный вес летом 1943 г. колебался от 0,5 до 1 %. Представителей чеченского, ингушского, кабардинского, балкарского и карачаевского народов в составе бригады не было444.

До конца войны (в случае с балкарцами, карачаевцами, чеченцами и ингушами – до дня депортации) представители северокавказских народов принимались на службу в армию исключительно на добровольной основе445.


Таблица 5

Сведения об остатках ресурсов военнообязанных запаса и призывников по Северо-Кавказскому военному округу на 1 ноября 1943 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: ЦАМО. Ф. 209. Оп. 999. Д. 408. Л. 419.


В конце 1942 г. волну бандитизма, дезертирства и прочих негативных явлений в северокавказских республиках удалось сбить, а в течение 1943 г. в основном ликвидировать эти явления (см. табл. 2).

Казалось, устранена сама причина запрета на призыв горцев. Уже в конце ноября 1942 г. политическое руководство Дагестана вышло в Главное управление мобилизации и формирования с предложением снять существующий запрет, мотивируя его почти полным подавлением повстанческого движения, резким сокращением дезертирства и уклонения от учетно-мобилизационных мероприятий. Однако и в данном случае, и в последующих руководство страны непоколебимо следовало избранному курсу на тотальный запрет призыва северокавказских горцев. Он сохранился до самого конца войны. Последний призыв военной поры граждан 1927 г. рождения, проводившийся с 15 ноября 1944 г. (постановление ГКО № 6784сс от 25 октября 1944 г. и директива Главупраформа М/1/1600 от 28 октября 1944 г.), также обошелся без них. Призыву не как «местные национальности» не подлежали кабардинцы-осетины, черкесы, адыгейцы, народности Дагестана (в отчете штаба СКВО также перечислены аварцы, даргинцы, кумыки, лезгины, лакцы, тавлинцы, горские евреи, ногайцы и «дагестанцы»)446.

Между тем этой же осенью был возобновлен призыв закавказских народов, Призывники закавказских национальностей 1926 г. рождения поступили в войска вместе с призывниками так называемых «европейских» национальностей 1927 г. рождения, после интенсивного обучения общеобразовательным предметам, русскому языку, военному делу, а также проведения необходимых лечебно-профилактических мероприятий. Теперь в отчетных документах призывники закавказских национальностей относились к категории «временно не призываемых национальностей», а северокавказские горцы – «освобожденных от призыва местных национальностей»447. Таковых по Северо-Кавказскому округу и Закавказскому фронту среди призывников 1927 г. рождения оказалось: представителей народностей Дагестана – 4666, кабардинцев – 1414, северных осетин – 1896, адыгейцев – 448, черкесов – 257, ногайцев – 175448. В отдельную категорию «не призываемых до особого указания» были выделены представители народов, уже депортированных с исторической родины, по той или иной причине остававшиеся на территории Кавказа: 1 балкарец, 11 крымских татар и 12 калмыков449. Таким образом, категориальный аппарат для непризываемых национальностей еще более усложнился, а его употребление в деловой документации заметно упорядочилось.

Следует обратить внимание на важную особенность практики выполнения распоряжений вышестоящих инстанций. Невзирая на категоричность директив и безусловную ответственность нарушителей, многочисленные внушения и предупреждения, приказы, поступавшие сверху, нередко не исполнялись в полном объеме. Причин тому было множество: плохие связь и взаимодействие внутри бюрократической вертикали, халатность исполнителей, кампанейщина, объективная неисполнимость некоторых распоряжений в назначенные сроки, формальность контроля со стороны вышестоящих инстанций и т. д. Так или иначе, применительно к ограничительным мерам в призывной политике это означало, что нередко на местах они проводились в жизнь с опозданием или даже фиктивно. Представители народов, на чью службу в армии был наложен запрет, подолгу находились в войсках, а вследствие частых перемещений и перетасовок личного состава работу по «отсеиванию» «социально чуждых элементов» много раз приходилось начинать заново. Еще в 1942 г. в большинстве дивизий насчитывалось от нескольких человек до нескольких десятков турок, курдов, поляков и др. – лиц, чей прием в армию был отменен в начале войны или до ее начала. Широко распространенная практика легализаций уклонистов, дезертиров и бандитов на Северном Кавказе санкционировалась республиканскими обкомами, которые при этом сами признавали, что велась она «вопреки всем существующим законам»450. В 1944 г., после выселения с исторической родины чеченцев, ингушей, карачаевцев и других народов, директивы действующим войскам о немедленном увольнении военнослужащих этих национальностей в запас не выполнялись по нескольку месяцев451.

Прямым следствием ограничительной политики государства в области призыва и мобилизаций стала явная диспропорция во вкладе различных народов СССР в дело Победы, что отражено в итоговых цифрах безвозвратных людских потерь (убитые, умершие от ран, пропавшие без вести и попавшие в плен) различных народов СССР, представленных одним из соавторов известного обобщающего труда о людских потерях советских вооруженных сил452 М.В. Филимошиным453. Правда, исследователь не связывал полученные результаты с особенностями призыва в национальных регионах СССР. Если цифры, полученные автором454, сравнить с данными переписи 1939 г., то получится картина, представленная в табл. 6.


Таблица 6

Безвозвратные потери Красной армии в годы Великой Отечественной войны по национальному составу

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: Филимошин М.Б. Указ. соч. С. 16–25; Всесоюзная перепись населения 1939 г. Основные итоги. М., 1992.


Из таблицы видно, что удельный вес безвозвратных потерь среди представителей северокавказских народов значительно ниже удельного веса потерь русских: потери осетин в войне в 1,7 раза ниже их удельного веса среди населения Советского Союза, кабардинцев и балкарцев – в 3,3 раза, дагестанцев – в 3,9 раза, чеченцев и ингушей – более чем в 11 раз455. Напротив, это соотношение у русских составило 1,13:1. Можно сказать, что прекращение призыва горцев в ряды Красной армии объективно способствовало сохранению генофонда этих народов. Хотя, конечно, последующая варварская депортация некоторых из них этот генофонд серьезно подорвала.

В то же время нельзя не отметить, что кавказские национальные регионы внесли свой весомый исторический вклад в дело Великой Победы над фашизмом. В общей сложности они дали действующей армии почти 2 млн чел., включая лиц славянских и прочих национальностей.

Отказ в призыве в Красную армию в течение войны, в конце концов, постиг все без исключения коренные народы Кавказа (на Северном Кавказе – в течение 1941–1942 гг., в трех закавказских союзных республиках – в ноябре 1943 г.). Общее число национальностей, не призывавшихся в армию, по стране к концу 1943 г. достигло 43456, что почти совпадало с аналогичным показателем в царской России (45 национальностей457).

5

Добровольчество как суррогат мобилизации

Приостанавливая призыв и мобилизацию военнообязанных в том или ином регионе, руководство страны, с одной стороны, объективно усложняло себе задачу по изысканию резервов для пополнения действующей армии: чрезмерную нагрузку несли «благонадежные» народы. Политические решения шли вразрез с актуальными потребностями действующей армии. С другой стороны, широкая огласка таких решений могла навредить интернационалистскому имиджу Советского государства и Красной армии, возмущало патриотически настроенное население регионов, чья служба в армии считалась нежелательной. Именно о таких настроениях жителей Дагестана сообщали в ноябре 1942 г. начальнику Главупраформа Щаденко секретарь Дагестанского обкома ВКП(б) А.К. Алиев и председатель СНК ДАССР А.Д. Даниялов: «Запрещение призыва в ряды Красной армии является в жизни народов Дагестана политически вредным и ничем несмываемым пятном…» (Здесь и далее курсив наш. – Авт.)458 Этот запрет также «отрицательно и вредно отразится на фактически призванных в ряды РККА [дагестанцах], так как каждый из призванных систематически поддерживает письменную связь со своими семьями…»459

Альтернативой обязательному призыву в тех регионах, где он был отменен, стало добровольчество. Оно должно было автоматически предохранять Красную армию от проникновения в нее антисоветски настроенных и неустойчивых лиц и одновременно давало возможность удовлетворить стремление тех горцев, которые действительно готовы были на фронте отстаивать интересы Советского государства.

В начале войны добровольчество на Северном Кавказе, как и во всей стране, дополняло обязательный призыв. Не менее важна была и его идеологическая функция: масштабы добровольческого движения демонстрировали степень патриотического подъема населения. Этот показатель был очень важен для советского правительства. Политическая значимость этого явления сделала добровольческую статистику самостоятельным показателем, существовавшим отдельно от фактических результатов приема добровольцев в армию. Человек, подавший в военкомат заявление о добровольной отправке на фронт, совсем не обязательно туда попадал. В тех случаях, когда он подлежал плановому обязательному призыву, мобилизации, был забронирован за производством, не подходил для службы в армии по возрасту, состоянию здоровья и прочим показателям, он оставлялся на месте, но при этом обязательно учитывался в добровольческой статистике. Данные о подаче гражданами заявлений о добровольной отправке на фронт широко используются местными историками для демонстрации патриотического подъема в том или ином регионе.

Добровольчеством охватывался, как правило, непризывной контингент граждан: старшие и допризывные возраста, комиссованные по болезням, увечьям и т. д. На Северном Кавказе на добровольной основе в конце 1941 – начале 1942 г. формировались Адыгейский добровольческий кавалерийский полк, 114-я Чечено-Ингушская и 115-я Кабардино-Балкарская кавалерийские дивизии, некоторые другие национальные части. Подробно речь о них пойдет ниже.

С приостановкой призыва титульных национальностей северокавказских республик добровольчество приобрело особый политический оттенок. Возможность стать добровольцем теперь стала привилегией политически благонадежных граждан.

В конце августа 1942 г. Чечено-Ингушский обком партии совместно с командующим Северной группой войск Закавказского фронта460 генерал-лейтенантом И.И. Масленниковым запросили у Ставки Верховного главнокомандования разрешения провести прием добровольцев среди чеченцев и ингушей на том основании, что все они – 45 тыс. здоровых мужчин – «хотят драться с фашистами»461. Вполне вероятно, что с такой инициативой в Военном совете Северной группы выступил председатель СНК ЧИАССР С.К. Моллаев, незадолго до этого, 18 августа 1942 г., назначенный членом Военного совета группы войск462.

Перед принятием решения Сталин запросил мнение генерала армии И.В. Тюленева и наркома внутренних дел Л.П. Берии. Последний работал в тот момент на Кавказе в качестве полномочного представителя ГКО и фактически подменял собой фронтовое руководство. Сталин получил следующий совместный ответ: «Формирование каких-либо частей из чеченцев и ингушей в данное время считаем нецелесообразным»463. Однако здесь же допущено исключение: «Наиболее проверенные чеченцы и ингуши, так же как и осетины, будут использованы в необходимых случаях в качестве проводников, разведчиков частями Красной армии. (Здесь и далее курсив наш. – Авт.) После проверки на конкретных делах из них будут создаваться небольшие добровольческие отряды для борьбы с противником»464. В другом донесении Берии в Москву говорится о «тщательной проверке каждого из них»465. По данным историков З.М. Аликберова и Х.-М. Ибрагимбейли, в начале сентября 1942 г. на фронт отправились 2 тыс. добровольцев из числа коренных национальностей Чечено-Ингушетии466 и 4900 добровольцев из Дагестана467, однако этим цифрам, как и вообще факту проведения добровольческой кампании осенью 1942 г., документальных подтверждений обнаружить пока не удалось.

Перевес политических мотивов над потребностями армии вкупе с пристальным вниманием к добровольчеству на Северном Кавказе лично Сталина («товарищ Сталин приказал…», «товарищ Сталин разрешил…» вместо обыкновенно безличного «ГКО постановил…» или «Ставка приказала…») говорит о том, что оно стало важным элементом национальной политики в регионе.

Наиболее отчетливо этот тезис нашел отражение в добровольческой кампании в Чечено-Ингушетии и Дагестане в январе – марте 1943 г., проведенной спустя много месяцев после приостановки здесь обязательного призыва.

Директивой начальника Упраформа РККА генерал-полковника Щаденко № ГУФ/28ш от 26 января 1943 г. была объявлена мобилизация всех добровольцев по национальности чеченцев, ингушей и представителей народностей Дагестана.

Мобилизация велась при активном участии советских, партийных и комсомольских организаций республик. Была организована мощная пропагандистская кампания, в которой участвовали все наличные силы партийных идеологов республик и работников военкоматов.

Как ни странно отмечать в главе о добровольчестве, главным принципом проводимого мероприятия была объявлена именно добровольность вступления в ряды Красной армии. Местные власти отдавали себе отчет в политической важности мероприятия, стараясь не допустить принудительности и кампанейщины. Требовалось на деле доказать лояльность горцев советскому строю. Тем не менее добровольческая кампания сразу же стала давать сбои именно из-за нежелания многих военнообязанных служить в армии.

Особенно напряженная ситуация сложилась в Чечено-Ингушетии. Здесь призывные комиссии в полной мере столкнулись с особенностями традиционного менталитета горцев – большим влиянием старейшин родов и мусульманских священников, оказывавших определяющее влияние на молодежь, тейповой замкнутостью. Население Чечено-Ингушетии почти не проявляло интереса к данному мероприятию. «Добровольцев очень мало», – отмечал военком республики полковник К.А. Бронзов468. Люди справедливо указывали властям на добровольность кампании и ссыпались на наложенный прежде запрет на призыв: «Сталин запретил призывать чеченцев и ингушей в армию, а местные власти, несмотря на это, призывают»469. Как и в случае с карачаевцами, о чем говорилось выше, многие чеченцы и ингуши расценивали этот запрет скорее как благо и привилегию.

Угроза срыва добровольческой кампании наряду со стремлением республиканских властей оправдать доверие советского правительства неизбежно вела к перерождению добровольческого принципа в обязательный. Существенные элементы принудительности были заложены еще в самой директиве ГУФУ, поскольку республикам был выдан наряд на добровольцев. Для Чечено-Ингушской АССР был установлен наряд в 3 тыс. чел. для пополнения 30-й кавалерийской дивизии. Для его выполнения использовались обычные методы обязательного призыва: райвоенкомы по согласованию с местными советскими и партийными властями составляли списки кандидатов в «добровольцы», рассыпали им повестки, а затем при помощи работников милиции обеспечивали их явку в райвоенкомат. «Добровольная мобилизация сразу же превратилась в очередной призыв», – констатировал К.А. Бронзов. Сам термин «мобилизация», в большинстве случаев использовавшийся в документации, имел принудительную семантику, вместо более подходящего для добровольчества «вербовка». Грубое администрирование, неразборчивость в методах (заложничество, вооруженное конвоирование «добровольцев»), невнимание к будущим бойцам и их семьям (например, нередко из семьи забирался единственный кормилец, в то время как в соседних семьях оставалось несколько взрослых мужчин) только отталкивали горцев. Они всячески сопротивлялись проводимым мероприятиям: отказывались получать на руки повестки, не являлись на сборные пункты, сбегали от конвоя, уходили в леса и т. д.

К середине марта 1943 г. по Чечено-Ингушетии удалось мобилизовать 4208 человек, прежде всего чеченцев. В войска (112-й запасный стрелковый полк и 30-ю кавалерийскую дивизию) удалось отправить 1850 чел.470

Благоприятнее положение складывалось в Дагестане. Дагестанскому обкому партии удалось достойно организовать кампанию по вербовке добровольцев. В совместном постановлении обкома и СНК ДАССР, объявлявших начало вербовки, подчеркивалось, что мероприятию придается «исключительное политическое значение»471. Здесь тоже местами констатировались «грубейшие нарушения принципа добровольности»472. Однако властям не пришлось прибегать к крайним мерам, поскольку дагестанцы проявляли большую сознательность. Власти со своей стороны старались всячески подчеркнуть почетность для молодых людей службы в армии. Для агитации широко привлекались родственники призывников и старейшины.

К середине марта 1943 г. в дагестанские военкоматы поступило 8255 заявлений добровольцев, большинство из которых подавали молодые люди: 3,2 тыс. чел. владели русским языком. По утверждению заведующего военным отделом Дагестанского обкома партии Омарова, «в большинстве районов заявления подали почти все мужчины»473. Правда, он же отметил слабую явку добровольцев на комиссию, что свидетельствовало об определенном формализме записи в добровольцы. Но в целом положение в Дагестане выгодно отличалось от ситуации с добровольчеством, сложившейся в соседней республике. Заместитель командующего Закфронтом генерал-лейтенант Курдюмов в служебной записке отмечал: «Вербовка добровольцев в Дагестане проходит гораздо лучше, чем в Чечено-Ингушской республике. Как видно, [Дагестанский] обком подошел по-серьезному к этому вопросу»474. Всего из Дагестана в течение 1943 г. было отправлено в войска 4315 чел., местных национальностей при наряде в 4850 чел. Это вполне соответствовало среднегодовой норме приема призывников из Дагестана475. Общее число призванных по ДАССР в течение 1943 г. составило 5132 чел.476 Таким образом, на народности Дагестана в 1943 г. пришлось 84 % призванных. В то же время в Дагестане к концу 1943 г. оставалось 25 799 военнообязанных и 4902 призывника местных национальностей477.

Таким образом, определяющей чертой добровольчества на Северном Кавказе можно считать ярко выраженный кампанейский, управляемый характер добровольчества, также роднивший его с обязательными мобилизационно-призывными мероприятиями. Как правило, инициатива развертывания таких кампаний принадлежала партийным лидерам автономных республик, которые таким образом демонстрировали толерантность своих народов курсу центрального правительства, приобретавшую особую актуальность с ростом политического бандитизма в горах. Такие инициативы от лица трудящихся в разное время выдвигали обкомы Адыгеи478, Чечено-Ингушетии, Дагестана479, Кабардино-Балкарии480 и т. д.

Результаты кампании оценивались в Москве и с политической точки зрения и легли в основу решений о дальнейшей судьбе чечено-ингушского и дагестанских народов. В рассмотренных добровольных мобилизациях начала 1943 г. новое руководство Дагестана, возглавленное в сентябре 1942 г. креатурой Берии и влиятельного лидера Азербайджана М.-Д. Багирова вторым секретарем ЦК КП(б) Азербайджана А.К. Алиевым, несмотря на издержки, выдержало экзамен.

Уже после отставки Л.П. Берии в 1953 г. К.Д. Кулов – в годы войны председатель правительства Северной Осетии – утверждал, что в 1944 г., когда на Северный Кавказ часто выезжал Берия, он «несколько раз похвалил народы Осетии и Дагестана как активных участников войны». «Он говорил правду, – добавляет Кулов, – но этим он упрекал другие народы Северного Кавказа»481.

Чечено-ингушское руководство (первый секретарь обкома – В. Иванов), несмотря на сверхусилия, не смогло переломить устойчивых антисоветских настроений в среде чеченских горцев. «Как никогда, – докладывал республиканскому обкому полковник Бронзов, – политическая и разъяснительная работа была хорошо организована… но [будучи] исключительно слабая в прошлом, [она] дала свои плохие результаты»482. Ощущая неотвратимость наказания, партийное руководство Чечено-Ингушетии всячески старалось сгладить свои промахи. 13 мая 1943 г. в постановлении местного обкома было заявлено о «готовности чечено-ингушского народа выполнить свой долг перед советской отчизной», но перечисление затем «ряда крупных и серьезных ошибок» фактически перечеркивало популистский тезис483.

После кампании февраля – марта 1943 г. в северокавказских республиках добровольческое движение существовало только в рамках частной инициативы отдельных людей, но не в масштабах республиканских мероприятий. В отношении чеченцев и ингушей было и вовсе признано целесообразным прекратить вербовку добровольцев, а контингенты, оставшиеся после республиканской кампании, распустить по домам484.

Часть четвертая

Горцы в рядах Красной Армии: в тылу и на фронте

1

Укомплектование воинских частей представителями народов Северного Кавказа

На 22 июня 1941 г. в составе Северо-Кавказского военного округа имелись управления трех стрелковых и одного танкового корпуса, десять стрелковых (28, 38, 106, 129, 157, 158, 165, 171, 175, 207-я) и ряд кавалерийских дивизий485. Все кадровые соединения были укомплектованы преимущественно славянским командным, младшим начальствующим и рядовым составом.

С первых дней войны коренные жители Кавказа стали поступать на укомплектование частей и учреждений Красной армии. В Северо-Кавказском военном округе, включавшем в себя к началу войны, кроме территорий северокавказских автономных республик (кроме Дагестана, относившегося к Закавказскому военному округу), многонаселенные русскоязычные Ростовскую, Сталинградскую области, Краснодарский и Орджоникидзевский (Ставропольский) края, военнообязанные и призывники северокавказских национальностей имели незначительный удельный вес среди славян.

В первые недели войны в Северо-Кавказском военном округе, после доукомплектования кадровых дивизий округа до боевого штата, командование приступило к формированию еще ряда дивизий – 302, 333, 335, 337, 339, 341, 343, 345, 347, 349, 351, 353-й стрелковых, 35, 38, 40, 42, 56, 66, 68, 70, 72-й кавалерийских. В октябре 1941 г. было начато формирование девяти морских стрелковых бригад, шести стрелковых бригад курсантов и двух воздушно-десантных корпусов трехбригадного состава. В дальнейшем округ в основном выполнял наряды на переформирование снятых с линии фронта некомплектных дивизий. К началу 1942 г. таковых в его составе насчитывалось четыре (73, 242, 276, 320-я)486.

За счет многонаселенных русскоязычных регионов Северо-Кавказского округа формируемые дивизии по национальному составу были в основном русские (от 80 до 97 % личного состава). Если учесть украинцев и белорусов (так называемые «европейские» национальности), то удельный вес неславян в дивизиях, формировавшихся осенью 1941 г., не превышал 2–5 %487. Исключение составляла только 345-я стрелковая дивизия, формировавшаяся на территории Северной Осетии и Дагестана, в которой на начало октября удельный вес славян составлял лишь 38,3 %, в то время как осетин было 24 %, чеченцев – 18 %, дагестанцев – 7,5 %488.

Как было показано в предыдущем разделе, такое положение объясняется не только относительной малочисленностью коренного населения северокавказских автономий, но, прежде всего, особой политической линией в отношении горцев Северного Кавказа, проявившейся еще в самом начале войны. Еще до ограничения приема горцев в ряды РККА многим из тех уроженцев Северного Кавказа, которые оказались в армии, уже в первые месяцы войны был затруднен доступ в боевые формирования. Это стало частью общей правительственной линии по предотвращению допуска в действующие войска «неблагонадежных» и «контрреволюционных» элементов.

19 сентября 1941 г. в Северо-Кавказский военный округ поступила инструкция, утвержденная заместителем наркома обороны СССР и начальником Главного управления формирований и укомплектования войск Красной армии армейским комиссаром 1-го ранга Е.А. Щаденко за № V/X/1875, в которой было предписано, в целях «очищения запасных частей от негодных, вражеских и неустойчивых элементов», в переменном составе нужно оставить «только русских, украинцев, белорусов (кроме западных), казанских татар, мордву, армян, грузин, азербайджанцев, евреев»489. В число отсеянных попали чеченцы, ингуши, кабардинцы, балкарцы, осетины, карачаевцы, черкесы, адыгейцы, народности Дагестана и представители среднеазиатских народов. Масштабы отсева были впечатляющими: из 16-й запасной стрелковой бригады было отчислено 10 342 чел., из 26-й – 2853 чел., из 45-й – 1817 чел.490 Многие из них являлись «националами».

В документах отдела укомплектования и мобилизации штаба Северо-Кавказского фронта можно обнаружить многочисленные списки лиц, отчисленных из частей, относящиеся к ноябрю 1941 г. Среди них представители карачаевского, черкесского, кумыкского, ногайского, абазинского, калмыцкого, татарского народов, а также народов Средней Азии: туркмен, таджиков, узбеков491. Если напротив фамилий лиц, уволенных по политико-моральным соображениям, указывалась причина увольнения (судимость за государственные преступления, компрометирующее родство и т. п.), то увольнения «националов» не мотивировались. Командиры на местах и не нуждались в таких объяснениях. Пользуясь расхожими негативными штампами, они легко и быстро навешивали ярлыки на уволенных, скатываясь, по сути, к шовинистическим высказываниям: «Отсеянные националы… являлись в основном всегда больными, малодушными, неустойчивыми, постоянно ссылались на плохое состояние здоровья…»492

Директивой начальника ГУФУ № V/X/1875 от 19 сентября 1941 г. был объявлен осенний 1941 г. призыв лиц 1923 г. рождения. В связи с недостатком лиц призываемых национальностей многие военкоматы северокавказских автономных республик не выполнили наряд Упраформа СКВО493. Призывники горских национальностей проходили процедуру призыва, но в запасные части не принимались. Таковых по Дагестану, например, было 6150 чел. (84,2 % всех призывников республики)494. Исключение составили призывники осетинской национальности. По итогам осеннего призыва в запасные части и в гвардию было направлено 557 чел. В то же время 315 осетин было отправлено в рабочие подразделения. Сюда отсеивались лица, непригодные к строевой службе по физическим признакам либо по политико-моральным соображениям. Соотношение направленных в строевые части и откомандированных в рабочие подразделения у осетин лишь незначительно уступало соответствующим показателям для русских юношей, призванных по тому же Северо-Осетинскому республиканскому военкомату (64 % к 36 % у осетин и 69 % к 31 % у русских)495.

Как юноши призывного возраста, так и лица, отчисленные из запасных и боевых частей, в большинстве своем направлялись на укомплектование рабочих колонн, использовавшихся на тяжелых работах: «На строительство железнодорожной линии Бзыбь – Сухуми выделено 6000 [чел.] не призываемых [национальностей]: греки, эстонцы и др.»496 На строительстве ветки Кизляр – Астрахань использовалось восемь рабочих колонн общей численностью около 9 тыс. чел.497 и т. д. Какие национальности подразумевались в категории «и др.», можно понять по другому документу, подготовленному в связи с обсуждением вопросов формирования рабочих колонн. В подготовленных 17 октября 1942 г. Упраформом Закфронта «Сведениях о количестве военнообязанных запаса и призывников непризываемых в Красную армию национальностей», кроме греков и эстонцев (наиболее многочисленных), перечислены литовцы, латыши, финны, немцы, болгары, иранцы, китайцы, румыны, турки, айсоры, курды, а также горцы Северного Кавказа – чеченцы, ингуши, кабардинцы, балкарцы и народности Дагестана498. Все перечисленные в данном абзаце документы относились к Закавказскому фронту. Горцев призывных возрастов, годных для укомплектования рабочих колонн, числилось не много – 130 чел.499

Положение горцев в частях Северо-Кавказского военного округа стало совсем неопределенным 9 декабря 1941 г., когда в округ поступила директива Щаденко с перечнем категорий личного состава, подлежавших оставлению в составе рабочих колонн500. Представителей северокавказских народов среди них не оказалось. В штабе округа это умолчание было принято как указание отчислять их из рабочих колонн, хотя прямого указания об этом не обнаружено. Отныне штаб округа не мог укомплектовывать уроженцами Северного Кавказа ни боевые части, ни запасные, ни даже рабочие подразделения. В такой ситуации местные военные власти действовали по своему усмотрению, отчисляя или оставляя в частях горцев.

Хотя личный состав рабочих колонн имел права военнослужащих Красной армии, а также должен был получать оплату труда по государственным расценкам, правда, без выдачи красноармейских пайков и обмундирования (приказ НКО № 0854 от 21 октября 1942 г.501), бытовые и санитарные условия их службы были исключительно тяжелыми. Гражданские ведомства, на объектах которых трудились эти люди, подолгу не брали рабочие колонны на свой баланс, обрекая их личный состав на голодное существование и замерзание502. Снабжение колонн осуществлялось по остаточному принципу. Пищу личный состав получал по самой низшей норме, а обмундирование – по 4-й категории, фактически ветошь. Как правило, заболеваемость и смертность бойцов строительных частей в несколько раз превышала аналогичные показатели у вольнонаемных рабочих одного и того же промышленного или строительного объекта503. Так, согласно рапорту командира рабочей колонны № 6 при 64-м военно-дорожном отряде военинженера 3-го ранга Г.Т. Лежнева на имя военкома Грузинской ССР, в отличие от кадровых бойцов военно-дорожного отряда, имевших палатки, сносное обмундирование, питание по тыловой норме и возможность сносного ночного отдыха, военнослужащие рабочих колонн ночевали под открытым небом у костров, не имели теплой одежды и питания. С похолоданием в октябре 1942 г. заболеваемость в колонне резко выросла, а медобслуживание между тем отсутствовало полностью. Время, которое должно было быть затрачено бойцами колонны на строительство землянок, командование военно-дорожным отрядом решило «обратить на максимум выхода бойцов на трассу», то есть выполнение норм выработки504. В сходном положении находились бойцы и других колонн505.

При всей частоте и категоричности приказов из Москвы об очищении войск от северокавказских горцев, вследствие бюрократизма и неповоротливости военного механизма, немалое их количество долго продолжало оставаться в частях. Отчисление шло, но медленными темпами и редко проводилось до конца. Интенсивная ротация военнослужащих, особенно в запасных частях и частях, находившихся на стадии формирования, а также непрерывная досылка призывников и военнообязанных военкоматами заставляли многократно начинать работу по отсеву заново. В запасных частях скапливалось большое количество военнослужащих горских национальностей, не принимавшихся в боевые части. В табл. 7 и 8 представлены данные национального состава запасных частей СКВО и ЗакВО. Из них следует, что на 1 апреля 1942 г. в представленных в выборке запасных частях Северо-Кавказского военного округа числилось 9160 чел. военнослужащих горских национальностей, или 25,2 % всего переменного состава запасных частей. Во всех запасных частях Закавказского военного округа (без данных по 9-й запасной артбригаде и 3-му запасному кавполку) горцев имелось 10 175 чел., или 16,4 % всего переменного состава запасных частей.


Таблица 7

Национальный состав запасных частей СКВО на 1 апреля 1942 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: ЦАМО. Ф. 144. Оп. 13189. Д. 142. Л. 151, 162, 190, 206.


Таблица 8

Национальный состав запасных частей ЗакВО на 18 апреля 1942 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: ЦАМО. Ф. 209. Оп. 999. Д. 81. Л. 158–159.


Как видно из представленных таблиц, контингенты горцев достаточно равномерно распределялись в запасных частях, готовивших специалистов разного профиля – стрелков, кавалеристов, артиллеристов, саперов, связистов. Однако при укомплектовании формируемых боевых частей, насыщенных техникой (артиллеристских, связи, танково-истребительных и т. п.), командование стремилось избавиться от них под предлогом незнания или слабого знания горцами русского языка и низкой грамотности506. В подразделения специального назначения отбирались горцы, только хорошо владевшие русским языком, образованные, по возможности с боевым опытом. К примеру, такие требования к подбору десяти чеченцев, десяти ингушей, десяти осетин и двадцати черкесов были предъявлены для укомплектования Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД, наряд на которых был спущен в СКВО в мае 1942 г.507

Допуск горцев к занятию командных должностей запрещен не был, однако при отборе кандидатов в курсанты военных училищ и курсов республиканским военкомам предписывалось отбирать в первую очередь русских и украинцев508.

18 апреля 1942 г. решением начальника штаба Закфронта генерал-майора Субботина из запасных частей фронта были отчислены с последующим увольнением из рядов РККА лица, отсеянные ранее из боевых частей Крымского фронта «по нацпризнаку» (литовцы, эстонцы, латвийцы, болгары, поляки, греки, немцы, турки, англичане, ирландцы, чехи) в связи с тем, что они «съедают пайки и заполняют штаты без перспективы их дальнейшего использования в армии»509. Однако горцы на этот раз остались в составе запасных частей.

В отличие от запасных частей в формировавшихся в СКВО в этот же период стрелковых дивизиях, напротив, горцев было значительно меньше. В постановлении ГКО № 2114 от 28 июля и приказе НКО № 0155 от 1 августа 1942 г., предписывавших условия формирования новых восьми стрелковых дивизий (242, 271, 276, 317, 319, 328, 337 и 351-я), прямо был оговорен запрет приема в их состав лиц «горских национальностей Чечено-Ингушетии и Кабардино-Балкарии»510. Тем не менее среди личного состава упомянутых восьми дивизий имелись осетины, карачаевцы, народности Дагестана (определить численность последних сложно, поскольку в типовых бланках сведений о ходе формирования дивизий они замаскированы в категории «прочие»), а также «запрещенные» кабардинцы, балкарцы, чеченцы. В процессе формирования относительный удельный вес личного состава славянских национальностей увеличивался, а горцев – сокращался (см. табл. 10). Следует отметить и высокую долю (до 5,3–5,8 %) укомплектованности осетинами некоторых соединений. При этом семь из восьми перечисленных дивизий формировались на территории горских автономий, четыре – на территории СОАССР, две – на территории КБАССР, одна – на территории ЧИАССР. Позднее, в августе 1942 г., подобная формула была использована и при укомплектовании личным составом формировавшихся на территории СКВО 8-й и 10-й гвардейских стрелковых бригад: «Армяне, азербайджанцы, грузины, чеченцы, ингуши и кабардино-балкарцы отбору (из запасных бригад. – Авт.) не подлежат»511.

В семи соединениях, в документации которых детально зафиксирован национальный состав на момент сформирования (73, 203, 242, 271, 276 и 320-й стрелковых дивизиях и 58-й укрепрайоне), в совокупности представителей народов Северного Кавказа насчитывалось 1052 чел. (около 1,4 % списочной численности соединений)512. Поскольку формирование и переформирование соединений велось в основном за счет ресурсов запасных частей округа, то налицо непропорциональное (в 18 раз меньше) использование ресурсов запасных частей по национальному признаку. При этом 707 чел. из учтенных по шести дивизиям 920 горцев были осетинами513 (67,2 % против 11,1 % в запасных частях). Хотя на адыгейцев, карачаевцев и черкесов в первые летние месяцы 1942 г. запрет приема в строевые части не распространялся, их представительство здесь было минимальным. Налицо неодинаковое отношение к различным северокавказским народам при явном предпочтении осетинам.

Многие горцы продолжали числиться в рабочих строительных колоннах до апреля 1942 г., когда приказом НКО последние были расформированы. Личный состав колонн, не годный для службы в строю по состоянию здоровья и политико-моральным признакам, был демобилизован и на время войны закреплен за теми хозяйственными организациями, в ведении которых находились рабочие колонны514. Для тех горцев, которые оставались в колоннах, военная служба окончилась.

В 1942 г. представители северокавказских народов в незначительных количествах продолжали поступать в войска. Так, дагестанцы в начале 1942 г. в некоторых соединениях (151-я стрелковая дивизия Закавказского фронта и 156-я стрелковая дивизия Северо-Кавказского военного округа) составляли солидную прослойку – от 12 до 40 %. Еще в нескольких соединениях Закавказского фронта их удельный вес составлял от 1 до 5 %515. Однако постепенно горцев заменяли представителями «европейских народов». Например, в упомянутой 156-й стрелковой дивизии к 1 июля 1942 г. на 8942 чел. личного состава оставалось 16 чеченцев, ингушей, кабардинцев и балкарцев, а также 92 военнослужащих, отнесенных в сводке национального состава к категории «остальные», куда входили дагестанцы516.

В июле 1942 г. в составе войск Северо-Кавказского фронта I формирования (51-я, 47-я армии, 17-й гвардейский казачий кавалерийский корпус, 1-й отдельный стрелковый корпус, фронтовой резерв), вступившего в битву за Кавказ, прослойка представителей горских народов была относительно высока. Согласно данным оперативного отдела штаба СКФ (см. табл. 6), на 117 776 чел. личного состава числилось 4606 кабардинцев, балкарцев, чеченцев и ингушей (3,9 % от всего личного состава)517. В основном это было достигнуто за счет 115-й Кабардино-Балкарской кавалерийской дивизии и 255-го Чечено-Ингушского кавалерийского полка, включенных в состав 51-й армии, в которой удельный вес указанных национальностей благодаря этому достигал 8,8 %. К сожалению, народности Дагестана и прочие народы Северного Кавказа отнесены к категории «остальные», и, следовательно, их численность ни при каких условиях не превышала 1927 чел. (1,6 %), а на деле была значительно ниже (см. табл. 9).


Таблица 9

Национальный состав войск Северо-Кавказского фронта по состоянию на 1 июля 1942 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: ЦАМО. Ф. 224. Оп. 760. Д. 38. Л. 192–194.


Движение личного состава по национальному признаку не было хаотичным. В докладе заместителя начальника Упраформа Закфронта полковника Силина заместителю начальника Главупраформа генерал-лейтенанту Косякину упоминаются указания Военного совета фронта, согласно которому до 9 сентября должно было завершиться «перераспределение личного состава дивизий по национальным признакам»519, однако самих этих указаний в отношении вышеперечисленных восьми дивизий обнаружить не удалось. В то же время известна изданная в эти же дни директива Ставки ВГК № 170578 от 20 августа 1942 г., согласно которой из состава 61-й стрелковой дивизии, назначенной к переброске из Закавказья на прохладненское направление, изымалось 3736 армян, 2721 азербайджанец и 510 дагестанцев. При этом штат дивизии сокращался почти на 2,5 тыс. чел., а образовавшийся некомплект покрывался за счет русских, украинцев и белорусов520. Интересно, что относительно отсеянных военнослужащих кавказских национальностей у Ставки определенных планов не было: их было предписано отправить в запасные части до дальнейших указаний521.

Правда, в отдельных соединениях численность горцев со временем, напротив, существенно выросла. Так, в 337-й стрелковой дивизии по состоянию на 2 октября 1942 г. числилось уже 241 осетин, 196 кабардинцев и балкарцев, 48 представителей народов Дагестана и 40 чеченцев и ингушей – 5,3 % всего личного состава дивизии522.


Таблица 10

Движение славянских и северокавказских народов в стрелковых дивизиях Северо-Кавказского военного округа в период их переформирования (конец августа – начало сентября 1942 г.)

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Примечание. В числителе – данные за 28.8.42, в знаменателе – за 9.9.42 (для 337-й и 271-й сд – за 1.9, для 319-й сд – за 4.9, для 242-й сд данные есть только за 5.9.42); по народностям Дагестана сведения имеются только по состоянию на 2.9.42.


Составлено по: ЦАМО. Ф. 224. Оп. 832. Д. 133. Л. 30; Ф. 209. Оп. 999. Д. 235. Л. 217.


На 20 ноября 1942 г. в составе Северной группы войск Закфронта, полоса действий которой пролегала по территориям Кабардино-Балкарии, Чечено-Ингушетии и Дагестана, числилось 1483 представителя народностей Дагестана, 1094 осетина, 357 кабардинцев и балкарцев, 90 чеченцев и ингушей (см. табл. 11).


Таблица 11

Национальный состав войск Северной группы Закавказского фронта на 20 ноября 1942 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

ЦАМО. Ф. 209. Оп. 1019. Д. 42. Л. 1569.


Их распределение по объединениям группы (например, основная масса осетин и кабардинцев – 719 и 308 чел. соответственно – находилась в составе 9-й армии, действовавшей на территории их республик, а подавляющее число дагестанцев – 1339 чел. – в составе 44-й армии, прикрывавшей дагестанское направление, в то время как в 37-й армии, дислоцированной в Кабардино-Балкарии, было 858 кабардинцев и балкарцев523) наводит на мысль о том, что решения о призывах горцев проводились явочным порядком на уровне Военного совета армии и при попустительстве вышестоящих инстанций524. Тому есть некоторые документальные подтверждения. Известно, например, что военкоматы Кабардино-Балкарии проводили специальные мобилизации местного населения для пополнения расположенной на территории республики 37-й армии. Мобилизованные кабардинцы и балкарцы не использовались в бою, а шли на укомплектование тыловых частей (гужевых транспортных рот)525.

Так или иначе, военные власти использовали лишь малую толику реальных мобилизационных возможностей северокавказских республик. В отмеченный период их жители составляли в войсках Северной группы войск лишь 1,8 % личного состава526.

В других оперативно-стратегических объединениях, удаленных от Северного Кавказа, удельный вес представителей горских народов был невысок. Так, например, на конец сентября 1942 г. во всех стрелковых дивизиях Донского фронта, сражавшегося на сталинградском направлении, при общей численности стрелковых частей 300,6 тыс. чел., имелось 398 осетин (0,13 %) и 270 кабардинцев и балкарцев (0,08 %)527. В выведенных с фронта весной 1942 г. на доукомплектование в Центральную Россию 17 стрелковых дивизиях на 15 июня 1942 г. числилось 91 кабардинец и 64 осетина528. В составе 21 стрелковой дивизии, укомплектованной Приволжским, Сталинградским и Южно-Уральским военными округами к 10 октября 1942 г., на 217 233 чел. личного состава числилось 16 осетин, 53 чеченца, 104 кабардинцев и балкарцев и 577 карачаевцев (0,35 %)529.

В 1943 г. проследить наличие горцев в боевых частях становится еще сложнее. В связи с отменой призыва и прекращением их планомерного поступления в войска удельный вес представителей народов Северного Кавказа неуклонно снижался, и в национальной статистике штабов и органов учета и укомплектования (когда таковая велась) они все чаще скрывались в графе «прочие».

На этапе освобождения территории Северного Кавказа, в 1943 г., статистически значимые сведения о национальном составе частей Северо-Кавказского фронта II формирования (бывшие Северная и Черноморская группы войск Закавказского фронта) зафиксированы лишь однажды. В июле 1943 г. штаб фронта, выполняя приказ НКО, собирал сведения о боевом пути и боевые характеристики соединений и отдельных частей на предмет присвоения им почетных наименований. На материалах одиннадцати соединений (пяти стрелковых дивизий и шести стрелковых бригад), в числе прочего предоставивших в штаб фронта подробные данные о национальном составе, можно сделать следующие наблюдения. На 41 479 чел. личного состава на русских пришлось 62,07 %, украинцев – 13,03 %, осетин – 0,58 %, представителей народов Дагестана – 0,55 %, кабардинцев и балкарцев – 0,27 %, чеченцев и ингушей – 0,08 % (см. табл. 12).


Таблица 12

Национальный состав некоторых соединений Северокавказского фронта (II формирования) в июле 1943 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: ЦАМО. Ф. 51. Оп. 932. Д. 12. Л. 6; Д. 14, Л. 3; Д. 17. Л. 2; Д. 22. Л. 1 об; Д. 24. Л. 5; Д. 27. Л. 8; Д. 142. Л. 4; Д. 146. Л. 17; Д. 153. Л. 5 об; Д. 155. Л. 5; Оп. 962. Д. 67. Л. 181.


Большинство представленных в таблице соединений ранее входили в состав Северной группы войск Закавказского фронта, действовавшей и частично пополнявшейся на территории северокавказских автономий. В войсках другой группы войск Закавказского фронта – Черноморской, – сражавшейся на туапсинском и новороссийском направлениях и пополнявшейся в основном из Закавказья, удельный вес горцев Северного Кавказа был ниже. Известен национальный состав всех частей и соединений 56-й армии СКФ, прежде входившей в состав Черноморской группы войск ЗКФ. По состоянию на 30 июля 1943 г. в ее составе числилось 107 369 чел., из которых русских было 67 353 чел. (62,7 %), чеченцев и ингушей – 37 (0,03 %), кабардинцев и балкарцев – 107 (0,1 %), осетин – 304 (0,28 %), народностей Дагестана – 515 (0,48 %)530.

С учетом того, что прием горцев в армию был прекращен в 1942 г. (осетин – в 1943 г.), их движение в действующих войсках объяснялось несколькими факторами: 1) продолжали службу военнослужащие, принятые в РККА в 1941–1942 гг.; 2) в действующие войска поступали военнослужащие горских национальностей из запасных частей, призванные в РККА в 1941–1942 гг. – частично из военкоматов, частично – из расформированных частей; 3) наконец, в войска возвращались военнослужащие после излечения. Так, на доукомплектование 339-й стрелковой дивизии в мае – июне 1943 г. из запасных частей поступило в общей сложности 5222 военнослужащих, имевших боевой опыт. Среди них было 218 чеченцев и 22 осетина531.

Факт целенаправленного и массового укомплектования горскими контингентами боевых частей в 1943 г. до настоящего времени установлен лишь однажды. Как отмечалось в главе о добровольчестве, в марте 1943 г. значительная часть изъявивших желание поступить на военную службу чеченцев и ингушей была направлена на пополнение 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса. Очевидно, что использование горцев в качестве кавалеристов диктовалось острым дефицитом подготовленных кадров этой военно-учетной специальности. Кавалерийские корпуса Закавказского фронта (4-й гвардейский Кубанский и 5-й гвардейский Донской) сыграли важную роль в оборонительных боях на Северном Кавказе летом – зимой 1942 г., но понесли тяжелые потери и нуждались в доукомплектовании. В начале 1943 г. на кавалерию как на подвижный род войск легла большая нагрузка в операциях по преследованию и окружению отступавших с территории Северного Кавказа войск противника. В феврале 1943 г. корпус вышел на рубеж р. Миус в районе Матвеева Кургана, а затем был отведен во второй эшелон и до конца августа не принимал участия в боевых действиях. К моменту окончания зимней наступательной кампании в середине марта 1943 г. кавалерийские дивизии 4-го гвардейского кавкорпуса не имели и половины штатного состава (5401 чел.): в 9-й гвардейской числилось 2432 чел., в 10-й гвардейской – 2156 чел. и в 30-й Краснознаменной – 2346 чел.532 Несколько месяцев затишья были использованы для доукомплектования, боевой учебы, приведения в порядок конского состава и оружия.

В конце 1942 – начале 1943 г. войска Северо-Кавказского фронта и запасные части рассылали строгие распоряжения о выявлении и изъятии из стрелковых частей всех кавалеристов и обращении их на укомплектование кавалерийских частей. Все обнаруженные кавалеристы направлялись на пополнение 4-го и 5-го гвардейских казачьих корпусов533. Чеченцы и ингуши, как хорошие всадники, вполне годились в качестве пополнения кавчастей. 20 марта 1943 г. в журнале боевых действий уже находившегося вне боя казачьего корпуса записано: «Изменений в положении частей корпуса нет. Дополнительно прибыло 2200 чел. из Чечено-Ингушетии и Адыгеи и из других мест – 14 чел.»534 Горцы прибыли, как отмечалось в документах корпуса, в составе «чечено-ингушской добровольческой команды» под руководством майора С.В. Висаитова535. Висаитов и еще восемь офицеров по национальности чеченцев и ингушей уже 22 марта были награждены командиром корпуса медалями «За отвагу»536. Формулировка представления к наградам была шаблонной и неинформативной («За образцовое выполнение заданий командования…»), однако, учитывая, что вайнахи едва прибыли в расположение корпуса и в боях поучаствовать не успели, медали могли быть вручены только за сам факт прибытия столь многочисленного пополнения, а точнее – за его благополучную доставку к месту назначения.

Новое пополнение было встречено почестями, которые всегда уделяли в корпусе вновь прибывшим бойцам. Политотдел корпуса поставил задачу организации работы с «нерусскими бойцами», организовать изучение ими русского языка и, как косноязычно выразился начальник политотдела Манилис, изучить их «национальные чувства»537. 1 апреля работники политотдела корпуса доносили одной из частей 10-й гвардейской дивизии, получивших пополнение вайнахами, что в ней «большое место уделяется работе с пополнением нерусской национальности. Политработники правильно поняли национальные особенности чеченцев и ингушей… Подобраны агитаторы, хорошо знающие русский язык. Учеба, занятия организованы с ними неплохо. Дружба, взаимоотношения старого состава казаков с молодым пополнением организована неплохо, и вокруг этого вопроса проводится большая политико-воспитательная работа»538. Какие реалии скрывались за этими канцелярскими фразами, неизвестно. Однако, судя по тому, что в дальнейшем в тех же политдонесениях не отмечалось каких-либо проблем с адаптацией вайнахов, думается, что в целом она прошла безболезненно.

Интересно, что, хотя добровольцы-чеченцы и ингуши изначально предназначались для 30-й Краснознаменной кавалерийской дивизии (негвардейской и неказачьей), прежде уже получавшей пополнения из ЧИАССР, в конце концов основная часть пополнения была распределена в казачьих дивизиях – 9-й и 10-й гвардейских Кубанских. Если до пополнения (на 5 февраля 1943 г.) в 30-й кавдивизии было двое сержантов и 79 рядовых по национальности чеченцев и ингушей (3,1 % от списочного состава – 2608 чел.), то после пополнения (на 19 мая 1943 г.) их числилось 9 командиров, 19 сержантов и 72 рядовых (1,8 % от списочного состава – 5597 чел.)539. В гвардейских казачьих дивизиях, напротив, было получено большое пополнение уроженцами Чечено-Ингушетии. Например, 40-й гвардейский кавалерийский полк к 1 апреля 1943 г. получил на пополнение 557 чел., в числе которых было 229 чеченцев и 14 ингушей540.

Вплоть до акции по выселению чеченцев и ингушей с исторической родины от генерала Кириченко время от времени приходили шаблонные благодарности горским воинам, публиковавшиеся местными газетами541. Корпус также навещали делегации трудящихся ЧИАССР, по итогам поездок которых в местной прессе публиковались очерки о совместной боевой работе казаков и горцев в украинских степях542. Как на самом деле воевали добровольцы из Чечено-Ингушетии, установить по сохранившемуся корпусу архивных документов не представляется возможным. Известно лишь, что спустя девять месяцев, в конце декабря 1943 г., в 4-м гвардейском кавкорпусе числилось лишь 11 чеченцев и ингушей рядового и младшего командного состава (на 9321 чел. всего личного состава)543. Понесли ли горские добровольцы большие потери в боях или были отчислены из корпуса по каким-то причинам – установить пока не удалось.

По мере удаления линии фронта на запад, а также выбытия из строя контингентов, призванных в армию в первый период войны, удельный вес представителей северокавказских горцев в рядах РККА неуклонно снижался. Органы укомплектования фронтов и армий активно использовали для пополнения войск освобожденное население, что упрощало и ускоряло процесс возмещения потерь наступавшей Красной армии. После Курского сражения началось грандиозное контрнаступление советских войск, результатом которого стало освобождение от оккупантов огромной территории Советского Союза. К регионам Северного Кавказа и Нижнего Дона, освобожденным в ходе зимней кампании 1942/43 г., прибавились Левобережная Украина и центральные области России. Контингент лиц, подлежавших призыву в Красную армию, возрастал пропорционально стремительным темпам наступления советских войск. Так, к 1 июля 1944 г., когда была освобождена вся территория Украины, удельный вес украинцев в рядах Красной армии возрос в три раза по сравнению с аналогичным периодом 1943 г. (с 11,6 до 33,9 %). Одновременно быстро уменьшалось представительство других национальностей: русских – с 63,84 % в июле 1943 г. до 51,78 % в июле 1944 г., армян – с 1,40 до 0,81 %, грузин – с 1,17 до 0,50 %, азербайджанцев – с 1,57 до 0,81 %, узбеков – с 4,44 до 1,25 % и т. д.544

Продолжало сокращаться и представительство северо-кавказских народов. Например, в период боев за Левобережную Украину и Донбасс летом и в сентябре 1943 г. в пяти армиях Юго-Западного фронта числилось лишь 71 чеченцев и ингушей, 219 представителей народов Дагестана и 290 осетин545.

Летом 1944 г. в двух армиях 1-го Белорусского фронта – 8-й гвардейской и 28-й (всего 18 стрелковых дивизий) – на 127 963 чел. личного состава числилось лишь 12 чеченцев (0,01 %), 45 кабардинцев и балкарцев (0,035 %), 117 представителей народов Дагестана (0,09 %) и 171 осетин (0,13 %)546. Тем не менее в последний период войны горцы Северного Кавказа, в том числе уже выселенные с исторической родины, в незначительных количествах продолжали поступать в действующие войска с пополнениями. Так, известно, что в три дивизии Ленинградского фронта (10, 11, 281-я), по которым имеется статистика национального состава пополнений, полученных в период с ноября 1943 г. по май 1944 г. общим количеством 12 218 чел., прибыло 7 дагестанцев (0,06 %), 5 чеченцев (0,04 %), 3 карачаевца (0,02 %), 2 кабардинца (0,02 %) и 1 осетин (0,01 %)547.

Проблема языковой адаптации, остро стоявшая в частях, где большую прослойку составляли военнослужащие закавказских национальностей, в частях, сформированных на Северном Кавказе, не оставила серьезного следа в источниках.

Итак, как было показано, приостановки призыва среди представителей коренных народов Северного Кавказа были санкционированы высшей властью. Однако отсев никогда не проходил до конца; нужного числа славянских контингентов для покрытия потребностей действующей армии, как правило, не находилось. Напротив, объективные условия (большие потери, отсутствие регулярных пополнений) порой заставляли пополнять войска за счет представителей народов Северного Кавказа, даже несмотря на прямой запрет этого.

2

Формирование горских кавалерийских частей

Все мероприятия начала войны, касавшиеся использования кавказцев в частях Красной армии, в той или иной мере являлись импровизацией, немедленным ответом на неуклонно усложнявшиеся условия пополнения действующих войск. Уже в 1941 г. назрела необходимость принципиально нового подхода в деле интеграции представителей народов Кавказа в воюющую армию и поднятия их боевой выучки до общего уровня военнослужащих Красной армии. В конце 1941 г. выход виделся советскому руководству в воссоздании однонациональных формирований, упраздненных в конце 1930-х гг. Однородная языковая и культурно-ментальная среда в них должна была способствовать ускорению боевой подготовки бойцов нерусских национальностей, повышению ее качества, укреплению дисциплины в подразделениях и стойкости личного состава.

Воссоздание национальных частей в 1941–1942 гг., как и появление нерегулярных воинских формирований – истребительных батальонов, ополченческих дивизий, организационное оформление стихийного партизанского движения и т. п., – диктовалось острой необходимостью предельно быстро и без значительных затрат дефицитных кадровых ресурсов восполнить тяжелые потери начала войны и остановить врага.

Анализ источников показал, что переход в начальный период войны к мононациональной системе комплектования военных формирований был вызван объективными причинами: выбытием из строя в результате потерь значительной части кадрового состава Красной армии и дефицитом подготовленных в военном отношении и владевших русским языком людских ресурсов, прежде всего командиров в национальных регионах СССР.

Список национальных формирований, созданных на территории Северного Кавказа, не столь велик, как, например, в Закавказье, где были сформированы десятки соединений, имевших статус национальных. Необходимо отметить, что в региональной литературе издавна существует методологическая путаница, вызванная престижным значением национальных формирований в национальных исторических представлениях о событиях Великой Отечественной войны. К национальным частям нередко относят, во-первых, строевые части, формировавшиеся на территории той или иной республики, вне зависимости от их реального национального состава и официального статуса; во-вторых, многочисленные истребительные батальоны, партизанские отряды и тому подобные нерегулярные подразделения, создававшиеся на местах и предназначенные для защиты родного края.

К собственно национальным формированиям, созданным на Северном Кавказе, следует отнести 114-ю Чечено-Ингушскую кавалерийскую дивизию, 115-ю Кабардино-Балкарскую кавалерийскую дивизию, 255-й отдельный Чечено-Ингушский кавалерийский полк и Отдельный Дагестанский кавалерийский эскадрон. К национальным можно отнести и 29-й (позднее преобразован в 40-й гвардейский) Кубанский казачий кавалерийский полк, формировавшийся на территории Адыгеи и более чем наполовину укомплектованный представителями титульной национальности. Только дагестанской и адыгейской частям, небольшим по численности, посчастливилось дойти с боями до Дня Победы, окончив войну в Западной Европе; остальные были расформированы в 1942 г., через несколько месяцев после сформирования.

Северокавказские национальные части имели ряд принципиальных особенностей. Их формирование, в отличие от прочих национальных частей, шло на добровольных началах, а материальное обеспечение, кроме огнестрельного вооружения, возлагалось на население и республиканские власти. Горцам было разрешено использовать национальную форму одежды. Добровольность вступления в ряды национальных частей позволяла отбирать только наиболее надежных в морально-политическом отношении и крепких физически людей. Эти мероприятия являлись, таким образом, альтернативой обязательному призыву. Публичность формирования частей служила созданию важного пропагандистского символа, олицетворявшего национальный дух в борьбе с врагом, и втягивала все население республики в патриотическую работу. Этим же способом в начале 1942 г. на Кубани и Дону шло формирование казачьих кавалерийских дивизий.

114-я и 115-я кавалерийские дивизии были сформированы во исполнение постановления ГКО № 00894 от 13 ноября 1941 г. Постановлением было санкционировано формирование в общей сложности 20 национальных кавалерийских и 15 отдельных стрелковых бригад из представителей народов Средней Азии, Поволжья и Северного Кавказа. Общие требования к создаваемым соединениям сводились к следующему:

– соединения укомплектовать здоровым и крепким личным составом местных национальностей в возрасте не старше 40 лет;

– начальствующим составом обеспечить по возможности также из местных национальностей, недостающий пополнить русскими;

– конский состав, обмундирование, людское и конское снаряжение, седла, продфуражное довольствие, холодное и частично огнестрельное оружие обеспечить за счет ресурсов союзных и автономных республик;

– обязать военные советы СКВО, САВО и УрВО провести формирование, обучение и сколачивание кавалерийских дивизий и отдельных стрелковых бригад, формируемых на территории этих округов;

– приемку соединений для доформирования и обеспечения недостающим вооружением и снаряжением проводить только после проверки специальными комиссиями округов;

– срок приема дивизий установить не ранее января месяца 1942 г.548

Кабардино-Балкарскому обкому, который взялся за дело «по-большевистски», удалось сформировать 115-ю кавалерийскую дивизию в короткие сроки и без значительных затруднений549. В состав соединения, командиром которого был назначен полковник А.Ф. Скороход, комиссаром – старший батальонный комиссар Ф.С. Иголкин, начальником штаба – подполковник М.С. Эхохин, вошли три кавалерийских полка (278, 297 и 316-й), 104-й кавалерийский артдивизион, 115-й эскадрон химзащиты, 86-й отдельный полуэскадрон связи, 85-й медсанэскадрон, 104-й артпарк, 87-й продтранспорт550.

Личный состав дивизии в подавляющем числе прежде не проходил ни срочной службы, ни допризывной подготовки551. Командный состав в основном был призван из запаса и в большинстве своем не имел опыта участия в Великой Отечественной войне. Политсостав, за единичными исключениями, и вовсе не имел опыта военной службы, то есть был призван с гражданских партийных должностей. В лучшую сторону выделялся лишь старший командный состав, большинство которого имело военную подготовку в размере нормального курса военной школы или ускоренного курса усовершенствования командного состава (КУКС)552. Правда, командир одного из полков (297-го) майор П.П. Киселев был призван из запаса, в котором пребывал с 1922 г. Командный состав в основном был представлен русскими и украинцами, в меньшей степени – кабардинцами и балкарцами553.

Недостаток военной подготовки, как считалось, должен был возместить высокий боевой дух, гарантию которого должна была дать значительная партийно-комсомольская прослойка личного состава – 20 %554.

Конский состав был подобран из числа высокоценимой в кавалерии кабардинской породы, однако в большинстве своем лошади, прибывшие на укомплектование из кабардино-балкарских колхозов, оказались «малорослыми, беднокостными и недоразвитыми», до трети были в неудовлетворительных телах555.

Подполковник Эхохин в своем личном дневнике отмечал, что за период формирования дивизии не было зафиксировано серьезных недостатков; деятельность партийных и советских органов он характеризовал положительно. В день приема одного из полков в действующую армию 2 мая 1942 г. в населенном пункте Баксан Эхохин наблюдал подлинный народный праздник, где все люди были сплочены общей гордостью за своих сыновей, одетых в национальную одежду, вооруженных кинжалами и клинками556. По воспоминаниям бывшего первого секретаря Северо-Осетинского обкома партии Н.П. Мазина, приглашенного на торжества, проводы были организованы грандиозные. «Национальные одежды, холодное оружие – все очень красочно… Первоначально состоялся парад бригады, потом митинг, и в конце торжеств была проведена джигитовка и рубка лозы»557. Парад частей принимал командующий войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-лейтенант В.Н. Курдюмов. Руководители республики – первый секретарь обкома КБАССР З.Д. Кумехов и X. Ахохов – были очень горды результатами работы.

На основании распоряжения Ставки ВГК № 170382 14 мая 1942 г. приказом войскам СКВО № 00187 115-я кавалерийская дивизия 17 мая была отправлена в распоряжение главнокомандующего Северо-Кавказским направлением маршала С.М. Буденного558.

К моменту отправки на фронт дивизия была практически полностью укомплектована личным составом: налицо имелось 79 старших командиров, 331 средний командир, 716 младших командиров и 3382 рядовых – всего 4508 чел., при штатной численности 4584 чел.559

Национальный состав дивизии по состоянию на 20 июня 1942 г. представлен в табл. 13.


Таблица 13

Национальный состав 115-й Кабардино-Балкарской кавалерийской дивизии по состоянию на 25 июня 1942 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

ЦАМО. Ф. 224. Оп. 763. Д. 52. Л. 226.


Лошадей имелось 4726 против 4755 по штату, однако оставался некоторый некомплект верховых лошадей и значительный (свыше 40 %) некомплект артиллерийских при большом сверкомплекте обозных561. Дивизия была практически полностью укомплектована повозками и тачанками, однако почти не имела грузовиков и специальных автомобилей (14 по списку против 112 по штату)562.

Переброска дивизии на фронт не обошлась без чрезвычайных происшествий: было отмечено несколько случаев групповых дезертирств, в основном, как подчеркнуто в источнике, балкарцев. Среди 27 дезертиров оказалось 8 членов партии и 8 комсомольцев. Считалось, что большинство из них ушли в банды, действовавшие на территории Кабардино-Балкарии563. Это говорило о том, что дисциплина в дивизии была на невысоком уровне.

В Чечено-Ингушской АССР ситуация оказалась значительно сложнее. 114-я кавалерийская дивизия (командир Х.Д. Мамсуров, комиссар политрук М.Т. Гайрбеков, начальник штаба подполковник И.Х. Баев) была сформирована в составе 277, 296 и 315-го кавалерийских полков, кавалерийского артиллерийского дивизиона, артпарка и ряда других специальных подразделений. К началу марта 1942 г. дивизия в основном была укомплектована личным составом, правда, в командном составе, особенно младшем, испытывался большой недостаток. Так, командного состава имелось налицо 352 (некомплект 54 чел.); младшего командного состава – 239 (некомплект 470 чел.). Следует отметить, что большая часть командиров, поступивших на укомплектование дивизии (190 чел.), имела пехотные специальности. В январе 1942 г. несколько десятков чеченцев и ингушей, имевших достаточную общеобразовательную подготовку и состоявших в комсомоле или в коммунистической партии, были направлены на учебу в кавалерийское отделение Грозненского пехотного училища564. Рядового состава к марту 1942 г., напротив, имелось сверх комплекта 614 чел. (всего 3961 чел.)565.

По национальному составу 3543 чел. были чеченцами, 441 ингушами, 33 осетинами, 298 русскими и 237 чел. представляли прочие национальности566.

С конца декабря 1941 г. дивизия занялась боевой учебой. Был установлен напряженный распорядок дня: в 6.00 – подъем, до 7.30 – уборка лошадей, до 8.00 – утренний туалет, затем завтрак и пятичасовые дневные занятия. После обеда и дневной уборки лошадей следовали трехчасовые занятия, вечерняя уборка лошадей и ужин567.

Однако на практике организовать работу по боевой подготовке частей дивизии не удалось. Согласно постановлению Военного совета СКВО от 27 февраля 1942 г., 5 марта дивизия была проверена комиссией округа во главе с полковником Волковым. Результаты проверки выявили неудовлетворительное состояние всех сфер жизни дивизии. Планирование боевой подготовки штабом дивизии было поставлено неудовлетворительно: приказы не были спущены в подразделения, планы контроля и проверки не разработаны; программы и расписания командирской учебы не объявлены. При учебной тревоге в полках наблюдался «большой шум и растерянность командного состава». Караул нес службу с грубейшими нарушениями; караульных помещений не имелось, а постовых ведомостей не велось вообще568. В результате окрестное население беспрепятственно проникало в расположение дивизии в любое время суток.

Дивизия не была укомплектована огнестрельным оружием, снаряжением, что существенно затрудняло боевую учебу. Конский состав на 96–97 % был в плохих телах и для верховой езды не годился569.

Бытовые условия в дивизии были неудовлетворительными. «Во всех помещениях грязь, некультурность, элементарные правила гигиены отсутствуют», – сообщалось в материалах проверки. В дивизии была зафиксирована стопроцентная вшивостъ570.

Политико-моральное состояние личного состава в целом комиссия характеризовала как здоровое, но в то же время отметила широкое распространение пьянства, в том числе и среди чеченцев571.

Самой серьезной проблемой в дивизии стало дезертирство личного состава, в том числе групповое. Комиссия СКВО постаралась найти объективные причины широкого распространения тяжких воинских преступлений. «Слабая постановка партийно-политической работы среди рядового и начальствующего состава, – отмечалось в заключении комиссии, – тяжелое материальное состояние бойца, плохое питание, необеспеченность другими видами довольствия, либеральное отношение командования к нарушителям дисциплины привели к массовым случаям дезертирства из частей и подразделений»572.

Приводились конкретные данные: в декабре 1941 г. дезертировало 26 чел., в январе 1942 г. – 247 чел., в феврале 1942 г. – 201 чел. Нередко дезертирства совершались группами. Убыль личного состава в связи с дезертирством за весь период существования дивизии с декабря 1941 г. по март 1942 г. составила 742 чел.573 (18,73 % от списочного состава). Из числа дезертировавших добровольно вернулись в части 101 чел. Удалось задержать 61 дезертира, из которых было осуждено 18 чел.574 Следует отметить ошибочность бытующей в некоторых публицистических и популярных исторических изданиях точки зрения о том, что чеченцы дезертировали с оружием в руках, ибо ни стрелкового, ни артиллерийского вооружения дивизия так и не получила до момента своего расформирования в апреле 1942 г. Согласно постановлению ГКО № 00894, вооружение и обеспечение необходимым снаряжением формировавшихся стрелковых бригад и кавалерийских дивизий за счет ресурсов НКО предусматривалось только после того, «когда дивизии будут укомплектованы всем необходимым из местных ресурсов и проверены специальной комиссией округа»575. Возможно, поэтому дезертирам выносились достаточно мягкие наказания.

Ответственность за плачевное состояние чечено-ингушской дивизии, очевидно, следует отнести не только на военное командование, но и на политических руководителей ЧИАССР, которые не добились качественного отбора людского и конского состава, не обеспечили бойцам достойных бытовых условий, не провели доходчивой разъяснительной работы с бойцами и населением. Именно эти задачи Государственный Комитет Обороны возлагал на местные органы власти. 29 апреля 1942 г. командование дивизии в докладной записке генерал-инспектору кавалерии РККА О.И. Городовикову доносило, что «большая часть работников республики подошла к вопросу кампанейски. Многие постановления СНК ЧИАССР не дошли до исполнителей»576. Командование дивизии неоднократно ставило вопросы о бытовом положении частей перед СНК и обкомом, но они не решались.

Кампанейский подход отмечался ранее и в отчете комиссии полковника Волкова. Факты дезертирства наталкивали на мысль о некачественном отборе личного состава: «С внешней стороны вроде дело обстоит как будто благополучно. Были назначены целый ряд ответственных комиссий по отбору, в этих комиссиях сидели большие товарищи (председатели райсоветов, первые секретари РК ВКП(б), райвоенкомы и др.). Был ряд постановлений обкома ВКП(б), как будто все говорило за то, что личный состав будет отобран в строгом соответствии с требованиями ГКО…» (возраст до 40 лет и 25-процентная прослойка комсомольцев и членов ВКП(б)577.

Действительно, при формировании в основном удалось достичь заданных социально-демографических параметров личного состава, которые, как считалось, должны были обеспечить высокий уровень боевого духа красноармейцев. Партийно-комсомольская прослойка составила 20,1 %, а возраст основной массы бойцов не превышал 35 лет. Однако социально-демографические характеристики оказались обманчивыми: часть членов партии и комсомольцев стали позднее дезертирами (соответственно 9 и 58 чел.); около 50 чел., поступивших на укомплектование, считались враждебными советской власти (родственники репрессированных мулл и кулаков) и т. д.578 «В дивизии оказались неустойчивые элементы. Подавляющее большинство политработников [призвано] из запаса», – отмечалось, в свою очередь, в донесении комдива генерал-инспектору кавалерии О.И. Городовикову579.

Руководство республики халатно отнеслось и к подбору лошадей, кавалерийского снаряжения всадников. Отметим при этом, что первым командиром дивизии в течение месяца в декабре 1941 г. являлся председатель СНК ЧИАССР С.К. Моллаев580.

По итогам мартовской проверки комиссией полковника Волкова, 114-ю Чечено-Ингушскую кавалерийскую дивизию было решено расформировать к 18 марта 1942 г. (приказ СКВО № 0070 от 7 марта 1942 г.581), создав на ее базе чечено-ингушский кавалерийский полк (приказ СКВО № 0361 от 26 марта 1942 г.582) и чечено-ингушский кавалерийский дивизион и передав на их укомплектование лучший людской и конский состав дивизии. Всего на укомплектование полка, получившего номер 255, поступило 1023 чеченца, 156 ингушей, 154 русских и 81 представитель других национальностей. Благодаря строгому отбору удалось добиться очень высокой партийно-комсомольской прослойки – 35 % (при средней по Красной армии – 15–20 %). Что важно, большинство личного состава (1158 чел.) владело русским языком. Конским составом полк был укомплектован по штату, но в основном некачественным, низкорослым, ибо иного в дивизии не имелось583. Командиром полка был назначен майор Я. Абадиев (30 апреля 1942 г. его сменил капитан М.А. Висаитов, уже после войны удостоенный звания Героя Советского Союза). Начальником штаба был капитан Алханов, а позднее – капитан Емельянов. Комиссаром полка был назначен политрук Имадаев.

Отдельный кавалерийский дивизион формировался во вторую очередь, и качество его состава было ниже: на 597 человек (чеченцев – 469, ингушей – 78, русских – 11, прочих – 39) имелось лишь 80 членов ВКП(б). Конским составом дивизион обеспечен не был584.

Оставшийся личный состав дивизии (около 1,5 тыс. чел.) был уволен в запас с формулировкой «до особого распоряжения» и отпущен по домам. Отмечалось, что в период расформирования 114-й кавалерийской дивизии значительно возросло дезертирство585.

Учитывая печальную историю 114-й кавдивизии, командование округа постаралось скорее вывести 255-й кавалерийский полк с территории Чечено-Ингушетии:

2 апреля закончилась организация и укомплектование полка, а уже 6 апреля он прибыл в Краснодар, где был включен в состав формировавшегося на Кубани 17-го Кубанского казачьего кавалерийского корпуса. 2 мая полк принял присягу, а 5 мая получил оружие. 17 июня полк был принят в состав действующей армии. Все это время шла напряженная боевая работа. Полк дважды посещал командующий войсками Северо-Кавказского фронта Маршал Советского Союза С.М. Буденный586.

В заключение главы о процессе формирования горских частей нельзя не вернуться к вопросу о дезертирстве прежде всего из чечено-ингушских частей. Это, без сомнения, одна из наиболее болезненных и острых проблем истории участия чеченцев и ингушей в Великой Отечественной войне, предмет нескончаемых споров и спекуляций не только в исторической литературе, но в большей степени – в публицистике, журналистике и на политической трибуне.

Являясь одним из наиболее существенных критериев оценки дисциплинарной практики и моральной устойчивости воинского коллектива, статистика дезертирства лежала в основе решений военно-политического руководства страны о целесообразности сохранения того или иного соединения как боевой единицы Красной армии. Какой уровень дезертирства считался критическим, неизвестно. Скорее всего, такого норматива не существовало. В той или иной мере в тяжелом 1942 г. это воинское преступление было распространено во всех частях Красной армии, особенно если место формирования и дислокации совпадало с районом укомплектования людскими ресурсами. Находясь поблизости от родных домов, в привычной культурно-бытовой среде, морально неустойчивые бойцы имели значительно больше соблазнов покинуть свою часть и рассчитывали скрыться от преследования, опираясь на помощь родных и знакомых. Дезертирство, как правило, росло, когда войска подолгу оставались в тылу, вне боевой работы, когда испытывали затруднения в материальном снабжении. К примеру, во всех соединениях 58-й армии, в конце лета и осенью 1942 г. прикрывавшей махачкалинское направление и находившейся во втором эшелоне войск Северной группы Закавказского фронта на территории ДАССР, факты дезертирства были достаточно распространенными. Так, только за один месяц, с 18 августа по 20 сентября 1942 г., из 337-й стрелковой дивизии дезертировало 107 чел., из 328-й – 16 чел., из 317-й – 24 чел., из 3-й стрелковой бригады – 45 чел.587 К известному по состоянию на 31 августа 1942 г. списочному составу этих соединений588 удельный вес дезертирств составил соответственно: 1,0 %, 0,24 %, 0,59 % и 1,0 %. В документе масштабы дезертирства охарактеризованы как «большие»589.

В 114-й кавалерийской дивизии, если за точку отсчета принять списочный состав по состоянию на март 1942 г. – 3961 чел., ежемесячная убыль в связи с дезертирством составляла в декабре 1941 г. 0,66 %, в январе 1942 г. – 6,24 %, в феврале – 5,07 %, в марте – 6,77 %, что существенно больше аналогичных показателей в упомянутых выше стрелковых соединениях.

Все перечисленные выше соединения 58-й армии были смешанного национального состава с преобладанием славян и национальностей Закавказья. На территории Дагестана доукомплектовывались 328-я и 317-я стрелковые дивизии, но численность дагестанцев в них была незначительна. Дезертирство и иные воинские преступления здесь не оценивались с точки зрения национальности личного состава. Нетрудно представить, что в случае с национальными формированиями факты дезертирства (в совокупности с прочими дисциплинарными показателями) почти неизбежно экстраполировались на весь народ, представителями которого они комплектовались, прочно связывались с этничностью дезертиров. Особенно опасным, в том числе и с политической точки зрения, считалось групповое дезертирство и дезертирство с оружием в руках, понимавшееся как проявление осознанного и организованного сопротивления советской власти. Мотивами дезертиров часто были не только малодушие и недоверие советской власти, но и тяжелое бытовое положение бойцов, бескормица, грубость и бездушие командиров, однако они отходили далеко на задний план. Дезертирство квалифицировалось как преступление против государства, а групповое дезертирство представителей одной национальности – как проявление нелояльности государству целой этнической группы.

В аналогичном чечено-ингушской кавалерийской дивизии положении несколько позже оказались армянские и азербайджанские национальные стрелковые дивизии, которыми была укомплектована 44-я армия Северной группы войск Закавказского фронта. Осенью 1942 г. в напряженных боевых и бытовых условиях значительно выросло дезертирство, а на линии соприкосновения с противником – и добровольная сдача в плен. Так, 223-я Азербайджанская стрелковая дивизия, еще во время длительного марша на фронт, продолжавшегося с 19 по 31 августа, потеряла 163 чел., многие из которых дезертировали группами и с оружием590. Военные советы 44-й армии и Северной группы войск неоднократно высказывали свое возмущение поведением бойцов армянской и азербайджанской национальностей, а командующий группой генерал-лейтенант И.И. Масленников, пользуясь своей особой близостью к наркому внутренних дел Л.П. Берии (одновременно с армейской должностью он занимал должность заместителя наркома внутренних дел по войскам), дважды ходатайствовал перед руководством страны о переформировании дивизий как небоеспособных и неустойчивых в стрелковые бригады, что означало сокращение («чистку») численности их личного состава более чем вдвое. Нельзя не сказать и о том, что грузинских дивизий, воевавших в составе Северной группы, критика не затронула, хотя их боевые качества также были невысокими. В этом усматривается несомненная политизированность подхода к национальным формированиям: очевидно, генерал Масленников не желал затронуть национальные чувства И.В. Сталина и Л.П. Берии (последний фактически курировал оборону Кавказа, дважды выезжал на фронт в качестве представителя Государственного Комитета Обороны)591.

Отметим также, что типологически (но не терминологически) дезертирство из организованных воинских частей отличалось от хаотичного движения неорганизованных масс войск, отступавших с линии фронта. Летом 1942 г. огромная людская волна, состоявшая из «большого количества одиночек и групп красноармейцев и начсостава» из разбитых Южного и Северо-Кавказского фронтов, двигалась по дорогам Северного Кавказа, «неизвестно куда и зачем», сея панику среди населения и создавая заторы на трассах и вокзалах592. Таких лиц, также именовавшихся дезертирами, после проверки в специальных фильтрационных лагерях НКВД направляли на доукомплектование обычных частей; уличенных в «нарушении дисциплины, проявлении трусости, неустойчивости» – в штрафные роты и батальоны593. Политические претензии к этой категории дезертиров предъявлялись редко.

3

Участие горских частей в обороне Кавказа

Фронтовая судьба северокавказских национальных формирований оказалась драматичной и очень короткой. В самом начале битвы за Кавказ летом 1942 г. они использовались в борьбе с плацдармами войск вермахта на левом берегу Дона. Как и многие другие части Северо-Кавказского фронта, 225-й кавалерийский полк и 115-я кавалерийская дивизия были буквально сметены танковыми армадами врага.

Северо-Кавказский фронт, к началу битвы за Кавказ (25 июля 1942 г.) представлявший собой, по существу, остатки разбитого в конце мая 1942 г. Крымского фронта, в который вливались другие отступавшие части, располагал очень незначительным количеством свежих частей и соединений. Горские кавалерийские части оказались в их числе, и на них возлагались большие надежды.

Согласно первоначальному плану организации обороны ростовско-кавказского направления Северо-Кавказского фронта от 2 июня 1942 г., 115-я кавалерийская дивизия наряду со 110-й Калмыцкой кавалерийской дивизией входили в состав Отдельного кавалерийского корпуса (сформирован 25 мая 1942 г.). На 115-ю дивизию возлагалась задача «занять и оборонять р. Дон на участке Манычская, Ольгинская, не допустить противника форсировать р. Дон»594. В полосу обороны дивизии вошло не менее десяти крупных населенных пунктов, которые должны были быть оборудованы как опорные пункты595.

В первых числах июня командир Отдельного кавкорпуса генерал-майор Б.А. Погребов ознакомился с состоянием частей дивизии, найдя его в целом удовлетворительным. Дивизия прибыла на фронт фактически не укомплектованной стрелковым вооружением и артиллерией, однако в течение двух недель к концу июня получила необходимое количество винтовок, автоматов и пулеметов. В то же время оставался большой некомплект артиллерии, стрелковых и артиллерийских боеприпасов; дивизия почти не имела автомобильного транспорта, инженерного имущества и средств связи596. В подразделениях велись интенсивные занятия, а поверки боевой готовности показали в целом удовлетворительный уровень тактической, конно-строевой и пеше-строевой подготовки. Оценки по огневой подготовке были отличными и хорошими597.

В середине июня часть сил 115-й кавалерийской дивизии и 255-го кавалерийского полка были задействованы в прочесывании лесного массива южнее хутора Веселый Веселовского района Ростовской области, где, по оперативным данным НКВД, скрывались дезертиры и возможные агенты противника. Имелись сведения о частых пролетах над лесом немецких самолетов и подачи им сигналов с земли ракетами. Операцию по ликвидации находившихся в лесу дезертиров и агентов врага было приказано использовать в интересах тактической подготовки частей598.

В середине июля 1942 г. 115-я кавдивизия и 255-й кавполк, включенные в состав 51-й армии, после длительного марша прибыли на южный берег Дона, имея задачу упорно его оборонять, не допустив вторжения противника в Сальские степи и на территорию Северного Кавказа. Главным силам надлежало быть готовыми действовать в направлении Сталинград – Сальские степи и, если благоприятно сложится обстановка, во взаимодействии с 14-м танковым корпусом нанести врагу контрудар. В ударную группу входил Отдельный кавалерийский корпус в составе 115-й кавалерийской дивизии, 255-го отдельного кавалерийского полка, 40-й танковой бригады и 19-го гвардейского минометного полка. В случае наступления противника на Сталинград севернее Дона ударная группа выдвигалась в районы Мал. Мартыновка, Бол. Орловка и Батлаевская для прикрытия этого участка фронта.

Первоначально частям 115-й кавдивизии, как основной силе Отдельного кавкорпуса, удавалось отражать передовые группы противника. В оперативной сводке 51-й армии сообщалось: «Захватив переправу через р. Сал, противник просочился через боевые порядки 316 кавалерийского полка 115 кавалерийской дивизии, занявшей к этому времени оборону на рубеже Мал. Мартыновка, Рубашкин, Бол. Мартыновка, Арбузов, Батлаевская, Новоселовка (общим протяжением 50 км), занял Батлаевскую и вышел к Крепянке, Московскому…

Выброшенные на автомашинах спешенные два эскадрона 297 кавалерийского полка 115 кав. дивизии, стремительной атакой с утра 27.07.42 выбили противника с северной окраины Батлаевской и удержали этот населенный пункт, несмотря на контратаку двух рот мотопехоты и 20 танков, поддержанных сильным артиллерийским огнем».

В последующие дни дивизия вела ожесточенные бои с превосходящим противником. Особенно кровопролитный бой состоялся 29 июля в районе Большая Мартыновка. 12 августа, уже на новом рубеже обороны в районе села Ремонтное, 115-я кавалерийская дивизия вновь вступила в неравный бой с танками противника и понесла тяжелые потери. В дальнейшем остатки дивизии отступали отдельными группами по калмыцким степям и влились в состав 4-го кавалерийского корпуса. Здесь дивизия в сентябре 1942 г. была расформирована.

Боевой путь 255-го Чечено-Ингушского кавалерийского полка во многом был похож на историю кабардино-балкарской дивизии, тем более что и сражаться им выпало в бескрайних Сальских степях, можно сказать, плечом к плечу.

18 июля полк был передан в оперативное подчинение 138-й стрелковой дивизии 51-й армии, задачей которой являлось оборонять предмостный район у станицы Цимлянской и всю полосу левобережья Дона до стыка с войсками 64-й армии. Ночными маршами за шесть суток полк преодолел свыше 300 км до линии фронта. Ему был определен участок обороны по южному берегу Дона огромной протяженностью в 35 км – от Верхне-Кумоярской до Кривского. Такой участок обороны в годы войны обычно занимали несколько стрелковых дивизий.

Противник рвался в направлении Котельникова, с тем чтобы овладеть железнодорожной магистралью Тихорецкая – Сталинград. 4 августа в бою под Чилековом полк подвергся атакам с воздуха, а затем был рассеян танками противника и потерял, как сказано в журнале боевых действий полка, «убитыми, ранеными, а главным образом разбежавшимися свыше 50 % людей и до 70 % лошадей», а также значительную часть вооружений и имущества599.

В дальнейшем 255-й кавалерийский полк отступал в общей группе южного крыла 64-й армии, которой руководил заместитель командарма генерал-лейтенант В.И. Чуйков. К середине августа 1942 г. в полку оставалось 599 человек и 384 лошади600. 27 августа – 4 сентября полк принимал участие в боях против румынских войск за калмыцкое селение Тундутово, потеряв 18 чел. убитыми, 28 ранеными и 33 без вести пропавшими601. В дальнейшем полк действовал в районе сел Унген-Герачи, Зим, Чарлакта, Присарта, сменив части 302-й стрелковой дивизии, а затем – совместно с остатками 115-й Кабардино-Балкарской кавалерийской дивизии. Все это время 255-й полк воевал в крайне ослабленном составе; впрочем, очень немногочислен был и противник, поэтому серьезных боев не возникало.

16 октября 1942 г. приказом НКО полк был расформирован. Из остатков 115-й кавдивизии и 255-го кавполка были сформированы два кавалерийских разведывательных дивизиона и истребительно-противотанковый дивизион. Курьезную смысловую инверсию, связанную с этим переформированием, можно встретить в современной региональной литературе. Упразднение боевых частей как разукомплектованных и небоеспособных и сформирование на их основе значительно меньших по штату подразделений, парадоксальным образом представлено как «свидетельство признания не только боевых заслуг воинов полка (имеется в виду 255-й Чечено-Ингушский полк. – Авт.), но и безграничного к ним доверия»602.

Интересны оценки боевых качеств горских кавалерийских формирований, данные их начальниками штабов – капитаном Емельяновым (255-й кавполк) и подполковником Эхохиным (115-я кавдивизия). Оба оператора подчеркивали, что их части использовались не по назначению – в обороне и для борьбы с танками. Как кавалерийские части они не применялись, а чечено-ингушский полк к тому же ни разу не действовал в бою в полном составе. В хаосе отступления горские части не получали четкой задачи, часто переподчинялись другим соединениям. Так, в последние недели своего существования эскадроны 255-го кавалерийского полка, часто сводные, были распределены сразу между тремя соединениями.

Оба начальника штаба высказывались в том смысле, что при более благоприятных условиях и грамотном использовании конницы северокавказские соединения могли проявить себя лучше: «Хорошо с чеченцами быть в наступлении. Здесь они дерутся храбро» (Емельянов)603.

Любопытно, что часть кавалеристов после окончания активной фазы боев, пользуясь относительной близостью родных мест, беспрепятственно вернулись домой. Подполковник Эхохин встречал целые группы вооруженных кабардинцев и балкарцев, невозмутимо следовавших прочь от линии фронта и считавших свой воинский долг выполненным604. По данным НКВД КБАССР, число дезертиров, вернувшихся в республику, достигало 700 чел. Многие из них «с оружием ушли в горы, составив ядро бандитских групп»605. Такие же настроения нередко встречались и среди чеченцев и ингушей. Капитан Емельянов оставил на этот счет парадоксальный комментарий: «Отдельные люди в полку были прекрасными, а в общей массе – все свободолюбивые» (выделено в подлиннике. – Авт.)606. Отметим, что ментально не все горцы воспринимали Советский Союз, Россию как свою родину. Еще в период формирования 114-й Чечено-Ингушской дивизии среди личного состава встречалось такое мнение, что «они будут защищать только свою республику»607.

Как отмечалось выше, кроме 114-й Чечено-Ингушской кавалерийской дивизии (255-го Чечено-Ингушского кавалерийского полка) и 115-й Кабардино-Балкарской кавалерийской дивизии, к национальным иногда относят также 29-й (40-й гвардейский) Кубанский казачий кавалерийский полк и Дагестанский добровольческий кавалерийский эскадрон. Однако в первом случае национальный состав части был смешанным, а во втором – подразделение слишком немногочисленно для подробного исторического анализа. Вкратце история этих формирований такова.

4 января 1942 г. приказом Ставки ВГК № 003, продублированного приказом командующего войсками СКВО № 080 от 24 января 1942 г. в состав действующей армии была зачислена 13-я Кубанская казачья кавалерийская дивизия, в составе которой имелся 29-й Кубанский казачий кавалерийский полк, формировавшийся на территории Адыгеи. По данным историка Х.И. Сиджаха, из 1294 отобранных в полк бойцов и командиров около 700 чел. были уроженцами Адыгеи608. В составе 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса полк прошел всю войну, закончив ее в Праге, заслужил гвардейское звание (40-й гвардейский), удостоен почетного наименования «Барановичский».

Дагестанская АССР с ее более чем миллионным населением, в отличие от соседних автономных и союзных республик, в начале войны не имела собственного национального формирования. (Для сравнения: в годы Первой мировой войны в Дагестанской области, также в условиях отсутствия обязательного призыва, было сформировано сразу два добровольческих Дагестанских конных полка – 1-й и 2-й, – в то время как остальные горцы Северного Кавказа имели по одному полку.) В августе 1942 г., когда началась битва за Кавказ и немецкие войска быстро продвигались к предгорьям, Совнарком ДАССР обратился к командованию Красной армии с просьбой разрешить трудящимся Дагестана сформировать добровольческий кавалерийский эскадрон. 3 сентября 1942 г. Военный совет дислоцированной на территории Дагестана 44-й армии Северной группы войск Закавказского фронта дал разрешение на формирование в составе кавалерийского полка 44-й армии эскадрона из добровольцев Дагестана. Этот вопрос был возложен на К.Р. Караева, известного в республике партизана периода Гражданской войны. Бойцы эскадрона получили право на ношение национальной формы одежды: черкески, шапки, кинжалы, башлыки. В течение нескольких дней был набран полный состав подразделений, многим желающим пришлось отказать. 10 октября 1942 г. эскадрон был включен в состав 44-й армии и с почестями отправился на фронт609. В последующем Дагестанский обком ВКП(б) направлял людские и конские пополнения в эскадрон610. Дагестанское подразделение начало боевые действия под станицей Ищерской, восточнее Моздока, и прошло длинный боевой путь до Берлина.

4

Горцы как объект и субъект советской пропаганды

Военная пропаганда издавна была мощным орудием воздействия на морально-психологическое состояние как своих войск и населения, так и войск и населения противника. Вторая мировая война, носившая характер столкновения антагонистических идеологий (национал-фашистской, интернационально-коммунистической, либерально-демократической), придала пропагандистскому обеспечению военных действий исключительно важный характер. По мнению советского историка пропаганды Г.Д. Комкова, идеологическая борьба в этот период выделилась в самостоятельный фронт, от состояния которого в немалой степени зависела судьба воюющих государств611. Немецкий историк Р. Зульцман высказал аналогичную мысль, рассматривая пропаганду наравне с любым другим оружием – как по степени эффективности воздействия на собственные войска и противника, так и по глубине наносимых ей «ран»612.

Рассматривая особенности агитационно-пропагандистской и воспитательной работы с горцами, следует разделять эту деятельность с «гражданскими» и «военными» контингентами горцев. В первом случае агитация и пропаганда исходила от партийно-советских органов и прессы и была адресована потенциальным защитникам Родины – военнообязанным, призывникам и добровольцам, еще не зачисленным в войска. Во втором случае имеется в виду работа армейских политорганов и командного состава с военнослужащими горских национальностей в частях РККА. Цели, формы и методы работы гражданских и военных партийно-политических органов существенно различались.

В начале войны Главное политуправление Красной армии не проявляло инициативы в вопросе организации специальной агитационно-пропагандистской и воспитательной работы с бойцами нерусских, в том числе северокавказских национальностей. В первый год войны фронты и округа, где призывались и куда поступали для прохождения службы контингенты северокавказских национальностей (Закавказский, Крымский, Кавказский фронты, Северо-Кавказский военный округ), не получили ни одного руководящего документа, регулировавшего воспитательно-идеологическую работу с ними.

Пропагандистская институционализация образа воина-горца и активное вовлечение этого образа в пропагандистскую и воспитательную работу относится к началу битвы за Кавказ летом 1942 г., и значительная роль в этом принадлежит прессе. Немалое значение здесь сыграли яркие художественные портреты, созданные писателями и журналистами Ильей Эренбургом, Георгием Леонидзе, Петром Павленко, Виталием Закруткиным, широко растиражированные региональной и фронтовой прессой. Расчет строился на противопоставлении красивому и гордому горцу отвратительного карикатурного немца-оккупанта – «безмозглого колбасника» с «квадратной головой». В данном случае был использован прием гитлеровской пропаганды, отказывавшей противнику в звании полноценного человеческого существа. Широко использовались негативные анималистские образы («звери», «скоты», «волки», «прусские шакалы», выпускающие свои «отравленные когти», и т. п.).

Начало эскалации милитаристских и национально-патриотических настроений горцев в прессе и устной пропаганде было положено обнародованием обращения старейшин Кабардино-Балкарии и Чечено-Ингушетии к народам Северного Кавказа по поводу зверств оккупантов в кабардинском селении Кызбурун-1 (ныне – Атажукино) и митингами народов Закавказья 7 августа 1942 г., Северного Кавказа 13 августа 1942 г. и горской молодежи 26 августа 1942 г. Официально митинги были названы проявлением всенародного порыва, но на деле они были инициированы начальником Управления пропаганды и агитации ЦК Г.Ф. Александровым, отмечавшим 30 июля 1942 г. в записке секретарям ЦК ВКП(б) А.А. Андрееву, Г.М. Маленкову и А.С. Щербакову (последний являлся начальником ГлавПУРККА), что «митинги должны быть проведены под знаком мобилизации народов Закавказья и Северного Кавказа на усиление борьбы против немецко-фашистских захватчиков»613. Также в записке указывалось на необходимость «организовать выступления красноармейцев, колхозников, рабочих, интеллигенции следующих национальностей: грузин, армян, азербайджанцев, осетин (из Южной Осетии), дагестанцев, чеченцев, ингушей, кабардинцев, черкесов, балкарцев, карачаевцев, осетин (Северная Осетия)». Организация митингов северокавказских народов была поручена Северо-Осетинскому обкому партии614.

Фактов о зверствах фашистов и подвигах земляков добавили члены делегаций трудящихся из КБАССР и ЧИАССР, посетивших в мае 1942 г. расположение войск Южного фронта. В своих газетных отчетах делегаты от Кабардино-Балкарии сообщали, в частности, и о случайной встрече с немецкими военнопленными, лишь недавно захваченными советскими разведчиками: «Они имеют жалкий вид, беспрерывно чешут себя и тупо смотрят перед собой»615.

Важно отметить такую деталь. Мотив беспощадной мести захватчикам, адекватной степени их злодеяний, стал одним из главных приводных ремней советской антифашистской пропаганды, воспитания ненависти и беспощадности к врагу. И противник давал для этого массу веских причин. Что касается народов Северного Кавказа, то здесь идея мести подпитывалась фактическим материалом несколько сложнее: территория горских автономий была оккупирована врагом на короткий период и лишь частично; горцам гитлеровцы уделяли показное радушие и в целом держали себя значительно более человечнее, чем по отношению к славянам. Событий, способных до глубины души тронуть национальные чувства горца и вызвать в нем стремление к мести и самопожертвованию, было не так много. Как показано выше, трагедия в селе Кызбурун-1, в котором «немецко-румынские звери» убили 52 мирных жителя616, была использована пропагандистскими органами по максимуму.

В дальнейшем страдательный образ приобрел город Малгобек, в окрестностях которого в течение месяца осенью 1942 г. велись ожесточенные бои. Оставляя город, оккупанты взорвали объекты нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей промышленности. После освобождения города в начале 1943 г. фотографии разрушений Малгобека публиковались едва ли не в каждом номере органа Чечено-Ингушского обкома ВКП(б) «Грозненский рабочий», а восстановление города стало своего рода «национальной идеей» для чеченцев и ингушей.

Интересны попытки совместить идею мести немецко-фашистским захватчикам с кровной местью – института традиционного общества, с которым многие годы советская (а до этого – царская) власть вела ожесточенную и небезуспешную борьбу. С точки зрения массовой пропаганды объявление противнику не простой мести, а кровной выглядело, несомненно, эффектно и колоритно. На митингах и в газетах этот сугубо частно-семейный институт обычного права быстро разросся и обрел наднациональный масштаб. «Немец нигде не найдет приюта, – заявляла газета «Грозненский рабочий». – Убежав от мести черкеса, он наткнется на кинжал чеченца, его сразит пуля ингуша – на Кавказе нет народа, который не считал бы Гитлера своим кровником. Кровник – это человек, проливший кровь. Немец пролил кровь чеченца Маташа Мазаева, кровь храброго Магомеда Ханиева…» (Имеются в виду горцы, геройски погибшие на советско-германском фронте. – Авт.)611 Таким образом, в пропагандистском обороте кровная месть как бы превращалась в свою противоположность: обращенная не вовнутрь, а вне горского общества, она не разрушала его, а играла консолидирующую функцию.

Если врагу отказывалось в человеческих качествах и он подлежал беспощадному уничтожению, то полной противоположностью ему был пропагандистский образ горца-воина. Он включал в себя как общий набор положительных человеческих качеств: смелость, решительность, верность, так и специфический пласт, обычно приписываемый горцу: гордость, неподкупность, свободолюбие. Использовались такие традиционные элементы горской ментальности, как круговая порука, долг воина перед родителями, трепетное отношение к женщинам в противовес насилию над ними немцев и т. д.618 Все штампы о вольнолюбивых джигитах и горской удали были аккумулированы в передовице «Правды» «Северный Кавказ», вышедшей 2 сентября 1942 г., и растиражированы в дальнейшем всеми местными газетами619.

Особенно широкое распространение получила своеобразная секуляризованная мусульманская пропаганда. Тема газавата (священной войны) за советскую родину получила официальную поддержку, стала общеупотребительной и неоднократно озвучивалась как мусульманским духовенством, так и советско-партийными функционерами и прессой. По замечанию историка А.А. Нуруллаева, «советский режим разрешал… популяризировать идею о войне против гитлеровской Германии как войне за мусульманскую веру»620.

В то же время непосредственно в воинских частях политорганы не поощряли распространения религиозных (ни мусульманских, ни христианских) настроений среди военнослужащих. Автором не обнаружено ни одного свидетельства какой-либо поддержки и ретрансляции на личный состав армейскими воспитательными органами религиозных обращений, поступавших из тыла, и вообще сколько-нибудь серьезного отношения к религиозности военнослужащих Красной армии. Религиозная пропаганда была допустима для агитации призывников и военнообязанных в тылу, как фактор, усиливавший эффект традиционной советской пропаганды, мобилизующий их на вооруженную борьбу, и прекращалась с отправкой их на фронт.

Поощрялись воинственные представления, ведущие к национальным корням. Историк Б.З. Плиев свидетельствует о возрождении у осетин в годы войны нартских воинских обычаев: клятва перед родом (лаузганан) и торжественный проход воина сквозь строй обнаженных сабель, культивирование нартских ценностей, таких как отвага в бою, воздержание в пище и уважение к женщине (как к объекту защиты)621.

Комплекс исторических героических символов и персонажей во время войны стал основой для генерации новых героев, рожденных текущей войной. Уже в годы войны о прославивших себя в боях земляках складывались песни, их именами называли топографические объекты и военную технику. В каждой республике выбирались один-два наиболее ярких образа, которые затем безусловно превалировали над пантеоном прочих героев войны. Для чеченцев и ингушей, например, таким символом стал 20-летний пулеметчик Ханпаша Нурадилов, убивший, как считалось, 920 фашистов и погибший в бою в сентябре 1942 г. 13 апреля 1943 г. Нурадилову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Он стал первым чеченцем, удостоенным этого высокого звания.

Чрезвычайно сильны в пропаганде были исторические образы и ценности Гражданской войны, которой было уготовано место своего рода нравственного идеала для горской молодежи, которой предстояло отстаивать свою родину по примеру отцов. От старых партизан ожидалась передача молодежи некоего воинского духа, опыта ведения войны. Уже пожилые ветераны Гражданской войны выступали с воззваниями, возглавляли партизанские и истребительные отряды и даже регулярные части Красной армии (например, бывший красный партизан Кара Караев стал во главе отдельного Дагестанского кавалерийского эскадрона, сформированного в составе 44-й армии; а в ингушских селах к формированию партизанского отряда приступил известный предводитель ингушей в боях против деникинцев Хизир Орцханов). Одновременно делались отсыпки к безусловным символам Гражданской войны на Северном Кавказе – Г.К. Орджоникидзе, С.М. Кирову и местному пантеону – Асланбеку Шерипову, Уллубию Буйнакскому, Махачу Дахадаеву и др. Всех перечисленных персонажей давно не было в живых, многие из них погибли от рук белогвардейцев, вследствие чего их образы с годами стали предельно символичны и общи.

Налаживание тесных ментальных связей с временами Гражданской войны – явление в целом не характерное для советской пропаганды военной поры. У центральных пропагандистских органов большой нужды в обращении к сложной и противоречивой истории Гражданской войны не было. Уже в начале Великой Отечественной войны появился четкий ориентир – глубокая, полная подлинных и мнимых военных триумфов история русского народа. Русский национализм стал стержнем всей официальной советской пропаганды.

На Северном Кавказе такой твердой почвы, с точки зрения советских идеологов, не было. Гражданская война являлась, пожалуй, единственным коротким отрезком истории, когда горцы безусловно поддержали советскую (русскую) власть и стали плечом к плечу с русскими. Иного опыта, совместимого с опытом советского (русского) народа, у горцев не имелось. Правда, эпизодически появлялись некоторые иные исторические сюжеты. Например, в Дагестане гитлеровское нашествие иногда сравнивали с завоевательными походами иранского завоевателя первой половины XVIII в. Надир-шаха. Тогда разные дагестанские общества сумели объединиться и дать отпор агрессору, что давало надежду повторения этого подвига и в отношении «Надир-шаха XX века» – Гитлера622.

Некоторые «несоответствия» исторических фактов текущей ситуации разрешались незамысловатым мифотворчеством. Большой соблазн был ввести немецких завоевателей и в историю Гражданской войны на Северном Кавказе. В резолюции упомянутого выше митинга народов Северного Кавказа, проходившего 13 августа 1942 г. в Орджоникидзе, говорилось: «Вспомним, братья, тяжелый 1918 год… Германские полчища через Крым, Украину и Дон бросились к нам, на Северный Кавказ. Немецким грабителям и людоедам помогали предатели родной земли: Гаппо Баев, генерал Хабаев в Осетии, богач-коннозаводчик Пшемахо Коцев в Кабарде, миллионер Тапа Чермоев и шейх Узун Хаджи в Чечне, барантовод Нажмуддин Гоцинский и князь Тарковский в Дагестане…»623 Отметим, что митинг проходил у братской могилы 17 тыс. погибших в годы Гражданской войны красноармейцев и командиров Красной армии, ни один из которых не пострадал от руки немца.

Обращает на себя внимание то, что развернутая в августе-сентябре 1942 г. пропагандистская кампания, адресованная специально северокавказским горцам, ориентировала их, прежде всего, на партизанскую борьбу, оборону гор – «своего края», но не на вступление в ряды Красной армии. По важности стоящих перед ними задач они не уступали тем горцам, которые уже находились в рядах действующих войск: «Будем уничтожать фашистских людоедов, как уничтожают их на фронтах Отечественной войны героические сыны Дагестана…»624 В ответ на известие о зверской расправе фашистов над жителями селения Кызбурун-1 газета своеобразно взывала к мести: «Вдвое, втрое напряженнее работать, чем вчера и сегодня»625.

Для северокавказских народов такая форма патриотизма развивалась на фоне ширившегося в 1942 г. антисоветского повстанческого движения в горах и уголовного бандитизма. Вскоре ряду народов, выселенных со своей исторической родины, было вовсе отказано в патриотизме и в праве жить на исторической родине. Не исключено, что уже в период обороны Кавказа в 1942 г. в отношении некоторых народов вызревали суровые политические решения об их выселении как «предателей». По этой причине замечается дифференциация в пропагандистской работе. Так, в начале ноября 1942 г. от председателя Радиокомитета при СНК СССР Д.А. Поликарпова на имя А.С. Щербакова поступило предложение в связи со сложившейся на Северном Кавказе обстановкой организовать радиовещание на горское население оккупированных территорий на балкарском, кабардинском, адыгейском, осетинском, чеченском и ингушском языках. Щербаков подчеркнул в документе кабардинский, осетинский и адыгейский языки, оставив резолюцию: «Т[оварищу] Поликарпову. Начать на языках подчеркнутых»626. За рамками информационного и агитационного обслуживания на родных языках остались балкарцы, карачаевцы (говорящие на одном языке), чеченцы и ингуши – народы, выселенные с исторической родины в течение 1943–1944 гг.

Пожалуй, наиболее интенсивная и артикулированная пропагандистская кампания развернулась в двух советских автономных республиках – Чечено-Ингушетии и Дагестане – в начале 1943 г. Почему это случилось только на исходе второго года войны, становится ясно из обстоятельств ее сопровождавших. К этому времени уже более чем полгода горские контингенты призывников и военнообязанных не призывались в армию. Поэтому уже упомянутая в главе о добровольчестве директива начальника Упраформа РККА генерал-полковника Щаденко № ГУФ/28ш от 26 января 1943 г., объявившего мобилизацию всех добровольцев по национальности чеченцев, ингушей и представителей народностей Дагестана, была принята с большим воодушевлением, по крайней мере, представителями местных властей и понималась ими как своего рода политический экзамен на верность советскому строю.

Мобилизация велась при активном участии советских, партийных и комсомольских организаций республик. Местной прессой и партийными органами кампания была представлена как стихийная инициатива горцев, реакция молодежи на грандиозные успехи Красной армии на Северном Кавказе и под Сталинградом, освобождения от остатков войск противника территорий северокавказских автономных республик и желанием помочь Красной армии в дальнейшей борьбе с врагом.

Вся добровольческая кампания проходила на фоне грандиозных побед Красной армии на советско-германском фронте. Победоносно завершалась Сталинградская битва, были освобождены Харьков, Ростов, Ворошиловград, часть Донбасса. За три зимних месяца 1942–1943 гг. было освобождено 14 краев и областей. Наступление продолжалось. Советские войска захватили небывалое количество пленных и трофеев. Все это должно было способствовать созданию приподнятого, боевого настроения у горской молодежи. В январе 1943 г. военком ЧИАССР К.А. Бронзов осторожно отмечал «улучшение настроения» и «намек» на «коренной перелом в политической обстановке в республике», что позволяло говорить о «перспективе возвращения в дальнейшем чеченцев и ингушей к участию с оружием в руках в защите Родины»627.

Первые признаки пропагандистской кампании по добровольному вступлению в ряды РККА появились 10 января 1943 г., когда в газете «Грозненский рабочий» была опубликована передовица, в которой отмечалось, что «сыны Чечено-Ингушетии, находящиеся в Красной армии и готовящиеся влиться в ее стальные ряды новыми крупными подразделениями, также свято выполнят свой долг, как выполняют его сыны великого русского народа, сыны Украины, Грузии и Азербайджана…»628. 19 января в «Грозненском рабочем» было опубликовано обращение «добровольцев Красной армии – комсомольцев и молодежи Ачхой-Мартановского района ко всей молодежи ЧИАССР» под заголовком «В бой за Родину, молодые джигиты Чечено-Ингушетии!»629. Таким образом, ачхой-мартановские комсомольцы официально стали инициаторами кампании. Дальнейшее ее развитие строилось по обычному сценарию: изо всех уголков республики посыпались отклики молодежи и комсомольцев, также готовых присоединиться к добровольцам.

Нельзя не отметить, что развертывание кампании по добровольному вступлению чеченцев и ингушей в ряды РККА началось до издания директивы начальника Главупраформа. Можно констатировать редкий случай, когда центральные власти подхватили почин, шедший снизу. Насколько самостоятельны были в своей инициативе ачхой-мартановские комсомольцы, сказать сложно. Одно можно утверждать твердо: в проведении кампании кровно были заинтересованы республиканские власти и готовы были поддержать и тиражировать любое проявление патриотических чувств со стороны населения.

В ходе пропагандистской кампании властям удавалось успешно использовать традиции горского населения, склоняя на свою сторону старейшин («авторитетов», «почетных стариков»), пожилых женщин – основательниц родов и вести через них разъяснительную работу. При этом допускалось серьезное отклонение от коммунистической идеологии. Особенно интересно с этой точки зрения широкое сотрудничество с мусульманским духовенством и повсеместная эксплуатация исламских ценностей. Агитация за вступление в ряды Советской армии принимала порой экзотические формы. Имела место агитация непосредственно во время богослужений. Один мулла, возглавив партизанский отряд, обосновывал обязанность каждого ингуша защищать Родину положениями Корана. Уважаемый старик на митинге в честь добровольцев в ингушском селе Базоркино заявлял: «Каждый, погибший на фронте, попадет в рай, а умерший трусом попадет в ад»630. Другой старик, выступая на том же митинге, сказал: «Я люблю сына, это моя жизнь и надежда. Я посылаю его в Красную армию, чтобы он стал надеждой всего села, всего народа. На Коране клянусь – в бою он оправдает мою любовь»631. Распространены были апелляции к родовому позору, который ляжет на лиц, отказавшихся от призыва («Тем, которые не пойдут в армию, и не только им, но и семьям их не может быть места в селе Базоркино», «Пусть помрет та молодежь, которая не идет добровольно в ряды Красной армии»632).

Подчеркивалось, что остающимся дома старикам будет совсем не плохо: о них, вместо ушедших на фронт сыновей, позаботится государство и родной колхоз. Так, в «Грозненском рабочем» было опубликовано коллективное письмо троих пожилых чеченцев, каждый из которых имел по двое сыновей на фронте. «Мы старики, работать не можем, но помогаем хозяйским глазом и добрым советом. Колхоз вполне обеспечивает нашу старость», – писали они. В свободное от хозяйственных забот и заслуженного отдыха время отцы писали сыновьям письма на фронт – так заканчивалась эта пасторальная зарисовка633.

Начавшаяся неожиданно пропагандистская кампания в поддержку вербовки добровольцев в Красную армию сразу после отправки в войска изъявивших желание служить молодых людей немедленно была свернута. Последнее сообщение о них появилось 5 февраля 1943 г. Думается, рядовому жителю республики такая метаморфоза могла показаться странной: еще вчера газета славила «чеченских джигитов», готовых проливать кровь за Родину, а сегодня они будто испарились. Не ясны были и итоги столь широко развернутого мероприятия. В ее начале в газетах приводились цифровые данные записавшихся добровольцев. Например, в Шалинском районе ЧИАССР было подано 308 заявлений, в Чеберлоевском – 298, в Курчалоевском – 100634. В дальнейшем всякие цифровые данные исчезли, и оценить ход и масштабы добровольческой кампании не было никакой возможности. Можно предположить, что быстрое свертывание пропагандистской кампании и замалчивание итогов вербовки добровольцев были обусловлены не совсем успешными ее итогами: как отмечалось выше, реально желающих отправиться на фронт оказалось немного, во многих районах добровольная вербовка выродилась в принудительный призыв, военкоматы получили разнарядку и любой ценой старались выполнить наряды на добровольцев, а те, в свою очередь, скрывались от вербовщиков635.

До конца войны аналогичных пропагандистских кампаний более не проводилось. В 1943–1944 гг. в республиканской прессе этническая и квазирелигиозная по форме и мобилизационная по содержанию тематика в основном была вытеснена образами конкретных лиц – Героев Советского Союза, орденоносцев, военачальников горского происхождения, каковых с годами становилось все больше. За шаблонными описаниями их подвигов, званий и регалий этничность была уже неразличима. Разумеется, репрессированные народы немедленно исчезали не только с исторической родины, но и с газетных полос.

Деэтнизация идеологических императивов в конце войны характерна для всей пропагандистской работы. Красная армия и так неуклонно шла к победе, и апелляция к национальным чувствам советских людей была теперь не только излишней, но и неуместной, поскольку порождала у военнослужащих излишние ожидания.

5

Воспитательная работа с военнослужащими горских национальностей в войсках

В войсках ситуация с партийно-политической и воспитательной работой с военнослужащими горских национальностей была иной.

Руководящим органом партийно-политической работы в войсках в годы Великой Отечественной войны являлось Главное политическое управление РККА, начальник которого имел статус заместителя наркома обороны. Накануне войны на эту должность был назначен армейский комиссар 1-го ранга Л.3. Мехлис, а в июне 1942 г. его сменил секретарь ЦК ВКП(б) А.С. Щербаков. На фронтах политической работой в войсках руководили члены военных советов фронтов и начальники политуправлений. Организационная структура политорганов в течение войны постоянно совершенствовалась. Они состояли из управлений и отделов, занимавшихся конкретными направлениями партийно-политической работы: организационно-инструкторского, пропаганды и агитации, кадров, комсомольской работы, спецпропаганды, печати, партучета и др.

В самом начале войны, 16 июля 1941 г., был возрожден институт военных комиссаров (в ротах и батареях – политруков). Это решение мотивировалось необходимостью расширить и углубить партийно-политическую работу в войсках, помочь командиру в организации боевой деятельности своей части. Важной опорой для штатных политработников были первичные партийные и комсомольские организации, создававшиеся во всех низовых армейских структурах – ротах и батареях. Коммунисты и комсомольцы считались становым хребтом воинского коллектива. Поддержание организационной структуры и постоянный рост партийных и комсомольских организаций в армии являлось одной из главных обязанностей руководителей армейских политорганов. Нормальным считалось, когда партийно-комсомольская прослойка колебалась в пределах 15–20 % всего личного состава, иногда она достигала 40–50 %.

В каждом подразделении с небольшими группами бойцов работали агитаторы, подбиравшиеся из числа коммунистов, комсомольцев и «беспартийных большевиков». Агитаторская сеть охватывала весь без исключения личный состав, и поддержание ее стабильности являлось одной из важнейших задач политорганов.

Координация деятельности политорганов в частях возлагалась на инструкторов пропаганды политуправлений фронтов и политотделов армий. Они постоянно посещали войска. Материалы инспекций инструкторов политуправлений, отложившиеся в фондах политорганов армейского и фронтового звеньев, содержат обширную и, как правило, достоверную информацию о состоянии партийно-политической работы, дисциплинарной практике в частях и соединениях.

Воспитательная работа велась в условиях боевой обстановки, которая определяла ее результаты и корректировала ее развитие. В первые годы войны эта обстановка, как правило, была неблагоприятной. Частям, сформированным на Северном Кавказе со слабо обученным и плохо владеющим русским языком личным составом, приходилось вести тяжелые оборонительные бои. Это снижало эффективность воспитательной работы и становилось причиной отрицательных явлений. В работе с таким своеобразным контингентом военнослужащих, как бойцы нерусских национальностей, эти недостатки, особенно в первый период войны, были наиболее заметны. К тому же жесткий централизм в работе партполитаппарата становился причиной нередких пробуксовок, проявлений формализма и равнодушия в работе политработников, недостатка гибкости и инициативы.

Поскольку в годы войны не сложилось сколько-нибудь значительного количества горских национальных частей (две кавалерийские дивизии – чечено-ингушская и кабардино-балкарская – просуществовали лишь несколько месяцев в 1942 г.), а контингенты военнослужащих-горцев распределялись в войсках дисперсно, то разработка специальной пропаганды на горцев Северного Кавказа не считалась актуальной задачей. До конца войны пропагандистских кампаний и вообще какой-либо специальной работы с военнослужащими-горцами не проводилось. Например, в ходе развернутой ГлавПУРККА в сентябре 1942 г. работы по публикации литературы для армии на языках народов СССР за год на 12 языках было издано 523 наименования наставлений, учебных плакатов, пропагандистских брошюр и листовок. На языках горцев Северного Кавказа не было издано ни одного наименования636.

Агитационно-пропагандистская работа с горскими контингентами в войсках велась в рамках общей деятельности политорганов по реализации в жизнь положений опубликованных в сентябре 1942 г. и январе 1943 г. двух директив Главного политуправления РККА, детально регулировавших работу с военнослужащими нерусских национальностей. В директивах были оговорены и социально-бытовые особенности прохождения службы нерусскими военнослужащими в смешанных по национальному составу частях.

17 сентября 1942 г. была издана директива начальника Главного политуправления А.С. Щербакова № 012 «О воспитательной работе с красноармейцами и младшими командирами нерусской национальности». В директиве признавалось, что специальная работа с бойцами нерусских национальностей «имеет огромное политическое значение». Между тем, констатировалось в документе, политорганы и военные комиссары «забыли, что у каждого из них есть родной язык, свои обычаи, устоявшийся уклад национальной жизни, и стригут всех под одну гребенку, не учитывая национальных особенностей»637. Нельзя не сказать и о бытовом национализме, который проявлялся у некоторых бойцов, а чаще – командиров и политработников славянских национальностей в отношении нерусских военнослужащих. Так, весной 1942 г. с Южного фронта, где служило много грузин, азербайджанцев, дагестанцев, кабардинцев, поступали сведения о «пренебрежительном отношении» к этим бойцам; допускались националистические оскорбительные высказывания. Отдельные командиры открыто старались быстро «израсходовать» нерусские контингенты, бросая их в бой без подготовки и соответствующей поддержки огнем, чтобы получить взамен славянское пополнение638.

Отсюда – рост чрезвычайных происшествий, членовредительств, дезертирств, фактов измены Родине со стороны «некоторой части красноармейцев нерусской национальности»639. Согласно справке начальника оргинструкторского отдела ГлавПУРККА, только по Отдельной Приморской армии, действовавшей в Крыму и в значительной мере укомплектованной уроженцами Кавказа, за период с февраля по апрель 1942 г. «среди изменников Родине лица нерусской национальности составляют 79,8 %». Среди перебежчиков в справке назывались 71 лезгин, 75 армян, 111 грузин, 135 азербайджанцев640. Еще одно прямое следствие бездушного отношения – «отчужденность между русским и нерусскими красноармейцами», обособление последних в рамках земляческих групп641.

Щербаков приказал всем политорганам и комиссарам уделять работе с бойцами нерусских (прежде всего кавказских и среднеазиатских) национальностей первоочередное значение. Предписывалось иметь в частях достаточное число агитаторов, владевших национальными языками, организовать переводы и публикацию газет, листовок, брошюр, а также отдельных докладов и бесед на темы дружбы народов СССР, расистской сущности нацизма. В пропагандистскую работу вводились конкретные примеры героизма на фронтах текущей войны, проявленные красноармейцами нерусских национальностей. Особо была подчеркнута роль «великого русского народа как старшего брата народов Советского Союза». Отдельным пунктом воспрещались всякие проявления великорусского шовинизма, пренебрежения к нерусским военнослужащим; предписано было всячески поощрять дружбу между солдатами различных национальностей642.

Непосредственно в войсках ситуация, однако, менялась медленно. Спустя месяц после издания директивы № 012 начальник политотдела Северной группы войск Закавказского фронта бригадный комиссар Надоршин отмечал, что повсеместно командование и партполитаппарат «все еще мало общаются с бойцами нерусской национальности, плохо изучают их нравы и обычаи, их запросы и требования», поэтому допускают в работе с ними формализм, а порой и бездушие и грубость643. Это оборачивалось снижением дисциплины в национальных частях, массовым распространением воинских преступлений. Работавшая в течение месяца в октябре и ноябре 1942 г. на Закавказском фронте группа агитаторов ГлавПУРККА застала многочисленные случаи проявлений шовинизма в отношении нерусских бойцов, как со стороны бойцов, так и со стороны командиров; отказы принимать нерусское пополнение, повсеместно бытующие штампы о плохих боевых и моральных качествах нерусских бойцов, их лицемерии (многие не верили, что те не понимают русского языка). В то же время работники ГлавПУРККА отметили, что значительное число дезертирств, саморанений, симуляций действительно приходится на бойцов нерусских национальностей644.

Эти явления многократно увеличились зимой 1942/43 г., когда многие национальные дивизии, сформированные в Закавказье, были введены в бой. Немало в войсках было и представителей северокавказских народов. Это стало причиной острого конфликта между военными советами Закавказского фронта и его Северной группы войск по поводу боеспособности национальных дивизий и политической благонадежности бойцов кавказских национальностей. Военный совет Северной группы настаивал на необходимости расформировать ряд национальных дивизий как небоеспособные. Очередная комиссия Главного политуправления, направленная на Северный Кавказ в январе 1943 г., выявила поразительные факты. Оказалось, что «многие политработники соединений и частей даже не знают (курсив наш. – Авт.) о существовании директивы ГлавПУРККА № 012». Начальники политотделов ряда стрелковых дивизий эту директиву «подшили к делу, но до частей не довели, на партийных и комсомольских собраниях не обсудили»645.

24 января 1943 г. была издана вторая директива начальника Главного политуправления, посвященная воспитательной работе с нерусскими красноармейцами и младшими командирами. Директива констатировала полную запущенность в работе с кавказскими военнослужащими, факты шовинизма, формализм проводимых мероприятий, наконец, тяжелое материально-бытовое положение бойцов. Очевидным образом появление новой директивы диктовалось невыполнением на местах предписаний директивы № 012. А.С. Щербаков потребовал у политработников немедленно покончить с проявлениями бездушия, бюрократизма, возобновить борьбу с великорусским национализмом. «Первейшей обязанностью» политработника, подчеркнул он, «является забота о бытовых нуждах бойцов и командиров», ибо «политработники, оторванные от красноармейских масс, не знающие их быта, запросов, не могут иметь должного авторитета, не будут на практике душой своих частей и подразделений, а вся партийно-политическая работа может превратиться в болтовню»646.

Директивы ГлавПУРККА № 017-1942 г. и № 01-1943 г. охватывали весь комплекс факторов, влиявших на моральное состояние и психологическую устойчивость военнослужащих нерусских национальностей и определявших успешность или неуспешность работы политических органов с этими контингентами. Рассмотрим кратко основные из этих факторов.

Одним из важнейших среди них было состояние санитарно-бытового обслуживания и питания воинов. В первые годы войны по объективным причинам оно почти повсеместно было неудовлетворительным. Прямая взаимосвязь между бытовыми условиями и боеспособностью войск была вполне ясна командованию, что неоднократно подчеркивается в различных документах, в том числе и начальником Главного политуправления647. В апреле 1943 г. начальник политуправления Северо-Кавказского фронта образно показал ее так: «Когда боец сидит… в необорудованном блиндаже… вроде робинзонов на одиноком острове, оторванный от внешнего мира, зарождаются различные настроения, а враг этим пользуется»648.

По мере перевода экономики страны на военные рельсы снабжение армии постепенно улучшалось. Среди документов стрелковых дивизий за период 1943–1945 гг. содержится немало отчетов, справок и прочих материалов, отражающих состояние быта солдат. В 1943 г. питание значительно улучшилось. Нормой стала подача на передовую горячей пищи и горячего чая дважды в сутки и выдача сухого пайка с колбасой и салом в обед. Меню стало разнообразным. Если этот режим не выдерживался, работа снабженческих органов считалась неудовлетворительной649.

Среди документов 89-й стрелковой дивизии Северо-Кавказского фронта за июнь 1943 г. обнаружена любопытная справка о результатах опроса свыше 1100 бойцов дивизии на предмет сбора их жалоб и предложений по поводу бытового обслуживания. Красноармейцы высказали свои пожелания об улучшении качества и разнообразия пищи, подавали просьбы об оказании помощи своим семьям, попросили увеличить количество концертов, кинопоказов и прочих культурных мероприятий. В предыдущие годы ничего подобного данному опросу не проводилось.

В период освобождения территории Северного Кавказа в 1943 г. существенно возросли требования к санитарно-бытовому обслуживанию войск. Оперативно ремонтировалось или заменялось изношенное обмундирование650. Если прежде марши и преследования противника молодыми кавказскими дивизиями надолго нарушали систему снабжения соединений и многократно снижали уровень их боеспособности, то в последние годы войны они почти не отражались на ней. Например, после длительного марша 414-й стрелковой дивизии Северо-Кавказского фронта в апреле 1944 г. уже в первый же день сосредоточения на новом месте было организовано трехразовое горячее питание651.

С конца 1942 г. был установлен порядок периодического отдыха войск передней линии. Срок кратковременного отдыха в прифронтовой полосе достиг шести дней. В течение этого времени предписывалось провести санитарную обработку людей и одежды. Отдых должен был сочетаться с боевой подготовкой (с 9 до 17 часов) – тактической, огневой, строевой и инженерной652.

Коренным образом менялось отношение к бойцу как к личности. Если старослужащие, закаленные в боях и привыкшие к фронтовым невзгодам, не нуждались в повышенном внимании, то новое пополнение, прибывавшее в соединения, требовало особой заботы. Именно на эту категорию военнослужащих, оказывавшихся в чужом коллективе, часто впервые участвовавших в бою, приходилось наибольшее число чрезвычайных происшествий и аморальных явлений. Постепенно утвердилась традиция торжественного приема пополнения, в ходе которого вновь прибывшие бойцы знакомились с боевыми традициями соединения, коллективом. Боец окружался заботой: немедленно по прибытии организовывалась баня, питание, ремонт одежды и обуви. Когда позволяла обстановка, командиры и политработники лично знакомились с ними. Бойцы, прибывавшие из госпиталей и имевшие большой боевой стаж, нередко награждались приказом командира дивизии653. Практиковалось вручение лучшим красноармейцам из числа вновь прибывших именного оружия погибших героев дивизии. Такое подлинно теплое отношение к новому пополнению способствовало его скорейшей адаптации в части и в конечном итоге повышало ее боевые возможности. Например, во 2-й гвардейской стрелковой дивизии Северо-Кавказского фронта за короткий срок более 50 % из числа пополнения были представлены к наградам654.

Огромное значение в поддержании высокого боевого духа бойцов имела система поощрений и награждений за проявленные в бою мужество и доблесть. В начале войны наградная политика представляла собой чрезвычайно громоздкий механизм. Отличившегося бойца или командира представлял к награде командир полка, представление утверждал комдив. Затем требовалось заключение Военного совета армии и приказ Военного совета фронта. Награждение утверждалось Президиумом Верховного Совета СССР. Только после этого военнослужащий получал награду.

Промежуток между совершением подвига и награждением нередко растягивался на несколько месяцев, когда порой сам награжденный выбывал из строя части, нередко погибал в бою. Кроме того, награды раздавались весьма скупо, только за подвиги, беспримерные по храбрости. Поэтому даже наиболее активные в наградной политике фронты (например, Западный или Брянский) имели к сентябрю 1941 г. лишь по 350–400 награжденных655. Естественно, что пропагандистский эффект от такого рода работы оставался ничтожным, хотя значение его было очевидным.

Постепенно громоздкая схема награждения стала упрощаться. С августа 1941 г. вручение наград производилось непосредственно в частях представителями военных советов фронта или армии. В марте 1942 г. этим структурам было предоставлено право самостоятельного награждения медалями СССР с последующим утверждением награждения Президиумом Верховного Совета СССР656.

Тем не менее число награжденных бойцов и командиров по отношению к представленным к наградам оставалось мизерным. После девяти месяцев войны на многомиллионную армию имелось лишь 40 тыс. награжденных. Ненормальность этой ситуации была очевидна всем. Особенно остро ее переживали национальные политработники и руководство национальных республик, для которых факт награждения их земляков означал признание Советским государством усилий их народов в борьбе с агрессором657. Как видно из табл. 14, воины кавказских национальностей награждались достаточно редко.


Таблица 14

Сведения о награжденных орденами и медалями СССР на 2 марта 1942 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Архив Института военной истории МО РФ. Ф. 169. Оп. 102. Д. 2. Л. 54.


Наконец, 10 ноября 1942 г. право награждения орденами и медалями отличившихся от имени Президиума Верховного Совета СССР было предоставлено командному составу вплоть до командиров дивизий, бригад и полков658. Общее число награжденных существенно выросло. За девять месяцев 1942 г. оно выросло почти в десять раз и на 1 января 1943 г. составляло следующую картину (см. табл. 15).


Таблица 15

Сведения о награжденных орденами и медалями СССР по национальностям по состоянию на 1 января 1943 г.

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 127. Л. 144, 145.


21 июля 1943 г. было издано постановление Военного совета Северо-Кавказского фронта о немедленном награждении бойцов и командиров, отличившихся в боях. Было предписано не позднее суток награждать личный состав роты, первой ворвавшейся в окопы противника и обеспечившей успех других подразделений – орденами Александра Невского, Красной Звезды, Отечественной войны и медалями в зависимости от проявленной доблести660. Комдив-414 полковник Курашвили награждал отличившихся бойцов и командиров прямо на поле боя и возил для этой цели ордена и медали в своем автомобиле.

В дни наступательных операций число награжденных многократно возрастало. Только за две недели боев на Тамани осенью 1943 г. орденами и медалями в дивизии было награждено 673 чел. Еще 82 чел. были представлены к высшим орденам в отдел кадров армии и фронта661. В 77-й стрелковой дивизии 4-го Украинского фронта за четыре недели апреля 1944 г. было награждено 942 чел. Еще 10 чел. были представлены к званию Героя Советского Союза662. Нормой стало награждение «по совокупности заслуг» прибывавшего нового пополнения из числа лиц, несколько лет пробывших на фронте или имевших ранения. К середине 1944 г. во многих частях число награжденных достигало показателя 80–90 % личного состава; многие были награждены дважды и трижды663. Наблюдавший эту картину нацистский специалист по пропаганде В. Рейхард осенью 1943 г. заметил, что «награды и премии сыплются как из рога изобилия на красноармейцев и партизан»664.

Такая наградная политика при умелом ее использовании политорганами давала большой воспитательный эффект. Комдив 223-й стрелковой дивизии Северо-Кавказского фронта полковник Шкодунович, обобщая опыт практики поощрений и награждений в своей дивизии, подчеркивал: «Поощрение у бойца нерусской национальности его успехов и достижений, его дисциплинированности, его радивости перед другими, широкая популяризация нашими агитаторами успехов бойцов нерусской национальности – основные факторы успеха в нашей работе»665.

Итоги наградной политики за годы Великой Отечественной войны показаны в табл. 16.


Таблица 16

Сведения о награжденных орденами и медалями СССР за годы Великой Отечественной войны по национальностям (по состоянию на 1 апреля 1946 г.)666

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941-1945. Проблемы истории, историографии и источниковедения

Составлено по: ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 2. 1933–1945. Документы советской истории. М., 2009. С. 1006–1008; Всесоюзная перепись населения 1939 года. Основные итоги. М., 1992.


Пропаганда подвигов отличившихся бойцов и командиров постепенно заняла одно из важнейших мест в работе армейских агитаторов. В практику вошли беседы и выступления героев перед личным составом, в которых они делились своим ценным боевым опытом. Даже когда ветераны выбывали из состава части, уважение к ним сохранялось. Особо отличившиеся бойцы и командиры, павшие в боях, нередко навечно зачислялись в состав своей части. Их имена произносились на ежедневных поверках личного состава, а оружие, как особая святыня, передавалось лучшим бойцам. Так, рядовой-артиллерист 4-го гвардейского казачьего кавалерийского корпуса, уроженец Шапсугского (ныне – Лазаревского) района Краснодарского края Айдамир Ачмизов, в одиночку принявший бой с немецкими танками, был посмертно награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза и навечно зачислен в списки своей части.

Не меньшее значение для морально-боевого духа бойцов и командиров имело и поощрение всей части. К началу войны в составе Красной армии имелось лишь некоторое количество соединений, прославившихся еще в годы Гражданской войны и боях с интервентами. Они носили почетные наименования и награды на своих знаменах. Служить в таких соединениях считалось очень почетным, и политработники всячески подчеркивали это. Через несколько месяцев после начала войны наиболее отличившиеся в боях части и соединения стали преобразовываться в гвардейские. Бойцы и командиры таких соединений носили почетное наименование «гвардеец», даже если переводились в другую часть, поскольку получение этого звания являлось его боевой заслугой.

С середины 1943 г. было санкционировано присвоение частям почетных наименований по названиям тех населенных пунктов, в освобождении которых они особо отличились. Одновременно активизировалось награждение частей и соединений орденами. Наименование дивизии становилось солидным, гордым, праздничным. К концу войны, например, 414-я грузинская дивизия имела полное название «414-я Анапская Краснознаменная стрелковая дивизия», 77-я азербайджанская «77-я Симферопольская Краснознаменная ордена Суворова дивизия им. Серго Орджоникидзе» и т. д. Многочисленные документы свидетельствуют, что награждение части орденом или присвоение ей почетного наименования неизменно встречались с огромной радостью всем личным составом, становилось предметом их гордости667. К сожалению, отдельных горских национальных частей (за исключением Дагестанского кавалерийского эскадрона) к этому времени уже не существовало и присвоение им гвардейских званий и почетных наименований уже было невозможно.

Большое значение имели благодарности наркома обороны или военных советов фронтов частям за их доблесть. Весть об этом молниеносно распространялась среди бойцов, а читка праздничного приказа сопровождалась громовыми аплодисментами668.

Эпистолярные контакты с родиной также не прерывались. Довольно образно эффект писем фронтовиков смоделировал А.С. Щербаков, выступая на заседании Совета военно-политической пропаганды при ГлавПУРККА 6 июля 1941 г. Передавая положительный опыт политотдела одной из дивизий, он сообщал: «Пишут отцу или матери в таком духе: «Дорогой Иван Иванович Иванов! Сообщаем Вам о том, что Ваш сын Василий Иванович Иванов награжден Военным советом орденом. Ваш сын участвовал в таком-то бою, подбил танк противника. Поздравляем Вас и гордимся Вашим сыном!» Представьте, такое письмо получают в колхозе родители. Сначала старики всплакнут, потом пойдут с этим письмом по всему колхозу, а в колхозе молодежь, которая готовится в армию. Так вот эта молодежь и думает: почему я не могу сделаться как Вася, значит, немец не такой страшный. Дальше, будьте уверены, в большинстве случаев колхоз соберет собрание, старик выйдет и зачитает письмо на собрании, найдутся люди, которые скажут, что вот у нас Вася отличился, а мы берем на себя обязательство скорее убрать и сдать хлеб государству…»669

В обычай вошли взаимные коллективные письма. Причем письма-наказы из национальных республик подписывали сотни тысяч человек, что не могло не оказывать на бойца сильного впечатления. В целом постоянная связь со своими земляками придавала бойцу дополнительные моральные силы, положительно влияли на его мотивацию защиты Родины в независимости от того, на каком бы фронте он находился. В конце войны поток поступавших в части публичных писем стал столь большим, что приходилось организовывать в дивизионных газетах рубрики «Письма с родины»670. Партийные организации республик Северного Кавказа, подвергшихся оккупации, извлекали дополнительный пропагандистский эффект, посыпая бойцам, призванным в этих республиках, индивидуальные письма с описанием и фотоотчетами злодеяний фашистов на их малой родине. Такие письма способствовали «воспитанию жгучей ненависти к врагу»671.

Немалое влияние на политико-моральное состояние личного состава оказывало отношение к проблеме опознания и достойного погребения воинов, павших в бою. В первые годы войны далеко не всегда удавалось вовремя собрать с поля боя останки, опознать их и захоронить с воинскими почестями. Ответственность за это лежала на командирах и политработниках, недооценивавших деморализующее влияние на бойцов вида брошенных трупов их погибших товарищей. Тем более что они продолжали числиться без вести пропавшими. А в эту категорию потерь могли быть включены и лица, сдавшиеся в плен противнику. Авторы этих строк неоднократно участвовали в экспедициях по поиску незахороненных останков советских воинов, в том числе и на местах боев на территории Северного Кавказа. Многочисленные находки останков в окопах, щелях, оврагах и просто на поле боя подтверждают практику оставления трупов красноармейцев на месте гибели.

Особенно остро эта проблема стояла во время позиционных оборонительных боев, когда трупы накапливались на хорошо пристреленных нейтральных полосах, а также во время зимних боев, когда они скрывались под снегом. Опознание тел погибших, а значит, и информирование родных о судьбе бойцов нередко осложнялось плохой сохранностью тел и документов, выходом из строя непосредственных командиров, ведших учет личного состава, необходимостью производить захоронения ночью на поле боя. Кроме того, во время интенсивных боев пополнения, прибывавшие в часть, далеко не всегда оформлялись установленным порядком, и погибшие из их числа навсегда оставались безымянными672.

Только с 1943 г. положение с учетом, опознанием и захоронением погибших стало выправляться. Так, по окончании кровопролитных боев на Таманском полуострове (на так называемой «Голубой линии» обороны немецких войск) в октябре 1943 г. специально сформированные команды тщательно прочесывали все овраги и лиманы в поисках трупов советских военнослужащих. В полосе каждой армии были организованы мемориальные кладбища, в которых над братскими могилами ставились памятники. Кладбища передавались на баланс местным органам власти, которые обязаны были поддерживать их в должном состоянии673. Новым явлением, обозначившим поворот в отношении памяти павших товарищей, стала установка памятников на местах тяжелых боев. Усилиями военнослужащих 89-й стрелковой дивизии Отдельной Приморской армии, на участке обороны которой еще в октябре 1942 г. несколько недель валялись неубранные трупы их сослуживцев, в августе 1944 г. в Крыму было торжественно открыто несколько обелисков на месте гибели однополчан674.

Часть пятая

Народы Северного Кавказа в условиях нацистской оккупации (1942–1943 гг.)

1

Северный Кавказ в планах нацистской Германии

Соединяя Европу и Азию, Кавказ являлся важным стратегическим плацдармом для дальнейшего продвижения войск вермахта на Ближний и Средний Восток, а его полезные ископаемые, прежде всего нефть, давно вызывали интерес военно-политической и экономической элиты Германии. Поэтому еще до начала Второй мировой войны в германском руководстве рассматривалась возможность овладения Кавказом. По сообщению французского посла в Берлине Ноэля, уже в ноябре 1938 г. в военных кругах Германии говорили «о походе на Кавказ вплоть до Баку»675. Однако непосредственная разработка немецких планов в отношении Кавказа началась с момента подготовки войны с СССР.

Рассчитанный на «молниеносную войну», план «Барбаросса» не предусматривал специальной боевой операции по овладению Северным Кавказом. Однако понимание того, что сырьевые запасы Германии невелики, вынудило отдел обороны страны штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил (ОКВ) к 4 мая 1941 г. разработать план овладения кавказскими нефтяными районами. Он предусматривал захват Баку, как минимум – района Майкопа и Грозного (соответственно 7 и 9 % общей добычи нефти в СССР). Опасность уничтожения нефтяной промышленности советскими войсками вынуждала немецкое командование искать средства для создания «самостоятельного государственного образования на Кавказе», заинтересованного в сохранении добычи и производства нефти в прежнем объеме676. Перспективное планирование последующих военных действий включало операцию через Кавказский хребет и Иран на Ирак. В разработке, завершенной уже в июле 1941 г., указывалось на возможную опасность со стороны воинственных «кавказских горных народностей, которые хорошо знают местность и смогут вести борьбу против наших тыловых коммуникаций»677.

Согласно экономическому разделу плана «Барбаросса», получившему кодовое название «Ольденбург», общее управление экономикой оккупированных областей возлагалось на рейхе маршала Г. Геринга как генерального уполномоченного по четырехлетнему плану. Ему подчинялся экономический штаб особого назначения «Ольденбург» во главе с генерал-лейтенантом Шубертом, позже переименованный в экономический штаб «Ост». Он состоял из групп по вооружению и средствам транспорта («М»), продовольственному снабжению и сельскому хозяйству («Л»), промышленности, включая вопросы производственного снабжения и сырья, лесного хозяйства, финансов, торговли, использования рабочей силы («В»), Роль региональных организаций возлагалась на хозяйственные инспекции, которые предполагалось разместить в Ленинграде, Москве, Киеве и Баку. Последней должны были подчиняться хозяйственные команды в Краснодаре, Грозном, Тбилиси, Баку и хозяйственный филиал в Батуми.

Вопросы хозяйственного использования территорий СССР детализировались в «Директивах по руководству экономикой во вновь оккупированных восточных областях» (известных как «Зеленая папка» Геринга), утвержденных не позднее 16 июня 1941 г. Согласно «Зеленой папке», советская оккупированная территория превращалась в аграрно-сырьевого экспортера, призванного обеспечить победу Германии в войне. Особое внимание уделялось нефти и продовольствию: «Получить для Германии как можно больше продовольствия и нефти – такова главная экономическая цель кампании»678. В соответствии с экономическими задачами предполагалось устанавливать и отношения с населением. Если жители северных областей СССР обрекались на вымирание, то с населением нефтяных районов Закавказья и сельскохозяйственных районов Северного Кавказа следовало поддерживать «хорошие» отношения. Указывалось на необходимость использовать противоречия «между туземцами и русскими»679.

В «Зеленой папке» окончательно утверждалась структура немецких военно-хозяйственных учреждений. Экономический штаб «Ост» был преобразован в Восточный штаб экономического руководства, подчиненный непосредственно Герингу и возглавлявшийся его представителем статс-секретарем Кернером. В качестве его полевого управления создавался Восточный экономический штаб, состоявший из группы руководства и групп «Л», «М», «В».

Задолго до войны Гитлер говорил о новой восточной политике, направленной на приобретение территорий, необходимых германскому народу. Ее принципы определялись убеждениями фюрера в неполноценности славянской расы, «специфически великорусской и еврейской природе большевизма», постоянном конфликте Германии и славянского мира. По мнению фюрера, здесь следовало ликвидировать промышленное производство, проложить гигантские автострады, обеспечивавшие постоянную связь с рейхом, разделить проживание немцев и местного населения для предотвращения их постоянных контактов.

«Сумасбродством» назвал Гитлер устройство на оккупированных территориях системы здравоохранения, «подобной немецкой». Для сокращения численности жителей он считал необходимым поощрять аборты и применять противозачаточные средства, запрещать прививки и другие профилактические меры. Программу обучения для населения следовало свести к усвоению навыков чтения и письма (на немецком языке, чтобы обеспечить выполнение распоряжений руководства), пониманию правил дорожного движения и т. п. Для «туземцев» признавалось излишним обучение арифметике и строго запрещалось высшее образование. В целом программа, намеченная Гитлером, сводилась к ликвидации любых форм самостоятельной политической организации на оккупированных советских территориях, их превращению в аграрносырьевой придаток Германии.

Собственные проекты покорения и использования региона предлагали различные ведомства и руководители Третьего рейха, но разработка наиболее полной программы политического переустройства Кавказа связана с именем одного из главных нацистских идеологов – бывшего российского эмигранта Альфреда Розенберга680. В 1933 г. он возглавил внешнеполитическое бюро НСДАП (АПА), созданное в противовес германскому министерству иностранных дел. Его сотрудники, не являвшиеся профессиональными дипломатами, проектировали переустройство мира на расово-биологических принципах. Именно ведомство Розенберга стало главным центром сначала разработки планов в отношении советских территорий, а затем и управления захваченными областями СССР.

2 апреля 1941 г. Розенберг подготовил специальный меморандум, в котором охарактеризовал СССР как «конгломерат весьма разнородных этнических групп… восточную империю, переживавшую состояние упадка»681. Обращаясь к Кавказу, он отмечал многонациональный состав его населения, в частности, указывал, что «северные склоны хребта населены множеством горных племен самого различного происхождения». Розенберг уделял внимание и экономическим возможностям региона, назвав его «нефтяным центром» России, от эффективности которого зависело существование «прочих, преимущественно аграрных областей СССР». В меморандуме говорилось о необходимости создания центрального германского учреждения для всей оккупированной советской территории, одной из задач которого являлось бы снабжение рейха материалом и сырьем. Однако более всего Розенберга, поставившего задачей развалить «восточную империю», интересовали возможные центры сепаратизма в СССР682.

Через пять дней Розенберг представил проект создания рейхскомиссариатов на территории СССР, отметив отличия оккупационной политики в отдельных советских регионах. 20 апреля Розенберг был назначен уполномоченным для централизованного решения вопросов восточноевропейского пространства. Первоначальный аппарат уполномоченного составили прежние сотрудники АПА, его заместителем стал Г. Лейббрандт683. 8 мая Розенберг утвердил инструкцию для рейхскомиссариатов оккупированных восточных областей, где подчеркнул необходимость создания на Кавказе с прилегающими к нему территориями «федерального государства с германским полномочным представительством»684.

Накануне войны с СССР 20 июня 1941 г. Розенберг выступил с речью «О политических целях Германии в предстоящей войне против Советского Союза и планах его расчленения». Несмотря на то что она была произнесена в достаточно узком кругу, речь считается программной, так как автор представил новую концепцию германской политики на Востоке. Он отверг возможность замены Сталина «новым царем» и заключения союза с «возрождающейся национальной Россией». Розенберг считал, что в задачи германской политики входило «подхватить в умной и целеустремленной форме стремление к свободе» различных народов СССР, «придать им определенные государственные формы, то есть органически выкроить из огромной территории Советского Союза государственные образования и восстановить их против Москвы, освободив тем самым Германскую империю на будущие века от восточной угрозы».

Четыре рейхскомиссариата должны были «оградить» Германию от «первобытной Московии» и «одновременно продвинуть далеко на восток сущность Европы»: Великая Финляндия, Прибалтика, Украина и Кавказ. Границы рейхскомиссариата Кавказ на севере устанавливались восточнее Волги и южнее Ростова, на юге – вдоль государственных границ СССР с Турцией и Ираном. Общая площадь должна была составить более 500 тыс. кв. км, на данной территории проживало 18 млн жителей; ее предполагалось разделить на шесть генеральных комиссариатов685.

Проекты административных преобразований, подготовленные ведомством Розенберга, составили так называемую «Коричневую папку». Сущность его программы сводилась к стремлению расколоть СССР по национальному признаку и основывалась на своеобразной «иерархии национальностей», расположившей народы СССР в соответствии с национал-социалистической доктриной в определенной последовательности. Первое место среди них занимали «фольксдойче» – немцы, проживавшие на советской территории, затем прибалтийцы, близостью к арийцам и германской культуре «заслужившие» германизацию, далее следовали горские и мусульманские народы, для которых признавалось возможным сохранение элементов самоуправления. Ниже располагались славяне, причем в более предпочтительном положении оказывались украинцы, ввиду экономических возможностей Украины, представлявших интерес для Германии, и ярче выраженной националистической тенденции, а в худшем – белорусы. На последнем месте находились русские, для которых не предусматривалось никаких «привилегий». Не имели вообще прав на существование евреи и цыгане.

Временно, до окончания войны, все оккупированные советские территории следовало передать под управление имперских комиссаров. После войны Россия как самостоятельное государство прекращала свое существование, Прибалтика и Крым превращались в зоны германской колонизации, Белоруссия, Украина и Туркестан должны были стать буферными государствами под контролем Германии. На Кавказе, по мнению Розенберга, стабильность была возможна только при наличии сильной власти: «Там живут грузины, армяне, татары, черкесы, чеченцы, абхазы, карачаи, и как они только там не называются. Если это смешение народов предоставить самим себе, то все они перережут друг другу горло.

Такой факт уже имел место в 1918–1920 гг., когда Кавказ попеременно занимался различными державами»686. Поэтому германской целью являлось создание здесь не одного какого бы то ни было «кавказского национального государства», а именно федеративного государственного образования во главе с немецким уполномоченным. При этом к кавказским народам, как и украинцам, предполагалось более «мягкое» отношение, чем к русским.

Однако проекты Розенберга вызывали определенные возражения со стороны многих руководителей нацистской Германии, а Гитлер соглашался их рассматривать только в качестве временных мер, призванных обеспечить военную победу. В свою очередь, уверенность в способности вермахта одержать быструю победу над Красной армией вообще лишала планы Розенберга всякой целесообразности. Вслед за Гитлером большинство нацистских руководителей считали, что вермахт не нуждался в поддержке националистических движений советских народов и способен был самостоятельно создать мощную колониальную империю.

Тем не менее именно Розенбергу как главному специалисту по «восточному вопросу» было поручено управлять захваченными советскими территориями. 17 июля 1941 г. Гитлер подписал приказ о «гражданском управлении во вновь оккупированных восточных областях». Согласно этому приказу Розенберг был назначен имперским министром по делам оккупированных восточных областей и занимал этот пост до апреля 1945 г. Центральный аппарат министерства включал несколько управлений: политическое (его возглавил Лейббрандт), административное (Рунге), экономическое (Шпоттерер), техническое (Шютце), кадров (Сепвиц), прессы и пропаганды (Кранц), культуры687.

За день до этого, 16 июля 1941 г., на совещании у Гитлера было принято решение о создании на советской территории четырех рейхскомиссариатов, подчиненных рейхсминистру Розенбергу: Остланд, Украина, Москва и Кавказ. В свою очередь, имперские комиссариаты делились на генеральные комиссариаты (гаупткомиссариаты). Низшим звеном оккупационной администрации являлись 1050 областных комиссариатов (гебитскомиссариатов). Для их укомплектования в «восточное министерство» было направлено 144 офицера СА, 711 чиновников министерства внутренних дел и Трудового фронта.

Свои проекты преобразований на оккупированных территориях имелись у руководства СС. С июня 1941 г. по 1944 г. по указанию Гиммлера разрабатывался генеральный план «Ост», согласно которому в целях освобождения «жизненного пространства» для немцев следовало уничтожить, выселить и германизировать значительную часть жителей Польши и западных районов СССР. Северный Кавказ при этом рассматривался как «резервная» территория для германизации – место возможного переселения белорусов688.

Начало войны означало переход замыслов в стадию практического воплощения. С первых же ее дней на оккупированных советских территориях проводилась крайне жестокая политика по отношению к населению. Насилие порождало ответную ненависть и способствовало развитию сопротивления оккупантам. В условиях затягивавшейся войны многие представители руководства Германии осознали необходимость изменить оккупационную политику. Даже Геббельс, никогда не отличавшийся благожелательностью по отношению к России, 25 апреля 1942 г. записал в дневнике: «Мы слишком больно ударили по русским… Затрещина не всегда является убедительным доводом». Почти через месяц, 22 мая, Геббельс продолжил запись, указав на необходимость изменить оккупационную политику, особенно по отношению к народам Востока. Смысл предлагаемых им изменений сводился к осуществлению «ясной» политики по отношению к крестьянам и церкви, а также к созданию в различных районах марионеточных правительств, «чтобы переложить на них ответственность за неприятные и непопулярные мероприятия» и уменьшить опасность со стороны партизан689.

Ряд предложений по изменению оккупационной политики выдвинули офицеры и генералы вермахта. 17 сентября 1941 г. командир 39-го армейского корпуса генерал Шмидт направил Гитлеру специальную «Памятную записку о возможности подрыва большевистского сопротивления изнутри». Здесь отмечалось, что «большевистское сопротивление и ожесточение далеко превзошли все ожидания». В данной связи предлагалось отменить наиболее жестокие приказы, а в долгосрочной перспективе – «показать русскому народу позитивное будущее»690. Осенью 1941 г. Главное командование сухопутных войск вермахта (ОКХ) рекомендовало, исходя из интересов самих войск, сочетать энергичные и беспощадные действия против партизан со справедливым обращением с населением. О необходимости проведения «конструктивной восточной политики, которая бы считалась с нуждами населения и привлекала его симпатии», не раз заявляли и другие представители немецких военных и гражданских властей691.

Провал «блицкрига» отодвинул срок оккупации Кавказа на год. Вопрос о захвате Кавказа вновь встал весной 1942 г. Директива ОКБ № 41, подписанная Гитлером 5 апреля 1942 г., в качестве главной операции немецкого летнего наступления предусматривала прорыв на южном участке фронта с целью уничтожения советских войск западнее Дона, захвата нефтеносных районов Кавказа и перехода через Кавказский хребет692. Захватом Кавказа германское руководство рассчитывало втянуть в войну Турцию, нарушить связь СССР с союзниками через Иран и поставить его на грань катастрофы в целом, добившись благоприятных изменений в стратегической обстановке на Ближнем и Среднем Востоке. Существенной проблемой для Германии становилось обеспечение сырьем и топливом. Широко известны слова Гитлера, сказанные им на совещании командующих армейской группировкой «Юг» 1 июня 1942 г.: «Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, я должен покончить с этой войной».

В ходе боевых действий план овладения Кавказом выделился в самостоятельную боевую операцию под кодовым наименованием «Эдельвейс». Ее план излагался в директиве ОКВ № 45 от 23 июля 1942 г. Он предусматривал оккупацию Северного Кавказа, а затем и Закавказья с обходом Главного Кавказского хребта с запада и востока и одновременным прорывом горно-пехотных частей через кавказские перевалы.

Появление непосредственной возможности овладения Кавказом активизировало разработку планов использования региона. Весной – летом 1942 г. Розенберг и его сотрудники представили целый пакет документов, содержащий программу предполагаемых преобразований на Кавказе, имевших определенные отличия от политики, проводившейся в других оккупированных советских областях. Так, в докладной записке Гитлеру «О преобразовании Кавказа», датированной 27 июля 1942 г., Розенберг главной целью германской политики называл «господство над Кавказом и над граничащими с юга странами, как в политическом, так и в военном отношениях»693. Сравнивая Кавказ с другими регионами СССР, Розенберг утверждал: «Проблема Востока (имелся в виду рейхскомиссариат Остланд. – Авт.) состоит в том, чтобы перевести балтийские народы на почву немецкой культуры и подготовить широко задуманные военные границы Германии. Задача Украины состоит в том, чтобы обеспечить продуктами питания Германию и Европу, а континент сырьем.

Задача Кавказа, прежде всего, является политической задачей и означает расширение континентальной Европы, руководимой Германией, от кавказского перешейка на Ближний Восток». Этим разнообразием условий и задач обуславливалась «большая гибкость в осуществлении интересов Германской империи и обеспечении ее будущего»694.

Специфика Кавказа, по словам Розенберга, заключалась в чрезвычайной пестроте населения: «Историческое развитие показало: кавказские племена так разнообразно развились в смысле расы, традиций и религии, что о едином кавказском народе не может быть и речи. Горный характер страны усилил грани между этими народностями, а не помог объединению, которому скорей способствуют большие долины». Однако ни одна из народностей не обеспечивала себе самостоятельного существования на продолжительное время, все могли развиваться лишь под защитой великой державы, которая «не намерена вмешиваться во внутренние дела отдельных народов, не имеет никаких культурных и религиозных миссий, а наоборот, намерена охранять и поощрять своеобразие отдельных народов». Такой державой и должна была стать Германия, а сохранение своеобразия отдельных кавказских народов, в свою очередь, вполне соответствовало германским интересам695.

Розенберг не раз подчеркивал, что «народы Кавказа имеют другие расовые качества в сравнении с русскими и украинцами. Они отличаются от них своим происхождением, своей историей и традициями»696. Обращаясь к характеру кавказских народов, он выделил прежде всего их свободолюбие и воинственность, благодаря которым «они в течение десятилетий защищались от царских армий»697. Поэтому Розенберг указывал, что средства, уместные по отношению к русским, украинцам, населению Прибалтики и Белоруссии, не должны были применяться на Кавказе. Чтобы завоевать симпатии кавказских племен, требовались другие методы. При этом Розенберг считал необходимым использовать «исторически закоренелую ненависть между кавказскими народностями, развивая ее, идя навстречу гордости и тщеславию тех или других», с целью добиться благоприятных условий для германского господства в регионе698.

На Кавказе планировалось создать пять больших управлений – Грузию, Азербайджан, Горную страну (Горный Кавказ или Горский комиссариат), Кубань, Терек, а также два меньших, окружных – Армению и Калмыкию. По экономическим признакам и численности населения они находились между главными и областными комиссариатами. Их создание, по словам А. Шикеданца, не являлось «обыкновенным приспособлением к бывшим царским, а также большевистским единицам управления, как это предусмотрено в системе управления остальных оккупированных областей Востока», а имело целью сохранение «национальной разрозненности». По этой же причине предлагалось дальнейшее разделение управлений. В Грузии в качестве комиссариатов выделялись Аджария, Абхазия, Южная Осетия, в Азербайджане – Нахичевань, в Армении – Горный Карабах. Горную страну с центром во Владикавказе предполагалось раздробить на зондеркомиссариаты Дагестан, Чечено-Ингушетию, Северную Осетию, Кабардино-Балкарию, Карачаево-Черкесию, Адыгею и Кара-Ногайскую область. Признавалось возможным удовлетворение требований отдельных народностей о собственном самоопределении – например, распад Чечено-Ингушетии на Чечню и Ингушетию699.

Одним из главных изменений в сфере политических преобразований Розенберг считал применение на Кавказе иных, не ущемлявших достоинства местных народов, тактичных названий для представителей германской администрации. Рейхскомиссара как главного представителя германской власти на Кавказе он предлагал назвать имперским покровителем по Кавказу, наместником по Кавказу или имперским резидентом по Кавказу. Вместо генеральных округов следовало говорить «о стране Грузии, о стране Армении и т. д.». Начальников управлений этих стран предполагалось называть не генеральными комиссарами, а покровителями, наместниками или резидентами страны. Наконец, для руководителей областей предлагалось звание «областного начальника», которое «лучше соответствует воинственному настроению, чем какое-либо другое»700.

При этом Розенберг подчеркивал необходимость управления главными комиссарами над теми из племен Кавказа, которые «недостаточно велики, чтобы их земли называть странами и поручать там управление» покровителю страны. В то же время они должны были непосредственно подчиняться имперскому комиссару по Кавказу и фактически выполняли функции генерального комиссара, не имея его чина. В этом случае их следовало называть особыми уполномоченными имперского покровителя, областными наместниками или областными резидентами. Розенберг считал, что такое решение должно было не задевать достоинства больших кавказских народов и в то же время свидетельствовать о проявлении внимания к меньшим племенам701.

К вопросу о наименованиях германских руководителей на Кавказе Розенберг вернулся 14 августа 1942 г. в специальной «Заметке для фюрера». «Для более гибкого и тактичного подхода к отдельным народностям Кавказа» представителей Третьего рейха на Кавказе предлагалось называть не резидентами, а имперским резидентом по Грузии, имперским резидентом по Азербайджану и т. д. Германских представителей в отдельных областях следовало называть не генерал-резидентами, а генеральными уполномоченными, генеральными поверенными по Грузии, по Азербайджану и т. д. Гаупткомиссаров – особо уполномоченными имперского резидента на Кавказе. По мнению Розенберга, эти названия подчеркивали, что представители германской администрации выступали в качестве третейских судей «на Кавказе, где ввиду пестроты населения невозможно добиться единства». В то же время он признавал, что предлагаемые наименования не меняли общих принципов702.

Обращает на себя внимание стремление Розенберга использовать в германских интересах исторический опыт развития Кавказа, хотя он понимался и трактовался порой достаточно упрощенно. Например, Розенберг подчеркивал «естественную культурную склонность к туркам» азербайджанцев, «на языке которых они разговаривают». Напротив, по его словам, армяне «в качестве христиан испокон веков являются» их врагами. Особое внимание он уделил «со всех сторон угрожаемой Грузии», которая, находясь между враждебными ей азербайджанцами, дагестанцами и армянами, «не является достаточно сильной для господства над остальными народами». Вследствие этого «она может повести политику исключительно германской ориентации, так же как, вопреки своей враждебности России, она была вынуждена по военным причинам до этого вести прорусскую политику». Розенберг надеялся, что Грузия станет «сильнейшим опорным пунктом скрытого германского господства на Кавказе», и считал выгодным разместить в ней столицу рейхскомиссариата, тем более что «грузины являются самым интеллигентным и сильным народом Кавказа».

Гораздо хуже Розенберг представлял себе ситуацию на Северном Кавказе. В записке «О преобразовании Кавказа» он отмечал: «На севере Грузии находятся малые горные племена Кавказа, суть и развитие которых требует тщательного изучения»703. В другом документе он говорил о «кубанской и терской народностях», возникших в результате смешения «поселенцев и других разных народов бывшего царского государства и местных горных народностей Кавказа». В целом Розенберг считал, что разграничение всех кавказских «племен и народностей между собой и поощрение существующих между ними противоречий и ненависти облегчило бы немецкому командованию господство над ними»704.

Специфика Кавказа предполагала необходимость отказа от прежних германских принципов управления захваченными областями. Немецкое представительство в данном регионе, по его словам, являлось «исключительно политическим», требовало такта, внимательности и приспособления к непредвиденным явлениям. Поведение немецкого представителя «должно быть особо осторожным и безупречным», для этого германским руководителям на Кавказе следовало глубоко знать историю, привычки и жизнь местных народов705.

Давая указания специально назначенному уполномоченному имперского министра по оккупированным восточным областям при командовании группы армий «А»706, наступавшей летом 1942 г. на Кавказ, Розенберг требовал от него «особой сдержанности, связанной с тщательным наблюдением». Он писал, что уполномоченный «должен поддерживать германские военные органы, используя по мере возможности ограниченное количество немцев или союзных кадров по обеспечению порядка и привлекая местные, преданные Германии круги. Обеспечить проведение мероприятий хозяйственного порядка и пресечь деятельность банд (так в нацистской пропаганде именовались партизаны. – Авт.) – это значит обеспечить успех всей нашей дальнейшей политики на Кавказе»707.

Отдельные сотрудники ведомства Розенберга предлагали идти еще дальше по пути преобразований на Кавказе. В «Заметке о политическом будущем Кавказа» Фекенштедт писал: «Завоевать симпатии кавказских племен – это означает получить от них все, что мы желаем: дополнительный источник питания, возможность широкого использования богатств страны, в частности нефти. Этим мы укрепляем наше политическое влияние на судьбы Европы и Азии». При этом дружба народов Кавказа, по его мнению, могла быть обеспечена только тогда, когда «мы предоставим им полную политическую самостоятельность и позволим себе вмешиваться в их политические дела, лишь если они этого сами пожелают, чтобы временно, в связи с недостатком в местных кадрах интеллигенции, выполнять здесь административные функции». Промедление в решении данного вопроса могло отрицательно отразиться на «сотрудничестве с этими впечатлительными племенами», что признавалось нежелательным с военной и хозяйственной точки зрения. Поэтому автор заметки предлагал «немедленно заверить кавказские племена в том смысле, что им будет предоставлена неограниченная свобода», призывая к соблюдению «политической честности» по отношению к ним с немецкой стороны708.

Однако сам Розенберг полагал, что «удовлетворение требований кавказских народностей» не должно привести «к забвению конечных политических и экономических целей Германии». Поэтому он считал, что «не следует давать преувеличенных обещаний в смысле предоставления полной независимости» народам Кавказа. В то же время он указывал на необходимость акцентировать внимание «на общности борьбы Германии и кавказских народов, подчеркивать, что кровь, пролитая немцами, спасла Кавказ от тех страданий, которые он испытывал под гнетом царизма и большевизма». Важной задачей уполномоченного при командовании группы армий «А» считалось создание органов местного самоуправления, подбор в них необходимых кадров из числа местных жителей709.

В сфере экономики значительное место занимал вопрос об отношении к колхозной системе. Хотя многие руководители Третьего рейха и выступали за ее ликвидацию, в реальности на большей части оккупированной советской территории колхозы первоначально сохранялись как форма хозяйственной организации, способная обеспечить сдачу продовольственных поставок крестьянами. На Кавказе Розенберг предполагал быстрее отменить колхозы и перейти к единоличному землепользованию, чем в других советских областях. Механизм проведения аграрных преобразований уточнил Фекенштедт: «Не мы должны наделять землей или другим имуществом отдельных крестьян, – этим призваны заниматься местные коммунальные органы управления, причем под нашим умелым и тактическим наблюдением… Было бы целесообразным здесь говорить не о сельскохозяйственных руководителях, а о сельскохозяйственных советниках»710.

Розенберг также не раз подчеркивал, что Германия «должна взять в свои руки всю нефть»711. Он говорил о необходимости развития национальных ремесел и торговли, возвращения национализированных в годы советской власти домов и земель их прежним владельцам712. Существенным вопросом признавалось и обеспечение населения продуктами питания. Например, Фекенштедт писал: «Население должно быть сытым»713.

Вступая в противоречие с Гитлером, Розенберг считал возможным разрешить горцам, в отличие от других советских народов, ношение легкого оружия: «Большой кавказский кинжал и сабля считаются здесь символом свободного человека». Он даже предполагал возможность оставить жителям Кавказа и винтовки при дополнительном изучении обстановки. Полицию Розенберг рассчитывал формировать из местных жителей, в традиционной грузинской, азербайджанской и иной форме, но под немецким руководством714.

В области просвещения и культуры Розенберг предлагал предоставить автономию местному населению «без всяких оговорок», исходя из его желаний. При этом следовало разрешить функционирование средних, ремесленных и высших школ, «поскольку это будет необходимо». Предусматривались изменения учебных программ ряда дисциплин, в том числе по истории, создание новых учебников. Местом для размещения учреждений высшей школы намечался Тбилиси, в других областях Кавказа предполагалось создание ремесленных школ, «чтобы усилить у племен сознание их культурной автономии». На представителя германской администрации возлагалась обязанность поощрять искусства, «особыми пожертвованиями» закрепив это в сознании народов715.

В отличие от других оккупированных советских областей на Кавказе считалось целесообразным ввести немецкий язык, призванный вытеснить в качестве обиходного русский язык. Это объяснялось тем, что в условиях пестрого национального состава немецкие чиновники не могли изучить «все языки разных племен». При этом немецкий язык оставался необязательным для всех, за исключением ремесленных и высших учебных заведений, «то есть для тех слоев, которые непосредственно связаны с немецким управлением». Наряду с этим желательным признавалось изучение грузинского и армянского языков. Напротив, русским языком пользоваться разрешалось только «в русских колониях и тогда, когда без него нельзя обойтись». В религиозном вопросе Розенберг считал целесообразным ввести полную веротерпимость, особо выделяя знание ритуалов и обычаев ислама, вернуть церковные здания верующим716.

Рейхсминистр отметил важность развития санитарного дела и медицинского обслуживания на Кавказе, что также противоречило прежним планам: «Успешная борьба с тропическими болезнями… может сделать немецкого представителя и немецкого врача другом и благотворителем местных жителей». В дальнейшем Розенберг особенно подчеркивал необходимость проведения мероприятий в данной сфере для сохранения работоспособности лиц, занятых на заводах и фабриках военного значения717.

Серьезное значение Розенберг уделял и созданию воинских частей из народов Кавказа. 28 марта 1942 г. он подписал специальный документ под названием «Вопрос о кавказских воинских частях», в котором обосновал свои предложения по данному вопросу сугубо политическими соображениями. По мнению Розенберга, использование кавказских воинских частей должно было произвести «глубочайшее впечатление на эти народы», тем более «когда они узнают, что только им и туркестанцам фюрер оказал эту честь». Как важную предпосылку для их создания он отмечал особое отношение к оружию у кавказских народов: «Отдельные из них явно воинственно настроены, например, невооруженный мужчина считается у них недостойным уважения, невооруженный народ – неполноценным».

Розенберг отмечал, что эти воинские части должны были «комплектоваться из основных, хотя бы и не единых народностей Кавказа, главным образом – из народностей Закавказья. Если включить сюда горные народности, они должны состоять из четырех групп: грузинская, армянская, азербайджанская и одна группа, охватывающая горные народности». Однако распределить места дислокации следовало «с расчетом углубления противоречий между народностями в целях господства над ними»718. Например, формирование кубанцев могло дислоцироваться в Азербайджане, азербайджанское – на Тереке, грузинское – среди горных народностей, «с целью достижения желаемого успеха при возможных волнениях».

Предполагалось, что офицерские должности во всех воинских частях будут занимать немцы (в качестве примера для подражания Розенберг приводил англичан в Индии). Кроме того, воинские соединения должны были путем вербовки на 10–20 лет обеспечить себе замену выбывающих, которые могли бы занимать должности в низших органах управления. Общая же численность данных формирований «должна быть такой, чтобы они ни в коем случае не могли оказывать давление на немецкую оккупацию»719.

Поэтому Розенберг считал необходимым определить численность каждого формирования в отдельности, так как «по отношению к отдельным племенам и народностям необходим известный паритет». Он предлагал набрать по 1 тыс. чел. грузин, армян, азербайджанцев и представителей горных народностей. Розенберг также считал желательным создать два формирования одинаковой численностью (по 1 тыс. чел.) «из кубанских и терских народностей», что должно было ускорить процесс их освобождения «от слияния с украинским или русским народом», и набрать 500 чел. из калмыков, проживавших между Доном и Волгой. Всего под единым немецким командованием должно было находиться 6,5 тыс. чел.720

Розенберг считал необходимым сохранить в руках командующего войсками на Кавказе только военное руководство, а использование данных формирований, как и любые другие вопросы политического характера, относилось к компетенции рейхскомиссара, поскольку «среди легко возбудимого населения Кавказа могут в любое время возникнуть кровавые мятежи». В данной связи Розенберг считал возможным использовать опыт управления Кавказом в составе Российской империи. Например, он считал поучительным, что, в отличие от всех остальных областей Российской империи, только на Кавказе находился наместник, который объединял в своих руках не только высшую гражданскую, но одновременно и полную военную власть, «с тем, чтобы быстро и эффективно принимать меры по ликвидации волнений и восстаний»721.

К вопросу о создании кавказских воинских частей Розенберг вернулся летом 1942 г. Он отметил необходимость введения для них специальных знаков и символов, «чтобы этим актом выразить наше уважение к народным традициям». Кроме того, еще раз подчеркнул, что данные части должны находиться в подчинении его ведомства по политической линии: «Надо предполагать, что легионы, в качестве особых охранных частей, будут подчиняться военному командующему Кавказа, но обеспечение и возможное использование должен будет решать политический руководитель на Кавказе, так как этого потребует местная сложная обстановка»722.

Сотрудники министерства по делам восточных оккупированных областей учитывали длительное воздействие большевистской пропаганды на жителей Кавказа, особенно на молодежь. Поэтому они уделяли внимание «антибольшевистскому воспитанию юношей в возрасте от 15 до 20 лет, чтобы они покинули улицу и стали полезной для нас рабочей силой». Среди документов Нюрнбергского процесса отложился подписанный штурмбаннфюрером СА Гейбелем план создания специальной «организации, которая явилась бы инструментом немецкой власти и дала бы гарантию, что непосредственно после оккупации нравственно оздоровленная молодежь Кавказа будет работать в интересах Германии». Она получила наименование «Организационной службы», а ее задачей провозглашалось «выявление сил для гражданского управления и наблюдения за порядком». Кроме того, она могла использоваться при катастрофах, «стоять на страже урожая».

Создание данной организации предполагалось «на основе доброй воли, без всякой поспешности, выжидая, пока созреет сознание этих людей». «Организационная служба» должна была подчиняться непосредственно имперскому комиссару, ее центральный аппарат включал три отдела. К функциям первого отдела относился учет добровольцев, разработка вопросов пропаганды, наблюдение за подготовкой и политическим обучением, «выращивание руководящих кадров». Задачей второго являлась одежда, рабочее снаряжение, обеспечение необходимыми материалами. Третьего – квартирное размещение и продовольственное снабжение членов организации во время работ. Низшим подразделением предлагалось звено (8—12 чел.), три звена составляли отряд (24–36 чел.), четыре отряда – сотню (96—140 чел.), четыре сотни – батальон (380–560 чел.). Начальники звеньев и отрядов назначались из числа добровольцев, вышестоящие должности должны были занимать имперские немцы.

Для подготовки руководящих кадров в каждом генеральном комиссариате предполагалось создать по одной школе, обучение, одежда и питание в которой являлись бы бесплатными. Подготовка включала, помимо пропаганды, физическую закалку, поощрялись спортивные соревнования. Одежда должна была соответствовать местным традициям, ее важным элементом считался кинжал «как внешнее выражение личной свободы». Хорошо проявившие себя члены «Организационной службы» могли получить места в полиции и других учреждениях723.

Кавказ оказался в центре внимания и других политических группировок в НСДАП и государственных органов нацистской Германии, в том числе руководства министерства иностранных дел. Особую активность проявлял посол Германии в Турции Ф. фон Папен. «Мы должны, – писал он из Стамбула в Берлин, – попытаться найти в кавказских… странах по одному подходящему лицу местного происхождения» и поставить его во главе правления. Рядом с ним следовало поставить ответственного немецкого руководителя, формально – на заднем плане, в качестве советника, по сути – в качестве руководящего и направляющего лица724.

В своем стремлении к реализации собственных проектов преобразований на оккупированной советской территории, отражавшем сложную политическую игру, руководители министерства иностранных дел Германии предпочитали ориентироваться на эмигрантские круги. В Берлине была организована встреча представителей кавказской эмиграции. Эти действия вызвали недовольство Розенберга, и для устранения межведомственных разногласий потребовалось вмешательство Гитлера725.

Анализ германских планов свидетельствует об определенных различиях во взглядах руководителей Третьего рейха на оккупацию советских территорий. Разные проекты отражали взгляды той или иной группировки в составе германского руководства, представляя различные программы решения одних и тех же вопросов на основе общей национал-социалистической доктрины. Особенности отношения к Северному Кавказу складывались под воздействием ряда факторов, важнейшими из которых являлись экономические, военно-стратегические и политические. Он интересовал германское руководство своими продовольственными и сырьевыми ресурсами, особенно запасами нефти. С захватом Кавказа вермахт приобретал стратегический плацдарм для продвижения на Ближний и Средний Восток. Отдельные руководители Германии считали регион возможным центром сепаратизма, а горцев «ненадежным» для советской власти населением, чье недовольство планировалось использовать в интересах Третьего рейха.

2

Система и методы управления захваченной территорией Северного Кавказа

Уже в июле 1941 г. были назначены имперские и генеральные комиссары во всех советских областях, включая и те, которые, как Северный Кавказ, еще только предполагалось захватить. Ожидалось, что пост рейхскомиссара Кавказа займет статс-секретарь имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства Г. Бакке, родившийся в Батуми и являвшийся также уполномоченным особого штаба «Ольденбург» (23 мая 1942 г. он стал рейхе министром продовольствия и сельского хозяйства). В качестве претендента на эту должность также рассматривался видный нацистский тюрколог профессор Г. фон Менде, но он слишком откровенно выражал симпатии к мусульманам726. 16 июля 1941 г. рейхскомиссаром Кавказа утвердили журналиста А. Шикеданца, в качестве столицы ему определили Тбилиси. Аппарат рейхскомиссариата был укомплектован в составе 1,2 тыс. чел. Заранее были назначены и другие представители германской власти на Кавказе, в том числе начальник СС и полиции рейхскомиссариата Кавказ обергруппенфюрер СС Г. Корземан.

В августе – начале сентября 1942 г. части вермахта захватили перевалы Главного Кавказского хребта, вышли к Тереку и Туапсе. В упорных боях Красная армия остановила противника, не допустив его прорыва в Закавказье. Тем не менее вермахту удалось захватить Адыгейскую, Карачаевскую и Черкесскую автономные области, Кабардино-Балкарскую АССР, большую часть Северо-Осетинской АССР (Ирафский, Дигорский, Ардонский, Кировский, частично Орджоникидзевский и Гизельдонский районы) и незначительную – Чечено-Ингушской АССР (Малгобек). Поскольку в регионе продолжались боевые действия, сам срок их оккупации различался, составляя от двух до шести месяцев. Оккупация Адыгеи, Карачая и Черкесии продолжалась пять-шесть месяцев. Зольский, Нагорный, Баксанский, Прималкинский, Прохладненский, Кубинский, Терский, Майский, Курпский районы КБАССР были оккупированы в течение пяти месяцев, а г. Нальчик, Нальчикский, Лескенский, Чегемский, Хуламо-Безенгиевский и Эльбрусский – более двух месяцев.

В начале 1943 г. началось общее советское контрнаступление на Северном Кавказе, сопровождавшееся освобождением всей его территории. Заранее назначенные чиновники гражданской оккупационной администрации на Кавказе так и не смогли занять свои посты. Поэтому вся полнота власти на оккупированной территории Северного Кавказа, как и в других советских областях, примыкавших к району боевых действий, принадлежала немецкой военной администрации. Возглавляло всю вертикаль управления ОКХ, а военными действиями против партизан руководил отдел обороны страны в штабе оперативного руководства вермахта. В районе боевых действий функции исполнительной власти возлагались на командиров дивизий, корпусов и подчиненные им войска. В находившемся за ним тыловом районе назначались коменданты, которым подчинялись охранные части727. Главой всей военной администрации на Кавказе являлся генерал Кох-Арбах.

В оккупированных областях Северного Кавказа немецкие военные комендатуры – полевые (фельдкомендатуры) и местные (ортскомендатуры) – отвечали за расквартирование и снабжение войск, порядок и выполнение приказов командования, формировали вспомогательную полицию и гражданские административные учреждения, следили за выпуском газет, охраной объектов. Местную комендатуру в населенных пунктах создавали штабы действующих частей вермахта. Она состояла из отделов: военного, полиции и карательных отрядов, сельскохозяйственного, транспортного, регистрации и прописки населения, по делам военнопленных, финансового и других. При комендатуре действовали команда охраны, группа связных-мотоциклистов, писари, переводчики, а также агентурная сеть. Возглавляли комендатуры офицеры вермахта. Так, ортскомендантом Нальчика являлся майор Маннэ, Кошехабльского района ААО – подполковник Финстлер728. В небольших городах и других населенных пунктах комендатуры имели упрощенную организацию и сокращенный личный состав.

С первых дней оккупации приказы немецкого коменданта предупреждали жителей о необходимости сохранять порядок, выполнять распоряжения руководства, призывали вернуть скот, продукты питания и прочее имущество, «взятое» гражданами из магазинов, учреждений, предприятий, совхозов и колхозов в период «бегства большевистско-коммунистической власти». Впоследствии коменданты не только руководили деятельностью местной администрации, но и прямо вмешивались в решение отдельных вопросов. 16 октября 1942 г. комендант Майкопа предупредил горожан о необходимости экономить расход воды, содержать в порядке дома и улицы729.

На оккупированной советской территории действовали также дивизии охраны тыла, полицейские полки и батальоны, полевая жандармерия и другие полицейские и карательные части. Они выполняли полицейские, охранные и репрессивные функции. Их верховным руководителем считался рейхсфюрер СС Г. Гиммлер как глава германской полиции.

Военно-экономический аппарат на оккупированных территориях находился под контролем командования вермахта. Роль его руководителя в качестве члена Восточного штаба экономического руководства исполнял начальник управления военного хозяйства и вооружения генерал Г. Томас, учреждения Восточного экономического штаба действовали в составе армейских штабов. В тыловом прифронтовом районе структура военноэкономического аппарата включала хозяйственные инспекции при командующих тылом армейских групп, хозяйственные команды при охранных дивизиях, хозяйственные группы при полевых комендатурах. В армейском тылу и районе боевых действий решение экономических вопросов возлагалось непосредственно на военное руководство – 4-й экономический отдел штаба армий (административно-хозяйственный отдел управления военного хозяйства и вооружения). Ему подчинялись технические батальоны, части экономической разведки и хозяйственные группы при полевых комендатурах730.

Структура хозяйственных инспекций повторяла структуру Восточного экономического штаба. Они состояли из групп руководства и групп «Л», «М», «В». В состав хозяйственной команды входили начальник – офицер – и специалисты по отраслям (сельскому хозяйству, промышленности и транспорту, использованию рабочей силы, вооружению и общим экономическим вопросам). В ее подчинении находились подразделения по охране орудий производства и сырья, инженеры для руководства сельскохозяйственными предприятиями и МТС (по мере надобности). Хозяйственная группа состояла из начальника – офицера, подчиненного военному коменданту, и консультантов по вопросам промышленности, сельского хозяйства, экономики в целом731.

Военная комендатура оказывала содействие хозяйственной команде при проведении обысков, реквизиций и других мероприятий. В районах, где отсутствовали специальные хозяйственные подразделения, комендатура самостоятельно использовала местные ресурсы для германских нужд. Военно-хозяйственные организации укомплектовывались опытными офицерами интендантской службы, многие из которых являлись участниками Первой мировой войны. В них привлекались офицеры запаса из числа предпринимателей и специалистов различных отраслей хозяйства732. Уполномоченный по продовольствию и сельскому хозяйству статс-секретарь Г. Бакке подготовил для них специальную инструкцию «О поведении должностных лиц на территории СССР, намеченной к оккупации» («Двенадцать заповедей поведения немцев на Востоке и их обращения с русскими»), К 1 августа 1942 г. на Северный Кавказ в составе тыловых служб группы армий «А» прибыло 3898 различных чиновников – специалистов в различных областях хозяйства733.

Главной опорой немецких властей на оккупированной советской территории Северного Кавказа являлись войска вермахта и местные полицейские формирования. Вследствие близости линии фронта их численность в отдельных населенных пунктах нередко менялась. Так, военный гарнизон Майкопа в сентябре 1942 г. состоял примерно из 2 тыс. чел., а в октябре вырос до 10 тыс. чел.734 В ноябре численность оккупационных войск в Майкопе вместе с различными полицейскими формированиями составила уже 20 тыс. чел. В городе также размещался штаб 44-го армейского корпуса во главе с командиром, генералом артиллерии де Ангелисом. Для борьбы с партизанами были созданы отряд полевой жандармерии и конный карательный отряд из военнопленных красноармейцев735.

В селах, находившихся вдали от линии фронта и главных коммуникаций, охрану нередко несла только местная полиция. По агентурным данным партизанской разведки, в населенных пунктах Адыгеи немецкие гарнизоны отсутствовали, и охрану несли полицейские отряды. Например, в ауле Хачемзий полиция состояла всего из 8 адыгейцев736.

Немецким комендантам подчинялась местная гражданская администрация – городские и районные управы, которой отводилась вспомогательная роль. Работой управы руководил бургомистр или городской голова, назначенный комендантом. Обычно городские и районные руководители еженедельно проводили совещания, на которых присутствовали комендант или начальник одного из отделов комендатуры. Бургомистры и старосты отчитывались, получали задание на следующую неделю, их знакомили с распоряжениями оккупационных властей.

В обязанности бургомистра входили выполнение приказов и распоряжений немецких властей, поддержание порядка, организация полиции, сбор оружия, арест солдат и командиров РККА, регистрация населения, запрет собраний и демонстраций, восстановление работы учреждений и предприятий, ремонт поврежденных сельскохозяйственных орудий и машин. Бургомистры обязывались следить за затемнением окон и дверей, препятствовать образованию политических партий. В то же время им запрещались самостоятельные мероприятия по преобразованию существовавшего порядка хозяйствования и управления, не разрешался «самовольный дележ земли, скота и запасов», относившийся к компетенции немецких властей737. Районные бургомистры обязывались также следить за выполнением старостами деревень сельскохозяйственных поставок, проведением необходимых агротехнических мероприятий, благонадежностью крестьян. Обо всех отклонениях им следовало доносить коменданту.

Бургомистр имел право налагать штраф до 5 тыс. руб. (500 марок), заменявшийся принудительными работами до четырех недель. Штрафы обжалованию не подлежали, денежные средства поступали в городские и районные кассы, а случаи штрафования проверялись комендатурой. Однако бургомистр не мог наказывать лиц немецкой национальности или германских подданных, которые подлежали дисциплинарному взысканию со стороны немецкой комендатуры738.

Управы состояли из отделов: административного, финансового, промышленного, торгового, транспортного, земельного, жилищного, дорожного, строительного, коммунального, просвещения, здравоохранения и других. Различия в структуре зависели от численности жителей населенных пунктов, специфики их положения и социально-экономического развития. Управы небольших районов и населенных пунктов состояли из четырех-пяти отделов. В прифронтовом Малгобеке немецкое командование вообще не стало создавать городской управы, разделив город на девять участков во главе со старостами, которым в помощь придавалось несколько полицейских. Старосты подчинялись напрямую военному коменданту города обер-лейтенанту Линдеману739. Для работы в управах часто привлекались бывшие служащие советских учреждений, хорошо разбиравшиеся в вопросах организации управления и руководства хозяйством. Обычно управы занимали прежние помещения Советов или исполкомов.

Бургомистрам как руководителям местной гражданской администрации подчинялись сельские старосты. В специальной инструкции для старосты определялись его должностные обязанности: восстановление деятельности всех учреждений, продолжение сельскохозяйственных работ, сбор оружия, регистрация жителей, розыск советских военнослужащих, организация вспомогательной полиции, обеспечение светомаскировки, а главное – поддержание порядка и выполнение распоряжений немецких властей740. Староста был обязан доводить до сведения населения приказы немецкого командования. Просьбы и ходатайства жители подавали лишь через старосту. Староста имел право наказывать жителей за незначительные проступки, налагать денежный штраф до 1 тыс. руб., сажать под арест и отправлять на принудительные работы на срок до 14 дней741. Нередко должность сельского старосты, считавшуюся выборной, занимали случайные люди. В других местах оккупанты назначили старостами первых попавшихся на глаза колхозников, нередко помогавших жителям и партизанам. Так, староста аула Верхняя Маара в Карачаевском районе А. Эбзеев прятал у себя дома разведчика М. Хутова и сотрудника органов госбезопасности Л. Узденова742.

В крупных селениях Кабардино-Балкарии главы местной администрации назывались бургомистрами, а районные руководители – шефами743. В городах бургомистры назначали в каждом квартале специальных уполномоченных – квартальных, а в каждом доме – ответственных (комендантов), возложив на них обязанности соблюдения порядка и правил общежития, санитарных и противопожарных инструкций. Их деятельность контролировал начальник полиции744.

Важное место в структуре аппарата власти занимали органы управления сельским хозяйством. Ключевая роль в данной сфере отводилась немецким учреждениям – сельскохозяйственным комендатурам. Сельскохозяйственный комендант (офицер вермахта) назначал главного агронома как непосредственного руководителя сельского хозяйства района и руководителей МТС. На районного руководителя сельским хозяйством возлагалась ответственность за работу колхозов и МТС, сельскохозяйственных предприятий и учреждений по заготовке и сбыту сельхозпродукции. Его штат включал агронома, зоотехника, ветеринара, землеустроителя и статистика745.

Агрономы совхозов и колхозов отвечали за уборку, обмолот и сдачу хлебов, сохранность скота и семенного фонда, подготовку складских помещений, инвентаря, сельскохозяйственной техники, а при ее отсутствии – организацию ручного труда. Они несли ответственность перед бургомистром или старостой за бесперебойную работу и беспрекословное исполнение всех предписаний германских сельскохозяйственных руководителей. Им также вменялось в обязанность следить за сбором оружия и боеприпасов, препятствовать саботажу, «всякой политической деятельности и выборам каких бы то ни было Советов», вести борьбу с партизанами, докладывать обо всех лицах без определенных занятий.

Одной из самых главных задач в организации управления на захваченной территории оккупанты считали создание полиции. На каждые 100 жителей по штату полагался 1 полицейский. В сельской местности полицейские управления входили в состав управ. В городах полиция выполняла распоряжения бургомистров, но подчинялась непосредственно военным комендантам. Полицейское управление состояло из отделов: политического, выявлявшего лиц, враждебно относившихся к оккупационному режиму, криминального, боровшегося с уголовной преступностью, наружной службы и службы порядка, патрулировавших улицы и охранявших объекты, паспортного, пожарной охраны, а также располагало следственной тюрьмой и тюрьмой для осужденных. Все полицейские чины подчинялись ортскомендатуре, а политическим отделом руководила служба безопасности.

Полицейские не имели специальной формы, их отличительным знаком являлась белая нарукавная повязка. Им также выдавались специальные удостоверения, подписанные бургомистром и заверенные комендантом. Обычно полицейские имели только холодное рубящее или колющее оружие, огнестрельное получали только в случаях, когда их привлекали к участию в боевых действиях против партизан, охране объектов и т. п.746

В «Служебных наставлениях для жандармерии и вспомогательной полиции» целью создания данных формирований называлось сохранение спокойствия, порядка и безопасности гражданского населения. Полицейским полагалось «честно и ревностно» исполнять свои обязанности, быть безукоризненными во всех отношениях, своей внутренней установкой, поведением и внешней выправкой подавать пример гражданскому населению. При исполнении служебных обязанностей следовало «вести себя корректно, быть вежливым», не курить и не употреблять спиртные напитки747. Полицейские были обязаны задерживать и производить личный обыск «красноармейцев, шпионов, агентов и бандитов», а затем направлять их в ближайшую немецкую воинскую часть. На полицию также возлагались задачи контролировать цены на рынках, конфисковать награбленное имущество и передавать его местной комендатуре. Обыски на дому полицейские имели право производить только на основании письменного приказа немецкой воинской части или комендатуры, которым обязывались сдавать все изъятые вещи и документы. Самостоятельно полицейские не могли налагать взыскания, это право принадлежало местной комендатуре и бургомистру.

Документы юридически закрепляли неравенство во взаимоотношениях полиции и немецких войск. «Почетнейшей обязанностью» полицейских провозглашалось сотрудничество с частями вермахта. Полицию обязывали подражать последним, выполнять все немецкие приказы и распоряжения. Немецкие военнослужащие руководили военной подготовкой полицейских формирований. При исполнении служебных обязанностей и в свободное от службы время полицейские должны были отдавать честь немецким офицерам. В случае нарушения порядка со стороны представителей вермахта полицейский мог лишь обратить внимание военнослужащего на незаконность его поступка, призвать себе на помощь немецких офицеров или солдат и доложить об инциденте в местную комендатуру или ближайшую немецкую воинскую часть. Меры принуждения, насилие и применение оружия по отношению к немецким солдатам и офицерам строго воспрещались748.

Первые приказы городских и районных бургомистров требовали от жителей сдать оружие, радиоприемники и «прочее военное имущество», разграбленное в период отступления советских войск, угрожая расстрелом. От руководителей предприятий и учреждений требовалось произвести инвентаризацию, составить списки рабочих и приступить к работе. В городах вводился комендантский час, ограничивалось хождение без специальных пропусков. Виновные в нарушении установленного порядка подвергались наказаниям, вплоть до смертной казни. Местная администрация призывала жителей и руководителей предприятий и учреждений очистить дома и улицы от мусора, убрать трупы, произвести дезинфекцию, наладить работу общественных бань, покрасить и побелить здания. Трудоспособное население через биржи труда направлялось на работы, прежде всего в интересах немецкой армии: строительство оборонительных сооружений, расчистку завалов, ремонт дорог.

Одним из первых мероприятий местной администрации стала регистрация населения, проводившаяся по трем спискам. Первый включал постоянных жителей данной местности, второй – всех прибывших. Мужчины и женщины старше 16 лет, внесенные в оба списка, получали временные удостоверения, подписанные бургомистром или старостой, или специальную отметку в паспорт. В особый список заносились евреи, красноармейцы, иностранцы, партизаны, коммунисты, комсомольцы, пионеры, активисты, сотрудники органов НКВД, управления и суда – словом, все «политически неблагонадежные», вместе с членами своих семей, а также уголовные преступники, их жены и дети. По первому требованию немецкого коменданта или гестапо старосты и бургомистры должны были представить списки населения749.

Отсутствие общественного контроля над деятельностью органов местной власти, низкая степень их ответственности, господство силы над правом и законом порождали массовые случаи злоупотребления ее представителей своим служебным положением. Представителям германского командования приходилось неоднократно пресекать неправомочные действия местной администрации. В ряде случаев немецкие военнослужащие даже защищали местное население от произвола старост и полицейских750.

Следует отметить, что немецкое командование в целом весьма скептически относилось к местной администрации. Любые проявления самостоятельности с ее стороны прямо пресекались, часто в унизительной форме. Действия местных властей обычно дублировали решения немецких органов. Основаниями для многих постановлений гражданской администрации являлись приказы немецких комендантов. Солдаты и офицеры вермахта прямо демонстрировали пренебрежительное отношение не только к старостам и полицейским, но и к членам управ и бургомистрам. Военное командование не раз обещало подвергнуть наказанию немецких военнослужащих, виновных в проявлении «несправедливых действий» против служащих полиции и вспомогательных вооруженных формирований751. Но в реальности дело редко шло дальше угроз.

С другой стороны, бургомистры не всегда спешили выполнять распоряжения вышестоящих властей, особенно по сбору с жителей продовольствия и денежных средств на нужды оккупантов, несмотря на строгие предупреждения о возможных для себя негативных последствиях. 10 декабря 1942 г. шеф Нальчикского районного управления в своем приказе отмечал: «Бургомистры несут ответственность за точное и своевременное исполнение приказов и распоряжений ортскомендатуры и райуправления без повторных напоминаний, и строжайше отвечают за произведенные действия помимо указаний ортскомендатуры и райуправления». Но уже на следующий день районный начальник указывал всем бургомистрам селений, что они не выполнили задания по сбору денег среди населения. 15 декабря районный шеф вынужден был снова указать на недоработки бургомистру селения Баксаненок, который дважды сорвал сроки поставок продовольствия для германской армии752.

Важнейшими методами управления в оккупированных областях стали пропаганда и террор. Для этого германское руководство создало широко разветвленный аппарат. При Генеральном штабе вооруженных сил Германии действовало специальное управление пропаганды под руководством генерал-майора фон Веделя, в который входили отделы, непосредственно отвечавшие за пропагандистскую работу в отдельных регионах СССР (отдел «К» – за Кавказ)753. Среди сотрудников военных пропагандистских органов оказалось немало бывших выходцев из России, затем к этой работе стали привлекаться советские военнопленные.

В министерстве по делам оккупированных восточных территорий, комиссариатах, полевых комендатурах и управах также существовали специальные отделы или чиновники, ответственные за проведение пропагандистских мероприятий. Пропагандистские материалы рассылались всем бургомистрам, старостам, управляющим, которых обязывали зачитывать жителям немецкие газеты и листовки, доводить до их сведения приказы и распоряжения немецкого командования. В одной из инструкций немецкого командования говорилось: «Все действующие в оккупированных областях немецкие учреждения обязаны заниматься вопросами пропаганды: офицеры, служащие, работники хозяйственных организаций, которые… продолжительное время служат в одном учреждении и вошли в доверие населения»754.

На оккупированной территории Северного Кавказа, как и в других захваченных областях СССР, использовались различные средства пропаганды, включая радио и кино. Широко использовалась и устная пропаганда – выступления агитаторов, систематическое распространение различных слухов, проведение митингов и собраний. Но наиболее значительную роль играла печатная пропаганда, особенно газеты и листовки. Так, в Майкопе в период оккупации издавалась газета с дореволюционным названием «Майкопская жизнь». Сначала редакцию возглавлял непосредственно бургомистр Н.В. Палибин, затем П.Л. Кобисский. Первый номер вышел 30 августа 1942 г., последний, 37-й, – 14 января 1943 г. В Карачае в качестве органа управления г. Микоян-Шахара и Карачаевского национального комитета выходила газета «Свободный Карачай», в Черкесске – газета «Новая жизнь».

В оккупационной прессе публиковались приказы и объявления германского командования и оккупационных властей, сообщения ОКБ о ходе боевых действий на фронте, перепечатывались статьи из немецких, эмигрантских и других оккупационных изданий. Печатались и собственные материалы. Обращает на себя внимание, что под своими фамилиями обычно публиковали статьи ответственные работники администрации, и так известные вследствие своей деятельности, а большинство авторов скрывалось за инициалами или псевдонимами. Как правило, оккупационные газеты выходили под общим девизом: «Трудящиеся всех стран, объединяйтесь в борьбе против большевизма!».

Для захваченной советской территории издавались специальные книги и брошюры, пропагандировавшие национал-социалистическое мировоззрение («Гитлер – освободитель», «Труд в Германии», «Адольф Гитлер и дети», «Я живу в немецкой семье и очень счастлив» и др.), русско-немецкие словари, календари. Значительное место среди печатной продукции занимала антисемитская литература («Еврейский вопрос», «Протоколы сионских мудрецов»). Антисемитизм выступал важным средством мобилизации масс сначала против внутреннего, а затем и против внешнего врага (российских «жидо-большевиков» и «англо-американских плутократов»), поэтому он пропагандировался и после уничтожения значительной части еврейского населения. В статьях и брошюрах, издававшихся на советской оккупированной территории и привозимых в Россию из Германии, утверждалось, что антисемитизм «живет в каждой арийской семье» и представляет собой «глубоко народное явление». Евреи обвинялись в стремлении к власти, подчеркивалась связь марксизма с еврейством, «разоблачались» происки сионизма. Нередко в подобной литературе встречались ссылки и на российские традиции («Достоевский как идеолог антисемитизма»).

Анализ содержания пропагандистских материалов позволяет выделить три основных направления в развитии пропаганды на оккупированной территории Северного Кавказа.

1. Критика сталинского режима. Средства пропаганды утверждали, что господство большевиков совершенно разорило страну. Когда большевики, «обманув трудовой русский народ, захватили власть», вместо мира народы получили гражданскую войну, вместо свободы – «тяжкое ярмо порабощения», вместо хлеба – постоянный голод и нищету: «Мы были рабы. Мы были нищие». В оккупационной прессе постоянно подчеркивалось, что большевики развязали настоящую войну против своего народа: «Над нами был всегда занесен кровавый топор НКВД». Особое внимание уделялось коллективизации и раскулачиванию, когда на Северном Кавказе «не ручьями, а реками потекла кровь», террор дошел до предела, «тысячи опухших от голода людей расстреливали, сажали в тюрьмы, выселяли». Эти события заслужили характеристику «самой постыдной, самой темной страницы в цепи большевистских преступлений». Впрочем, рассказы о жестокости большевиков касались не только недавнего прошлого. В газетах описывался ущерб, нанесенный народному хозяйству региона при отступлении Красной армии, публиковались от лица очевидцев сообщения о расстрелах заключенных, проводившихся при оставлении Черкесска и других городов Северного Кавказа органами НКВД755.

Следуя установкам нацистской пропаганды, оккупанты подчеркивали «еврейский характер» большевистской власти, утверждали, что «в интересах интернационального капитала и евреев» Сталин и его приспешники ввергли страну в бесцельную и ненужную войну. Русский народ «не впервые платится своей кровью за англо-американские интересы». Но, по утверждениям оккупационной прессы, несмотря на диктатуру и систему устрашений бойцов Красной армии расстрелами, «жестокими судами и чудовищной слежкой», Сталин уже проиграл войну из-за собственных просчетов и ошибок: «Бойцы, не желая драться за чуждые им интересы, бросают оружие и толпами сдаются в плен. Сталинская клика организовать дальнейшую оборону страны не способна», она стремится «лишь удержаться у власти», бросая в бой «совсем необученные, наспех собранные части без всякого плана»756.

2. Апология действий руководителей Германии, обеспечивших условия для «свободного развития немецкого народа». Пресса утверждала, что в Германии также «было тяжело трудовому народу, пока великий вождь Адольф Гитлер не выгнал из своей страны всех капиталистических эксплуататоров и не ввел национал-социализм». Таким образом, в нацистской пропаганде на оккупированной территории вновь прозвучали антикапиталистические идеи, характерные для времени зарождения фашизма.

Опубликованные письма и рассказы «восточных рабочих» и советских военнопленных уверяли в том, что Германия являлась «замечательной страной, с очень хорошими людьми, которые живут зажиточно» (носят кожаную обувь, ездят по прекрасным дорогам, имеют в каждом доме мебель, холодильники и т. п.). В газетах и документальных кинохрониках рассказывалось об успехах в развитии немецкой науки и культуры, а также о помощи, которую Германия и немцы всегда оказывали России. В частности, отмечалось, что именно немцы являлись первыми учеными Российской академии наук757.

Немало внимания в пропагандистских материалах уделялось описанию успехов вермахта в войне. При этом средства пропаганды неоднократно прибегали к прямой дезинформации и лжи, сообщая, например, о взятии Москвы, Ленинграда, Сталинграда войсками вермахта, «вопреки исступленным приказам Сталина». Приводились рассказы о поражениях войск союзников СССР на других фронтах, национально-освободительном движении в английских колониях, общем истощении сил антигитлеровской коалиции. В то же время осуждалась «лживая сталинская пропаганда, неоднократно повторявшая знакомую всем басню о том, что Германия хочет поработить русский народ». Сплошной «наглой ложью» объявлялись рассказы советских пропагандистов о Германии, тяжелом положении советских военнопленных758.

3. Призыв к сотрудничеству и агитация в поддержку мероприятий «нового порядка». «Теперь наша Адыгейская область освобождена от клещей красного дракона, она свободно вздохнула и принимается за устройство новой счастливой жизни», – утверждала «Майкопская жизнь». Оккупанты призывали жителей приступить к уборке урожая, работе на предприятиях и учреждениях: «Немецкий солдат дает свою кровь и жизнь для нашего освобождения. Помоги ты ему своим трудом!»

Широко пропагандировалось создание «добровольческих» формирований, разъяснялись их цели, приводились рассказы о вступивших в них людях. В газетах было опубликовано заявление сдавшегося в плен генерал-лейтенанта А.А. Власова, в котором говорилось о необходимости «свергнуть кровавую диктатуру Сталина, жидов и дать народу полностью воспользоваться завоеваниями национальной революции и всеми теми правами, ради которых он шел на революцию и совершил ее». Текст заявления распространялся и в качестве отдельных листовок.

Значительное место в нацистской пропаганде отводилось «поощрению национальных стремлений» отдельных народов. В «Воззвании к гражданскому населению Кавказа» утверждалось: «Германская армия и ее союзники пришли к вам не как поработители, а как освободители всех кавказских народов от ненавистного вам большевистского ярма». В этом документе, как и во многих других обращениях к населению, провозглашалось начало новой жизни: «Мы несем вам право на собственность, уничтожение колхозного строя, свободу труда, свободное развитие национальной культуры и свободу вероисповедания»759.

Оккупационная пресса акцентировала внимание на непокорности Кавказа Москве, неоднократно обращалась к драматическим событиям Кавказской войны: движению Шамиля, колонизаторской политике царизма, переселению черкесов за рубеж. При этом утверждалось, что германская армия лишь «следует по пятам» за отступавшим врагом, не имея цели «поработить кавказские народы»760. В приказах военного командования неоднократно говорилось о необходимости относиться к жителям Кавказа как к «друзьям немецкого народа», распустить колхозы, уважать честь горской женщины, право собственности, развивать национальные ремесла и кавказские языки.

Стремясь полностью уничтожить следы «господства большевиков» на Северном Кавказе, оккупационные власти сжигали книги, уничтожали библиотеки и избы-читальни, сносили памятники, установленные в годы советской власти. Прежде всего, уничтожились памятники В.И. Ленину как главные символы советского строя. Так, был разрушен памятник В.И. Ленину в ауле Понежукай Теучежского района ААО, а на его пьедестале сооружена виселица.

Широко использовался в пропагандистских целях и религиозный фактор. Оккупанты объявили о свободе вероисповедания на Северном Кавказе, разрешили открывать церкви, закрытые большевиками. Особое внимание уделялось поддержке ислама, во многих городах и аулах Северного Кавказа появились мечети. Так, в Кисловодске уже через две недели после прихода оккупантов решением городской управы была открыта мечеть761. В ноябре 1942 г. командующий 1-й танковой армией генерал Э. фон Макензен принял ислам и посещал мечеть в Нальчике.

Стремясь внести раскол в межнациональные отношения на Кавказе, нацистские идеологи пытались доказать общность происхождения того или иного народа с немцами, в частности, обосновывали родство осетин и германцев. Впервые идею о сходстве языка и обычаев германцев и осетин высказал барон А. фон Гакстгаузен еще в середине XIX в. Позже на нее опирались требования отторжения от России областей к северу от Черного моря, высказанные группой германских империалистов на рубеже XIX–XX вв. После 1917 г. эту идею пытались использовать представители осетинской эмиграции А. Кодзаев и Г. Баев, стремившиеся доказать силу и могущество осетин. В нацистской Германии Ф. Риш в комментарии к «Истории монголов» П. Карпини назвал осетин потомками готов, а В. Шульц в одном из журналов только осетин из всех кавказцев именовал арийским народом762.

Специальные листовки выпускались на кавказских языках и предназначались как для местных жителей, так и для солдат национальных формирований РККА. В то же время оккупанты демонстрировали свое расположение к казачеству, подчеркивали его превосходство перед горцами, обещали восстановить сословные привилегии казаков и создать особое «казачье государство». Пытаясь использовать в своих целях идею возрождения казачества, оккупанты воссоздали на Северном Кавказе казачьи отделы во главе с атаманами. О возвращении к старым, дореволюционным порядкам должно было свидетельствовать появление управ и бургомистров, гимназий и полиции, введение обращения «господа». Городские и районные управы переименовывали улицы и населенные пункты, возвращая им дореволюционные названия.

Отдельными объектами пропагандистского воздействия выступали рабочие и крестьяне, молодежь и верующие, интеллигенция и руководящая элита. Так, в газете «Майкопская жизнь» задачи строительства «нового порядка» связывались с образованием нового «ведущего слоя народа», подчеркивалась специфика проблем, существовавших в развитии отдельных социальных слоев советского общества. Крестьянин должен быть освобожден от «колхозного рабства и распоряжаться плодами своего свободного труда». Рабочий – материально обеспечен и поставлен «в культурные бытовые условия жизни». Интеллигенция должна служить не партии, а народу, иметь свободу научной мысли, возможности для знакомства с иностранными научными достижениями763. Специальные пропагандистские материалы адресовались женщинам и девушкам захваченных районов (брошюры «Женщина в Германии», листовки «Как живут женщины в Германии» и др.). Пытаясь привлечь представителей различных слоев населения, оккупанты создавали в городах литературные и агрономические кружки, сельскохозяйственные и промышленные общества, открывали кафе, варьете, бильярдные, клубы, театры, а также курсы по изучению немецкого языка, призванные охватить в первую очередь этнических немцев764.

Наряду с пропагандой на оккупированных территориях Северного Кавказа широко использовался террор. Массовое уничтожение отдельных категорий советского населения предусматривалось нацистской доктриной. В первую очередь это были евреи, политработники, коммунисты, партизаны и все остальные лица, считавшиеся «врагами рейха». Специальное распоряжение Гитлера «О военной подсудности в районе «Барбаросса» и об особых полномочиях войск» от 13 мая 1941 г. требовало беспощадного отношения к гражданскому населению, уничтожения всех, оказывавших сопротивление, их родных и близких. Любому немецкому офицеру на Востоке предоставлялось право осуществлять репрессивные меры, вплоть до расстрела подозреваемых лиц, без всякого судебного разбирательства. С военнослужащих вермахта снималась ответственность за совершение преступлений против местного населения765.

Для массового истребления советских граждан германское руководство создало специальные органы: четыре эйнзатцгруппы «А», «В», «С» и «Д», в состав которых входили более мелкие подразделения: эйнзатцкоманды, зондеркоманды, тайлькоманды. Одно из таких подразделений – зондеркоманда СС-10А под руководством оберштурмбаннфюрера СС К. Кристмана, находившаяся в оперативном подчинении эйнзатцгруппы «Д», прибыла на Северный Кавказ из Ростова-на-Дону и расположилась в Краснодаре, а ее филиалы – в Майкопе, Нальчике и других городах. Действуя совместно с немецкими военными частями, зондеркоманда СС-10А занималась розыском и уничтожением евреев, лиц, заподозренных в связях с партизанами, партийных и советских руководителей, попавших в плен командиров и политработников РККА, осуществляла репрессии против остальных жителей.

Убийства и истязания советских граждан в Нальчике осуществляла специальная команда СД-10 во главе с майором Шифманом при участии отряда жандармерии обер-лейтенанта Шепса766. В Майкопе карательные функции выполняла специальная команда СД-11 во главе с офицером Кубяком, его заместителем, начальником экономического отдела Магером, начальником отдела следствия и политической разведки Кланном, комендантом СД-11 Витенбергом, старшим переводчиком и следователем Боска767.

К осуществлению репрессий активно привлекались представители местной администрации и полиции. Карательный отряд из 20 бывших советских граждан под руководством Ф. Махно и И. Соломенникова уничтожил в Черкесске 23 сентября 1942 г. более 500 чел., в основном женщин, стариков и детей. По приговорам чрезвычайной комиссии при Карачаевском национальном комитете (в нее входили председатель комитета К. Байрамуков, секретарь А. Хубиев, начальники областной и криминальной полиции М. Лайпанов и А. Абайханов, X. Алиев) в декабре 1942 г. было расстреляно более 100 советских граждан768.

Крайней жестокостью отличалось отношение немецкого командования к советским военнопленным. Систематическому уничтожению подвергались неизлечимые больные, инвалиды. В детских домах курортов Теберды, Нижней Теберды и Нижнего Архыза были уничтожены дети, эвакуированные сюда из Ленинграда, Крыма, Ростова-на-Дону. 500 детей, больных костным туберкулезом, умерли от голода, 147 детей замучили и расстреляли, 54 отравили газом в «душегубке»769.

Помимо «организованного» террора как политики истребления жителей оккупированной территории, основанной на специальных приказах германского руководства и осуществлявшейся карательными органами, широкое распространение получили «неорганизованные» репрессии – насилие отдельных немецких военнослужащих и полицейских против населения. В результате пытки, издевательства, изнасилования, грабежи стали систематическим явлением на оккупированной территории. Являясь в определенной степени результатом морального разложения войск вермахта, они следовали из официальной нацистской политики и идеологии. Любой немецкий солдат мог практически беспрепятственно и безнаказанно убивать, насиловать, грабить в оккупированных районах. Например, в селении Сурх-Дигора Ирафского района Северной Осетии оккупанты убили 12 чел. только за то, что они протестовали против разграбления их имущества770.

Репрессии усиливали ненависть к оккупантам, но все формы недовольства жестко подавлялись. Когда школьнице из Алагира комсомолке Ч. Басиевой в ноябре 1942 г. предложили сотрудничать в местной газете, она ответила: «Я дочь советского народа, и на немцев, на своих заклятых врагов, работать не буду. Моя ненависть к врагам моей Родины сильнее всякой смерти. Я ненавижу вас!» В начале декабря ее с братом и матерью казнили771. Репрессии обостряли и действия партизан: не в силах справиться с ними, оккупанты нередко совершали расправы над мирными жителями. Так, по подозрению в сочувствии к партизанам были расстреляны У. Джатдоев, М. Хубиев, Я. Чомаев в ауле Джага772. В Микоян-Шахаре обер-лейтенант О. Вебер приказал расстрелять около 300 чел. по подозрению в связях с партизанами773.

Всего за период оккупации в Майкопе оккупанты уничтожили 3 тыс. чел., в Кошехабльском районе – 400 чел., в Адыгейской автономной области в целом – свыше 4 тыс. чел.774 В Карачаевской автономной области, по предварительным подсчетам, произведенным к 9 июня 1943 г., было уничтожено 4,5 тыс. чел.775 Согласно уточненным данным, приведенным в телеграмме Ставропольского крайкома ВКП(б) и крайисполкома Карачаевскому обкому партии 26 июня 1943 г., оккупанты замучили и убили 6 тыс. «карачаевцев, абазинов, русских, осетин – лучших и преданных Советской Родине людей»776. В Черкесской автономной области захватчики расстреляли более 3 тыс. чел.777 В Кабардино-Балкарии было убито, замучено, казнено более 2 тыс. мирных граждан778. В Северной Осетии в концлагере на берегу реки Дур-Дур в Дигорском районе оккупанты уничтожили 2 тыс. чел. Кроме того, было расстреляно 128 мирных жителей, 1323 чел. погибло от воздушных налетов и артиллерийских обстрелов, 781 чел. ранен779.

Таким образом, оккупанты использовали в захваченных районах Северного Кавказа широкий круг средств и методов управления. Важнейшее место среди них занимала пропаганда. На пропаганду возлагались задачи обеспечить лояльность населения, создать социальную опору режиму. Осуществлению пропаганды предшествовала серьезная и длительная подготовка. Она включала создание специальных пропагандистских органов, разработку программ пропагандистских мероприятий. К пропагандистской работе среди населения захваченных областей привлекались практически все кадры оккупационной администрации.

На оккупированной территории Северного Кавказа использовались различные пропагандистские средства, но решающее значение имели печатные, особенно пресса, выполнявшая, наряду с приказами и объявлениями, роль главного источника официальной информации.

Анализ оккупационной прессы показал, что в основе пропаганды лежала критика советского режима, особое внимание уделялось трагическим событиям советской истории. Политике советской власти противопоставлялись действия германских руководителей. Население призывалось к сотрудничеству с оккупантами для успешного развития региона.

Изучение источников свидетельствует о том, что пропаганда оккупантов на Северном Кавказе имела дифференцированный характер, была активна, решительна, даже агрессивна, многие выдвигаемые лозунги – понятны и доступны населению. Стремясь обеспечить поддержку различных социальных слоев, оккупационные власти использовали различные средства и приемы: поощряли развитие национальных и религиозных чувств, возрождали старые порядки и уничтожали советскую символику, обещали ликвидировать колхозы и создать условия для свободного развития региона.

В то же время развитие нацистской пропаганды на Северном Кавказе столкнулось с рядом трудностей. Сообщения о взятии Москвы и Сталинграда опровергались листовками партизан и подпольщиков. Пропагандистские органы испытывали недостаток в оборудовании, кадрах, хорошо владевших языками народов Северного Кавказа. Но главной причиной невысокой результативности нацистской пропаганды оказался сам характер германской политики в захваченных областях. В донесении начальника полиции и СД о положении дел на Северном Кавказе осенью 1942 г. указывалось, что на настроение местных жителей особенно отрицательно действовала разница между пропагандистскими лозунгами и действительностью. Кроме того, в результате действий партизан население чувствовало «угрозу своей жизни, имуществу, безопасности, теряло уверенность в отношениях с немецкими войсками». Свою роль играли и противоположные распоряжения различных служебных инстанций, а также «неумное поведение неподготовленных в национальной политике немецких персон», которое омрачало или разрушало «созданные отношения доверия»780.

Широкий размах на Северном Кавказе, как и в других советских областях, получил террор. Эскалация насилия на оккупированной территории Северного Кавказа не являлась случайным явлением. Репрессии порождались целями и характером войны, произвол был заложен в самой системе управления захваченной территорией. Расширению масштабов репрессий способствовали факторы идеологического порядка, а также действия партизан. В итоге различные средства и методы управления, призванные дополнять друг друга, пришли в очевидное противоречие.

3

Социально-экономическая политика оккупантов и ее итоги

Надеясь на «блицкриг», руководство Германии первоначально не рассчитывало использовать экономику оккупированных советских территорий во время войны. Предполагалось лишь захватить готовую продукцию и сырье, взять на учет предприятия, обеспечив их охрану до прекращения боевых действий. Срыв планов «молниеносной войны» поставил перед немецким командованием целый ряд новых вопросов, связанных с необходимостью ремонта техники, снабжения частей вермахта топливом, а солдат и офицеров – продовольствием и предметами первой необходимости. Дополнительных ресурсов требовало развитие экономики Германии, испытывавшей с самого начала войны серьезные трудности в снабжении топливом и некоторыми видами сырья. Рассматривая оккупированные территории в качестве главного источника любых видов ресурсов, германское руководство было вынуждено внести соответствующие коррективы в свои экономические программы. Через месяц после начала войны, 28 июля 1941 г., Геринг утверждал, что «не нужно чинить никаких препятствий солдатам, если они по собственной инициативе снабжают себя». Но уже в сентябре 1941 г. он осудил «дополнительные реквизиции» в тыловых районах, призвав воспитывать войска «в духе бережливости и порядка»781.

Немало споров вызывали перспективы хозяйственного развития оккупированных советских областей. В самой Германии производство и потребление как промышленной, так и сельскохозяйственной продукции контролировалось государством при сохранении частнособственнических отношений. Однако многие руководители страны и крупные предприниматели говорили о необходимости преобразовать советскую государственную экономику в частную. На этом, в частности, настаивала хозяйственная группа «Металлургическая промышленность». «Большевистские хозяйственные формы противоречат национал-социалистическим принципам, гласящим, что высшее достижение народного хозяйства создается только при широкой личной ответственности хозяйничающих людей и на почве частной собственности», – говорилось в «Коричневой папке»782. Геринг заявил, что он в принципе отвергает «все, относившееся к большевистской системе», в том числе и колхозы. Однако время для соответствующих преобразований еще не пришло783.

Декларируя принципы свободы рыночных отношений и частной инициативы, германские руководители осознавали, что немедленное восстановление частной земельной собственности в оккупированных советских областях грозило срывом планов продовольственного снабжения за их счет. Поэтому еще в «Зеленой папке» обосновывалась необходимость сохранения большей части крупных сельскохозяйственных предприятий на советской территории ввиду «отсутствия инструментов и машин для восстановления мелких крестьянских хозяйств»784.

Осуществлявшаяся на оккупированных советских территориях аграрная политика претерпела серьезную эволюцию. На первом этапе колхозы и совхозы сохранялись на захваченной территории под контролем немецких властей. Но урожай 1941 г. не мог удовлетворить оккупантов. Поэтому в феврале 1942 г. Розенберг утвердил «Закон о новом аграрном порядке» для оккупированных областей, согласно которому колхозы преобразовывались в «общинные хозяйства» как переходную форму от коллективного землепользования к единоличному.

В «общинных хозяйствах» предполагалась совместная обработка земли всеми трудоспособными членами. Частной собственностью крестьян объявлялись приусадебные участки, которые следовало использовать для разведения овощей, фруктов, корнеплодов и особенно для развития животноводства. При наделении приусадебными участками преимущества получали «старожилы селения», показавшие себя хорошими работниками и располагавшие рабочей силой для обработки земли, а также раскулаченные. Руководитель «общинного хозяйства» нес ответственность за выполнение поставок перед оккупационными властями.

Имущество совхозов и МТС переходило в собственность Германии. Совхозы преобразовывались в государственные (земские) хозяйства или имения, а МТС – в сельскохозяйственные базы. Технически оснащенным хозяйствам, выполнявшим обязательства по поставкам, оккупационные власти обещали переход к единоличному землепользованию. При этом земля делилась на полосы в каждом поле севооборота с последующим образованием земледельческого товарищества. Тягловый скот и сельскохозяйственные орудия подлежали разделу, машины и трактора оставались в собственности МТС или товарищества. Пахота и посев производились совместно, затем межи восстанавливались, и крестьяне обрабатывали наделы самостоятельно. К наделению землей не допускались «политически неблагонадежные», не выполнявшие поставки и неспособные к ведению единоличного хозяйства крестьяне. Самовольный раздел земли воспрещался. «Способным и трудолюбивым крестьянам, доказавшим свою хозяйственность», разрешалось предоставление земли в единоличное пользование с образованием хуторов или отрубов785.

При отсутствии реальных технических возможностей для расширения сельскохозяйственного производства оккупанты сохранили коллективную обработку земли в качестве основной формы ведения хозяйства. «Новый аграрный закон» Розенберга, декларировавший иные принципы хозяйствования, имел прежде всего политическое значение и не привел к серьезным изменениям в сложившейся хозяйственной структуре. В условиях разрушенного хозяйства немногие колхозы и колхозники могли претендовать на переход к единоличному землепользованию.

В соответствии с принятыми директивами продовольственное снабжение войск вермахта на оккупированной территории Северного Кавказа контролировали немецкие учреждения. Сельскохозяйственные комендатуры и районные сельхозуправления жестко регламентировали порядок и график проведения всех сельскохозяйственных работ. Они определяли каждому хозяйству сроки уборочных и посевных работ, общий план посева и нормы высева на гектар, порядок распределения зерновых фондов и проведения мероприятий по борьбе с грызунами и другими полевыми вредителями, организацию ремонта помещений и заготовки кормов на зиму. Старосты и агрономы должны были отчитываться по многим показателям.

Первые распоряжения оккупационных властей в области сельского хозяйства требовали продолжения работы колхозов и МТС региона. После восстановления тракторов и машин все ремонтные мастерские предполагалось перевести на хозрасчет, с оплатой ремонта и эксплуатации машинно-тракторного парка, включая стоимость горючего, самими колхозами. Уполномоченные районов и МТС обязывались в пятидневный срок представлять в краевое сельскохозяйственное управление заявки на требовавшееся количество горючего для выполнения работ. В колхозах сохранялась существовавшая система организации полеводческих и животноводческих бригад и прежняя система оплаты труда. Оккупанты призывали обратить все внимание на немедленное окончание уборки хлебов, организацию подготовки и проведения осеннего сева786.

Средние нормы обязательных ежегодных продовольственных поставок населения оккупированных областей СССР составляли: 3–4 ц зерновых культур с 1 га, 350 л молока с коровы, 100 кг свинины и 6 кг кур с двора, 35 яиц с курицы, 1,5 кг шерсти с овцы787. Чтобы обеспечить потребности германской армии в яйце и птице, военно-хозяйственная инспекция Кавказа обязала сдавать колхозы и совхозы региона яйца и отбракованную зоотехниками и ветеринарами птицу, а колхозников, частных владельцев и работников совхозов – по 10 яиц от каждой курицы и всю птицу, за исключением оставленной для разведения788. В отдельных районах вводились обязательные поставки винограда, бахчевых культур и других продуктов. На сельскохозяйственную продукцию устанавливались «твердые» закупочные цены, намного ниже не только рыночных, но и установленных розничных цен. От обязательных поставок освобождались инвалиды, пожилые мужчины и женщины при отсутствии других трудоспособных членов семьи, многодетные семьи, сельские специалисты. Но вводились обязательные поставки для жен красноармейцев.

Однако сельское хозяйство оккупированных районов значительно пострадало в результате боевых действий и эвакуации. Существенно сократилось и поголовье скота. Оставшийся на оккупированной территории скот, особенно тягловый, находился в крайне истощенном состоянии. В результате выполнение сельскохозяйственных поставок в период оккупации столкнулось с серьезными трудностями объективного порядка.

20 декабря 1942 г. на оккупированную территорию Северного Кавказа распространилось действие «аграрного закона» Розенберга. Это мероприятие широко пропагандировалось. Так, в Майкопе в помещении кинотеатра «Пантеон» состоялся праздник, посвященный «ликвидации колхозов», на котором присутствовали представители немецкого командования, сотрудники городской и районной управ, агрономы и крестьяне. С приветственной речью выступил ортскомендант города майор Лангерфельд, объяснивший, что теперь крестьян ожидает приобщение к европейской культуре. Сельскохозяйственный комендант района и областной инспектор сельского хозяйства обер-лейтенант Бук довел до сведения присутствовавших основные положения реформы, вручил дипломы агрономам, управляющим государственными хозяйствами и крестьянам «за самоотверженную работу». Награжденные получили коров и земельные наделы. Встречу завершило выступление хора кубанских казаков. Городская газета охарактеризовала 20 декабря как «день торжества и ликования»789. Однако к серьезным изменениям в хозяйственной жизни региона преобразование колхозов в «общинные», а совхозов в государственные хозяйства не привело, да и не могло привести, так как через десять дней началось наступление советских войск на Кавказе.

Переход к затяжной войне заставил германское руководство отказаться и от прежних планов ликвидации советской промышленности. Специальная директива Розенберга «Обязательное постановление о восстановлении промышленного хозяйства во вновь занятых восточных областях» от 23 января 1942 г. предусматривала восстановление и интенсивное использование предприятий тяжелой промышленности. Здесь же указывалось на необходимость продовольственного снабжения населения, работавшего «на немецкие военно-хозяйственные интересы»790.

Одной из важнейших отраслей в экономике региона являлась нефтяная промышленность. Специальное постановление главнокомандующего германскими войсками на Кавказе 15 ноября 1942 г. требовало взять на учет все запасы нефти и нефтепродуктов (бензина, керосина, машинных масел, мазута, парафина, битума и др.). Их владельцам следовало до 1 января 1943 г. подать письменные заявления о своих запасах в немецкие военно-хозяйственные органы или комендатуры. В ином случае они подлежали конфискации. Выдача горючего и нефтепродуктов разрешалась только с ведома военно-хозяйственных органов, а бензина – по распоряжению полевых комендатур791. Прибывшая вслед за немецкими войсками хозяйственная команда верховного военного управления «Викдо» занималась преимущественно захватом сырья и промышленных товаров на складах, предприятиях и других объектах792.

Активное участие в эксплуатации природных ресурсов оккупированных областей приняли германские концерны. Приказ Геринга от 27 июля 1941 г. все управление сельскохозяйственным производством, металлургической, нефтяной, угледобывающей, текстильной и другими отраслями промышленности передал «специально организованным монопольным обществам»793. Вопросами эксплуатации советских нефтяных месторождений занималась учрежденная 27 марта 1941 г. акционерная кампания «Континентальное нефтяное общество», подчинившая себе нефтяные кампании Франции, Бельгии и нефтепромыслы Румынии. Учредителями «Континентального нефтяного общества» стали «Дрезденер Банк», «Рейхскредитгезельшафт» и «Берлинер Гандельсгезельшафт», а представителем наблюдательного совета – имперский министр экономики В. Функ. На общество возлагалась задача стать представителем германской нефтяной промышленности. «Континентальное нефтяное общество» получило в захваченных областях СССР монопольное право на разведку, добычу, переработку и сбыт нефти, природных газов и их производных, на сооружение и эксплуатацию всех необходимых подсобных и вспомогательных предприятий сроком на 99 лет. В его распоряжение передавались все сооружения и имущество, включая средства транспортировки нефти в оккупированных районах СССР794. Для использования нефтяных источников Кавказа была основана его дочерняя кампания «Восточное нефтяное общество» с капиталом в 100 тысяч рейхсмарок795.

Задача возобновления добычи нефти на Кавказе возлагалась на специально созданную экономическую инспекцию А, которую возглавил генерал-лейтенант Ниденфюр. Ему временно подчинялись экономические управления Ростова-на-Дону, Краснодара, Майкопа, Пятигорска и Нальчика. Вслед за немецкими войсками продвигалась отдельная техническая бригада по добыче нефти (К) в составе трех батальонов под командованием генерал-лейтенанта Хомбурга796. Однако попытки восстановить добычу майкопской нефти не привели к успеху. Главными причинами этого оказались саботаж рабочих и действия партизан. После изучения состояния нефтепромыслов в районе Майкопа немецкие специалисты пришли к выводу, что «было бы целесообразным использовать подготовленное для Кавказа оборудование в Румынии или в районе Вены, чем в Майкопе»797. Лишь ценой огромных усилий оккупантам удалось добыть на Хадыженских и Ильских промыслах около 10 тыс. т нефти, или 0,45 % от годовой добычи в 1940 г.798 Однако и эту нефть большей частью уничтожили партизаны, а ее остатки так и не были переработаны.

При министерстве по делам оккупированных восточных территорий возникло специальное «Общество обеспечения немецких капиталовложений» с задачей оказания помощи предприятиям, пострадавшим от разрушений. Уже к августу 1942 г. оно поставило на оккупированную советскую территорию промышленное оборудование на общую сумму в 45 млн рейхсмарок799. В Майкопе немецкое командование восстановило дубзавод и винокуренный завод800. Но часть восстановленных предприятий перешла на изготовление продукции, требовавшей менее высокой квалификации работников. Так, Майкопский комбинат «Лесомебель», выпускавший до войны гнутую мебель, стал изготавливать гробы и кресты для немецких солдат.

Оккупационные власти заявили о своем покровительстве частному предпринимательству. Обычно хозяйственные инициативы не встречали серьезных административных препятствий, особенно если предприниматель выражал желание выполнять заказы частей вермахта. Всем лицам и организациям, желавшим открыть «разного рода торгово-промышленные заведения, мастерские, магазины, ларьки, киоски, а также кустарям-ремесленникам разных специальностей» следовало зарегистрироваться и приобрести патент или регистрационное удостоверение в финансово-налоговом отделе управы. В ином случае их ожидало наказание в виде штрафа с последующим приобретением патента801.

Оккупанты рассчитывали, что кустарная промышленность не только обеспечит выполнение военных заказов, но и насытит местный рынок товарами широкого потребления, что позволило бы частично удовлетворить спрос на предметы повседневного обихода и стимулировать сельскохозяйственное производство. Эти надежды не оправдались. Тем не менее многие жители, особенно рабочие и служащие, не видевшие других возможностей для приобретения средств существования, стали заниматься кустарными ремеслами: пошивом одежды и обуви, выпечкой хлеба и т. п. Появились и частные магазины, в которых торговали, главным образом, шляпами, пуговицами и косметикой.

В качестве основных платежных средств на оккупированной территории Северного Кавказа использовались оккупационные марки и советские рубли: 1 оккупационная марка приравнивалась к 10 руб. С восстановлением хозяйственной деятельности между предприятиями и учреждениями вводилась безналичная форма расчетов, а деньги сдавались в городские банки или районные кассы.

Пытались оккупационные власти регулировать и ценообразование. Однако рыночные цены на продукты и предметы первой необходимости намного превосходили установленные властями цены. Отсутствие необходимых товаров в торговой сети, инфляция и реквизиции привели к широкой спекуляции, развитию натурального хозяйства и прямого обмена в условиях низких денежных заработков и катастрофического положения с продовольствием. Главными предметами обмена выступали одежда и обувь, которые горожане обменивали сельским жителям на продукты питания. Оккупанты категорически запрещали меновую торговлю, в целях «изжития спекуляции», угрожая нарушителям конфискацией имущества и штрафами, а впоследствии стали ограничивать и рыночную торговлю в целом. Однако подобные запреты не всегда оказывались действенными. Сами солдаты вермахта порой участвовали в натуральном обмене.

Интересы вермахта требовали возобновления работы транспорта, но многие пути сообщения были разрушены в результате бомбардировок и артиллерийских обстрелов. С целью их восстановления оккупационные власти пытались привлечь к работе железнодорожников, специалистов и квалифицированных рабочих. Для проведения ремонтных работ власти высылали разнарядки сельским старостам на мобилизацию лошадей, подвод, жителей с собственным пропитанием и инвентарем. Для обеспечения перевозок все машины, лошади и транспортные средства (брички, арбы, дроги, сани, тачанки) регистрировались в транспортном управлении. Владельцев подвод обязали ежедневно являться на работу. Возчики получали еженедельную зарплату и пропуск для выезда за пределы города802. Но задачи восстановления транспортной сети в немалой степени срывали партизаны, наносившие значительные удары по коммуникациям противника.

Оккупационные власти запрещали старостам и управляющим выдавать продукцию без специального разрешения. Однако немецкие военнослужащие не считались с данными запретами. Немецкое командование, официально осуждавшее мародерство солдат, на практике редко наказывало их за подобные поступки. В результате действия военнослужащих, пренебрегавших решениями хозяйственных органов и гражданской администрации, часто принимали форму открытого грабежа. Даже командиры частей вермахта не считали необходимым соблюдать «формальности» при изъятии продукции.

Довоенные планы германского руководства не относили советское население к числу «трофеев». Однако уже летом 1941 г. в военном производстве Германии не хватало 800 тыс. рабочих рук. Поэтому германские руководители приняли решение заменить немецких рабочих военнопленными и жителями оккупированных стран, в том числе советскими гражданами, получившими наименование «остарбайтеров» («восточных рабочих») или просто «остовцев». 31 октября 1941 г. Гитлер отдал приказ о широком использовании русских военнопленных на работах в Германии, распространявшийся и на гражданских лиц. В январе 1942 г. с оккупированных территорий СССР отправился первый официальный транспорт с «остовцами». В Германии была введена специальная должность генерального уполномоченного по трудовым ресурсам, на которую назначили гауляйтера Тюрингии Ф. Заукеля. Летом и осенью 1942 г. вывоз восточных рабочих в Германию достиг максимального количества, затем несколько снизился.

Первоначально ведомство Заукеля в оккупированных областях пыталось использовать методы добровольной вербовки. Однако число добровольцев оказалось слишком незначительно в сравнении с требовавшимся их количеством. Поэтому оккупанты стали применять методы принудительной мобилизации. Порой ничего не подозревавших людей захватывали во время облав, не давая возможности собрать в дорогу необходимые одежду и еду. Всего в Германию и оккупированные ею страны на работы было вывезено 1659 чел. из Северной Осетии803, 400 чел. из Черкесии804.

До начала войны германское руководство планировало сократить численность советского населения, а одним из средств достижения данной цели считало сведение к минимуму его потребностей. Тем не менее задачи пропаганды, потребности использования ресурсов оккупированных территорий, попытки создания массовой поддержки «новому порядку» вызвали необходимость проведения мероприятий в социальной сфере.

В первую очередь регулировался порядок труда в оккупированных областях. 28 июля 1941 г. министр вооружений и боеприпасов Ф. Тодт по требованию начальника штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии В. Кейтеля запретил оплачивать труд рабочих в прифронтовых районах захваченных советских областей. Он предложил использовать советских граждан на военно-строительных работах в интересах вермахта в порядке трудовой и гужевой повинности лишь за «скромное питание»805. 5 августа Розенберг издал распоряжение о введении обязательной трудовой повинности на оккупированных советских территориях806. В соответствии с принятыми директивами население оккупированной территории Северного Кавказа использовалось на строительстве дорог и оборонительных укреплений, окопов и блиндажей без всякого вознаграждения. По распоряжениям комендантов и управ работавшие граждане должны были вернуться на свои рабочие места. Остальных жителей привлекали к выполнению различных работ через биржи труда.

Снабжение жителей Северного Кавказа серьезно ухудшилось в период оккупации. В особо тяжелых условиях оказались горожане. Зарплата теряла свое значение как основной источник средств существования, да и она на ряде предприятий выдавалась лишь изредка. Сельские жители имели больше возможностей для удовлетворения своих потребностей в продовольствии, но значительную часть продуктов крестьяне сдавали в счет обязательных поставок, которым нередко сопутствовали реквизиции и прямой грабеж со стороны солдат вермахта. В привилегированном положении по сравнению с основной массой населения оккупированных районов находились представители местной администрации и полиции. Они получали стабильную зарплату, продовольственные пайки, имели другие преимущества.

В целом на Северном Кавказе продовольственная ситуация в период оккупации оказалась несколько лучше, чем, например, в центральных или северо-западных районах РСФСР, прежде всего благодаря природно-климатическим условиям региона, а также кратковременности оккупации. Однако и здесь значительная часть жителей, особенно поздней осенью и зимой, испытывала трудности в обеспечении продуктами питания. В разряд дефицитных товаров попали мыло, спички, другие предметы первой необходимости, а также одежда и обувь.

Социальная политика оккупантов имела четко выраженную направленность. При отделах социального обеспечения и благотворительности управ создавались специальные бюро помощи гражданам, репрессированным в годы советской власти. В их функции входило составление списков репрессированных, обследование состояния тех, кто претендовал на помощь, предоставление продовольствия и топлива, трудоустройство, выдача ордеров на жилье, назначение пенсий и единовременных пособий. Однако оккупанты не спешили с возвращением собственности бывшим владельцам.

Материальное положение населения ухудшала система налогов, введенная оккупационными властями. Все денежные налоги на оккупированных территориях делились на общие и местные. К первым относились налоги с оборота товаров, на заработную плату и подоходный налог. Налог с оборота, рассматривавшийся оккупантами в качестве главного источника денежных поступлений, взимался с производителей или продавцов в размере 4 % от суммы продажи или 2,5 % от валового оборота. От уплаты освобождались мастерские, удовлетворявшие заказы вермахта. Подоходный налог и налог на заработную плату взимались в размере 10 % от суммы поступлений. Минимальная сумма, не подлежавшая налогообложению, составляла 200 руб. в месяц (50 руб. в неделю или 6,66 руб. в день). От уплаты данных налогов освобождались крестьяне и «общинные хозяйства». Половина собранной суммы общих налогов поступала районному или городскому правлению, другая половина – военному командованию807. Местные органы власти вводили свои собственные налоги. Так, в Малокарачаевском районе был введен налог на собак: граждане, имевшие их, платили 50 руб., не имевшие – 100 руб.808 Неуплата налогов грозила нарушителю строгим наказанием – от денежного штрафа до расстрела.

Изменились размеры налогов с гражданских сделок. Оккупационные власти уменьшили налог на наследство, отменили налог на дарение, сократили налоги для частных домовладельцев, оставив размер земельной ренты на прежнем уровне. Участки и здания сельскохозяйственного или общественного назначения налогом не облагались. В сложившейся системе налогообложения преимущества получили сотрудничавшие с вермахтом частные предприниматели, крупные домовладельцы и землевладельцы, однако их на оккупированной территории насчитывалось немного. Снизились налоги со служителей религиозных культов, чьи доходы квалифицировались при советской власти как «нетрудовые» и облагались налогами с 40 %-й надбавкой809. В то же время для значительной части населения условия налогообложения ухудшились. Сократилось и количество бесплатных услуг населению. В наиболее тяжелом положении находились лица, ограниченные в возможности самостоятельного обеспечения в силу возраста или иных причин – дети, престарелые, инвалиды и другие категории нетрудоспособного населения, находившиеся на государственном обеспечении.

Перед своим отступлением оккупанты пытались вывезти или уничтожить имущество предприятий, учреждений и граждан. В Майкопе были уничтожены комбинат «Лесомебель», дубзавод, электростанция, ферментационный завод, железнодорожный вокзал, разрушены и сожжены другие предприятия810. Разрушения могли оказаться и большими, с этой целью действовали специальные команды «поджигателей», однако рабочие и служащие сумели спасти часть оборудования. Ущерб Адыгеи за период оккупации превысил 1 млрд руб., в Северной Осетии составил 1,5 млрд руб.811, в Кабардино-Балкарии – 1428 млн руб., в Черкесии – 489,7 млн руб.812

В целом социально-экономическая политика оккупантов на Северном Кавказе складывалась под воздействием ряда факторов, важнейшими из которых являлось обеспечение сырьем и продовольствием германской армии и промышленности, а также пропагандистские задачи. В результате оккупационные власти существенное значение придавали мероприятиям, призванным способствовать нормализации хозяйственной жизни региона: развитию частного предпринимательства, восстановлению промышленности и транспортной сети, контролю над денежным обращением и ценообразованием. В решении этих задач были заинтересованы сами оккупанты. В то же время данный курс в определенной степени отвечал и интересам населения региона.

Однако при осуществлении социально-экономической политики оккупационные власти столкнулись с серьезными трудностями объективного порядка. Эвакуация и боевые действия нанесли существенный материальный ущерб народному хозяйству. Восстановление разрушенного хозяйства требовало значительных капиталовложений и обновления материально-технических средств. Попытки нормализовать хозяйственную жизнь, наладить работу предприятий, финансовых учреждений, транспорта, стабилизировать цены не получали серьезной материальной поддержки и не могли иметь успеха.

С другой стороны, экономической стабилизации противоречили действия самих оккупантов. Действия многих военнослужащих и частей вермахта превращались в открытый грабеж. Важную роль в срыве хозяйственных планов германского руководства сыграли действия партизан и подпольщиков, саботаж населением решений оккупационных властей. В целом экономическое развитие региона в период оккупации характеризовалось сокращением промышленного и сельскохозяйственного производства. Лишенная перспектив и сопровождавшаяся репрессиями, экономическая политика порождала массовое недовольство и дестабилизировала оккупационный режим в целом.

4

Коллаборационизм на Северном Кавказе

Сотрудничество советских граждан с оккупантами имело широкий характер на захваченной территории СССР. Причины коллаборационизма носят разнообразный характер, различаются и мотивы, толкнувшие людей на путь сотрудничества с оккупантами. Среди них – и честолюбие, и стремление к обогащению, и недовольство существовавшими в стране порядками. Накануне войны в СССР насчитывалось немало людей, в той или иной мере не согласных с действиями его руководства или пострадавших от них. Революция и Гражданская война, коллективизация и раскулачивание, национальная и религиозная политика, массовые репрессии и депортации создавали достаточно причин для недовольства советским режимом, нередко принимавшего форму открытого антисоветского движения.

Ситуация на Северном Кавказе продолжала оставаться напряженной и в годы войны, сопровождавшейся ухудшением материального положения, ужесточением режима, мобилизацией на фронт. Продвижение немецких войск к Кавказу вызывало новые репрессии, аресты и депортации. В результате многие жители региона – выходцы из зажиточных слоев, воевавшие в годы Гражданской войны против большевиков, участники антисоветских движений, раскулаченные, а также члены их семей оказались в рядах коллаборационистов. Противостояние с советским режимом у части из них скрывалось до оккупации за внешним конформизмом, многие рассчитывали на изменение существовавших порядков при помощи немцев и сознательно пошли на сотрудничество с оккупантами.

В частности, из представителей именно такой социальной среды в большинстве своем был сформирован Карачаевский национальный комитет во главе со старшиной Карачая К. Байрамуковым и Черкесская управа во главе с А. Якубовским. Став на путь открытой борьбы против советской власти, они ушли вместе с немцами при их отступлении с Северного Кавказа. Член Карачаевского национального комитета М. Лайпанов позже служил заместителем начальника Бешуйской разведывательной школы в Крыму. Заместитель руководителя Черкесской управы М. Дышеков создал в Мелитополе карательный отряд, впоследствии действовавший против белорусских и итальянских партизан813.

В первые же дни немецкой оккупации в Нальчике «с целью наладить нормальную жизнь, с разрешения германского командования» было создано «правительство», представлявшее интересы «кабардино-балкарского народа». В опубликованном воззвании к кабардинцам и балкарцам оно обещало роспуск колхозов, возвращение скота владельцам, а земли – крестьянам. «Правительство» состояло из 7 чел. во главе со знатным дворянином С.Т. Шадовым, работавшим в 1920-х гг. следователем областной прокуратуры, а перед оккупацией республики – адвокатом. В него также входили дворяне Д.З. Тавкешев и Б.М. Шаков (до оккупации работал начальником планового отдела «Заготзерно»), выходцы из кулацких семей К.С. Бештоков, участник Баксанского восстания, дезертировавший из РККА, добровольно перешедший на сторону противника и окончивший разведшколу в Берлине, А.Х. Пшуков, в 1937 г. осужденный за контрреволюционную деятельность на десять лет лишения свободы814. В ходе освобождения территории Северного Кавказа все они ушли вместе с отступавшим противником.

Служба в административных учреждениях и полиции представлялась также хорошей возможностью для обогащения и реализации различных жизненных планов: удовлетворения личных и профессиональных амбиций, карьерных побуждений, сведения счетов и т. д. Она обещала покровительство и защиту оккупационных властей. Именно эти причины в значительной степени объясняют приток добровольцев на различные административные должности. Многие хозяйственные руководители и служащие советского аппарата продолжали работать на тех же должностях или выполнять близкие своим прежним служебные обязанности, преподаватели немецкого языка нередко служили переводчиками в комендатуре815.

При анализе мотивов коллаборационизма следует учитывать растерянность и страх, охватившие часть населения в результате неожиданной оккупации региона. Оказавшись в критической ситуации, многие жители, в том числе и коммунисты, увидели в коллаборационизме реальный шанс для спасения себя и своей с