Book: Живой щит



Живой щит

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЛУЖИТЬ И ЗАЩИЩАТЬ

— Жан! Жан, ты где?! Ну погоди, дрянной мальчишка, доберусь я до тебя!

Парень сжался и приник к земле, изо всех сил стараясь не обращать внимания на крапиву, которая выбрала именно этот момент, чтобы найти дорогу к голым пяткам.

— Жа-а-ан!!!

“Ага, так я тебе и отозвался”, — подумал он, не шевелясь и лишь слегка оттянув ногу от жгучих листьев. Бабка, конечно, не эльф, но слух у нее, что у собаки.

Толстая пожилая матрона, стоявшая на крыльце и внимательно оглядывавшая кусты, наконец не выдержала. В очередной раз помянув недобрым словом “этого балбеса и тунеядца”, она махнула рукой и скрылась за дверью.

“Ага, так я тебе и поверил”. — Парень оставался неподвижен.

В прошлом она не раз ловила его таким простым приемом — наверное, старческое слабоумие ее доконало, если эта карга считает, что его опять можно купить на эту детскую уловку. Ну да, точно… вон занавеска на двери колышется — подсматривает, зараза.

Конечно, можно было бы сейчас ломануться в лес напрямик, но тогда… нет, так нельзя. В конце концов, к ужину хочешь не хочешь, а все равно придется появиться в доме. Куда лучше сказать, что не слышал, мол, я вашего зова, бабушка, не слышал.

Да, а уж если заметит, то тогда и не оправдаешься, точно без жратвы оставит, с нее станется.

В обычное время Жан не стал бы удирать — конечно, мало удовольствия в том, чтобы кормить кур и свиней, таскать навоз, колоть дрова или делать еще что-нибудь в этом роде, что старая Сатти надумает ему поручить, — но он ей, в конце концов, внук, в чем-то даже наследник фермы, поэтому работу, пусть и нехотя, делал. Но только не сегодня, сегодня ей придется обходиться без него.

Наконец парень решил, что старуха больше за ним не следит.

Медленно отполз назад, шепотом ругнув крапиву, снова цапнувшую его за ногу, затем, удалившись на достаточное расстояние, встал и рванул бегом через лес.

Могучие деревья, обросшие буйным подлеском, старались превратить лес в непроходимую ни для конного, ни для пешего чащу, однако усилия матушки-природы пропали даром — парень продвигался достаточно быстро. Путь был знаком — он не раз им пользовался.

Конечно, можно было пойти и по дороге, но так — куда быстрее. Жан знал, что опаздывает — турнир должен был начаться утром, и, если ничего им не помешало, то первую пару он наверняка пропустил. Ну ладно, первые бои не самые интересные, мастера выйдут потом.

Конечно, в этих местах турнир был редкостью. Барон Освальд фон Ридерау устраивал эти праздники вовсе не так часто, как этого хотелось бы Жану. Понятно, его мнения не спрашивали. Сегодняшнее торжество было связано с помолвкой леди Алии и маркиза Рено де Танкарвилль — об этом событии вся округа говорила уже пару месяцев. Конечно, для барона это предложение маркиза было честью, да и для Алии, блистающей красотой, но отнюдь не страдающей от избытка золота в сундуках ее дяди, эта партия была более чем удачной. Но все впечатление портил сам жених — Жан видел его как-то, когда маркиз приезжал с подарками — сухощавый уродливый мужчина лет пятидесяти, прыщавое неприятное лицо, жидкие усы… правда, замок Форш был, пожалуй, самым большим и мощным в Брекланде, а богат маркиз был безмерно. Видимо, именно поэтому и барон был рад такому зятю.

Что касается Алии, то говорили, что она просто уступила воле отца. Когда он был еще жив, то, передавая девушку опеке брата, он наказал ей слушаться того во всем. Да и к тому же, прожив свои восемнадцать лет в этой глуши, она уже, по всеобщему мнению, засиделась в девках. Конечно, были соискатели, как же без них — но в основном на руку дочери барона претендовали сыновья его же вассалов, парни, может, и видные, но малообразованные и неотесанные. Леди Алия же признанно была достойна лучшей партии, чем какой-нибудь деревенский увалень, пусть и умеющий держаться в седле.

Что до Сатти и ее подруг, то для них богатый жених означал возможное послабление в налогах, тогда как от местных таких благостей ждать, понятно, не приходилось. Поэтому все кумушки окрестных деревень вовсю обсуждали невиданное везение юной леди — как же, отхватить такого мужа, пусть и урода, зато умного и богатого.

А маркиз действительно был умен или по крайней мере умел таковым казаться. Слыл поклонником и покровителем искусств — ходили слухи, что в замок Форш со всей округи стекаются мудрецы и маги, что именно там можно найти лучших поэтов и художников.

Видимо, эти слухи несколько примирили леди Алию с ее судьбой — в ее положении сложно думать о браке по любви, такое бывает только в песнях трубадуров да в девичьих грезах. К тому же сердце ее было не занято, по крайней мере таково было мнение слуг барона, людей в таких делах наиболее информированных, хотя и не всегда внушающих доверия. А потому, гласило заключение людей, в этих делах сведущих, этот брак не только не разобьет чью-то любовь, но и откроет перед будущей маркизой неплохие перспективы для приятных и необременительных “приключений”.

Отдуваясь, Жан вылетел на опушку леса — цель была близка.

Арена ристалища, несколько обветшавшая от долгого простоя, тем не менее готова была принять славных рыцарей, намеревавшихся скрестить здесь копья во славу своих дам и гостеприимных хозяев.

На “людской” трибуне уже толпился народ — Жан знал, что для него места там не найдется, да и не слишком-то он этого хотел. Это только полные тупицы думают, что с трибуны лучше видно — ерунда, сядет впереди какой-нибудь дылда, и кроме его волосатого затылка ничего и не разглядишь.

Нет, парень давно присмотрел для себя местечко. Прямо у арены стоял здоровенный дуб — он давно высох, и никто уж и не помнил, когда в последний раз на его ветвях появлялась молодая листва, да и никого это в общем-то не интересовало. Зато на них можно было очень неплохо устроиться.

Конечно, он был не один такой умный — с десяток мальчишек разного возраста уже усаживались на толстых ветках. Но это ничего, места там хватало. А самое главное — с дуба можно было отлично видеть и богато отделанные резьбой и тканевыми драпировками ложи знатных господ. А значит, и леди Алию.

Все, конечно, знали, что Алия была сиротой. Ее отец, сэр Гай фон Ридерау, погиб в войне с орками, так же как и ее старший брат, Сирилл. Мать Алии, леди Илона, отдала свою жизнь в бою за Портал — именно ее выбрал Великий Байд для последней жертвы, имена Десяти знали, пожалуй, все, от лорда до последнего холопа.

Сэр Гай был младшим в семье — его братья, Освальд и Дункан, были уже слишком тяжелы на подъем, чтобы сражаться, поэтому Освальду он и вверил будущее своей дочери. Злые языки поговаривали, что лучше бы он передал ее в руки сэра Дункана фон Ридерау, который был и побогаче, и вращался в высоких кругах Дарланда, не чета здешней глуши — впрочем, отношения сэра Гая с братом были натянутые, поэтому он сделал выбор естественный, хотя, возможно, и не лучший.

Алия души не чаяла в обоих дядюшках — и все же, сколь часто ни удавалось ей гостить у Дункана в Тренев, столице герцога Дарландского, она всегда возвращалась — последняя воля отца для нее была свята.

Рыцарей на турнир приехало немало — не иначе как маркиз расстарался. Конечно, что за честь — поединки в таком захолустье, но если речь идет о помолвке Рено де Танкарвилля, то это уже совсем иной разговор. Разумеется, присутствовали все больше новички, ясное дело, ветераны предпочитают столичное общество. И в этот раз известных бойцов оказалось не так уж и много, что, впрочем, с избытком покрывалось именами тех, кто все же решил принять участие в схватке.

— Эй, куда лезешь! — возмутился Фран, паренек с соседней фермы, на пару лет моложе Жана. — Это мое место, зря я, что ли, с утра сюда приперся. Отвали!

— Подумаешь, с утра! — огрызнулся тот. — И я бы прибежал, да старая карга не пустила. То одно, то другое… не ерепенься, места всем хватит. Они уже начали? Я много пропустил?

— Не… там еще леди Алия не прибыла, да и барона не видно.

— Да вон же он!

— Где?

— Ну вон, возле того верзилы в черном плаще.

— Точно… глазастый ты, я и не углядел. А знаешь, Жан, хочешь, я тебе скажу, кто этот, в черном?

— Кто?

— А что дашь? — прищурившись, ухмыльнулся мальчишка.

— Пинка…

— Не-а, не пойдет. А не дашь чего-нибудь, я и не скажу. А драться он сёдни не будет, так что сам не узнаешь, сколь ни пытайся.

Рука Жана нырнула в карман — пальцы нащупали яблоко. Конечно, оно и самому пригодилось бы, но Фран, шельмец, всегда знал больше всех — его отец часто ездил в замок барона и, случалось, брал мальца с собой.

— Устроит? — со вздохом спросил Жан, демонстрируя взятку. Конечно, Фран мог бы начать торговаться, но малый он был невредный, поэтому согласно кивнул и тут же впился зубами в кисловатую мякоть.

— Эо оадир еоаитеей аиза… — очень понятно объяснил он с набитым ртом. Пришлось призвать его к порядку, пообещав массу неприятностей сейчас и еще больше впоследствии. Прожевав, мальчишка уже внятно повторил: — Это, говорю, командир телохранителей маркиза, сэр Берн Айдахо. Говорят, он — лучший меч Брекланда, а можа, и не только. Мы когда в замке вчерась были, так я его самолично видел — голый по пояс, с мечом прыгал во дворе. Я тебе скажу, здорово он рубился, против него трое выходили, да не из последних, а он все одно их всех победил.

— А чего он сюда-то приехал? — ненавязчиво поинтересовался Жан, прекрасно осознавая, что в карманах у него уже пусто и мзды для дознатчика там не найти.

Попытка обмана, как и следовало ожидать, не удалась — Фран давно знал цену своим сведениям и, как правило, просто так их не отдавал. Впрочем, сейчас у него было хорошее настроение.

— А не жирно ли, за одну кислую паданку? — поинтересовался он, ехидно скалясь. — Да ладно… он приехал за леди Алией, через пару деньков повезет ее в Форш, к муженьку-уродцу.

Вот это была новость так новость, за нее не жаль было мальцу и десяток яблок отдать… если бы они у Жана были. Два дня…

Значит, у него совсем мало времени. Мгновенно утратив интерес к окружающему, в том числе и к наконец-то начинающемуся турниру, Жан лихорадочно обдумывал оставшиеся возможности. Цель была так желанна, но практически недостижима.

Уже давно, с тех самых пор, когда начались первые разговоры о скором замужестве леди Алии, Жан мечтал вырваться из опостылевшего хутора и поехать с ней. Конечно, он понимал, что шансов на это у него никаких. Хотя он умел читать и даже немножко писать — этим премудростям его обучил странствующий монах, сломавший ногу и вынужденный провести зиму в их доме, — эти способности никак не могли ему помочь, по крайней мере леди о них не знала. Да и не тянули Жана все эти учености — вот воином стать — это да, это здорово. Не раз и не два в воображении он защищал леди Алию от смертельных опасностей, и острая сталь сияла в его руке. Правда, рано или поздно мираж развеивался, и снова надо было идти кормить вечно голодных кур.

Вообще говоря, к своей мечте парень относился более чем серьезно. Он даже втерся в доверие к одному из баронских воинов, и тот, идя на поводу у мальчишки, время от времени занимался с ним, обучая азам владения оружием. К величайшему сожалению Жана, эти занятия постепенно случались все реже и реже — то ли учитель утратил интерес, то ли его одолевали иные заботы.

А теперь эта новость… выходит, что через пару дней леди Алия уедет в Форш, и там он, Жан, уже не сумеет быть ей полезен, не сумеет защитить от врагов и напастей — он почему-то был уверен, что защищать ее непременно придется.

Рыцари на арене с грохотом сшиблись, от удара на куски разлетелись копья, вороной конь одного из бойцов не устоял на ногах и с лязгом рухнул наземь, увлекая за собой невезучего всадника. Победитель потряс в воздухе обломком копья и под восторженные крики толпы покинул арену до следующего круга. Сэр Берен склонился к Алии и что-то ей сказал — девушка весело рассмеялась.

Впрочем, Жан этого не видел — сейчас для него не существовало ни арены, ни закованных в сталь рыцарей — в голове билась одна-единственная мысль: что делать? Кое-какие идеи у него были, правда, в случае неудачи можно было и головы лишиться. Но видимо, придется воспользоваться кое-чем из недозволенного арсенала. А голова… что ж, на то она и голова, чтобы ею рисковать.

Последние пару лет он только об этом и думал — и тогда, когда таскал на скотный двор тяжеленные ведра со свинячьим или куриным харчем, и тогда, когда сидел за столом бабки Сат-ти, поглощая ее, может, и недостаточно обильную, но всегда отменно приготовленную стряпню, и тогда, когда, хоронясь в листве, провожал глазами Алию, неторопливо ехавшую по одной из излюбленных своих лесных тропок. О, он знал их все и иногда мог даже почувствовать, какую именно сегодня изберет госпожа его сердца.

Но шли месяцы, а так и не находилось достойного повода попасть на глаза прекрасной Алии, чтобы потом предложить ей свою жизнь для вечного служения. К тому же начались разговоры о помолвке, а затем и приготовления к ней. Все меньше и меньше находила она времени для прогулок, все реже Жану удавалось ее видеть. Он почти забросил домашние дела, целыми днями пропадая в лесу и надеясь увидеть мелькающее среди деревьев золото пышных волос — тщетно.

Что ж, остались последние дни, и теперь терять ему нечего.

Пора действовать. Даже если ему это выйдет боком.

Приняв решение, он наконец начал обращать внимание на происходящее на арене. А там очередная пара бойцов уже в третий раз лихорадочно пыталась попасть друг в друга, однако непослушные кони не желали в полной мере подчиняться своим наездникам и опять шарахнулись в стороны за мгновения до столкновения. Под свист и улюлюканье “людской” трибуны, один из рыцарей швырнул копье, так сегодня ему и не пригодившееся, на землю и, понурившись, уехал прочь с арены. Второй, сбросив шлем — оказалось, что это был совсем молодой парень, едва ли много старше Жана, — столь демонстративно развел руками и покачал головой, не получилось, мол, простите, что по трибунам прокатился смех и в отдельных выкриках прозвучали вполне добродушные пожелания добиться успеха в следующий раз.

— Эй, Жан! — дернул его за рукав Фран. — А тятька мне говорил, что старый барон пир устраивать будет по случаю помолвки. Да и не только для господ, а и для люда тож. А еще говорил, что на тот пир все званы, кто прийти захочет. Так твоя бабка-то пойдет, а?

— Не знаю, — отмахнулся Жан, — она передо мной что, ответчица, что ль?

— Ага, тебе не сказала, а сама-то небось заявится. А тятька говорил, что все званы, значить, и ты тоже могёшь… Жан, а Жан, а я ведь тебе сказал, так за тобой должок-то!

— За мной не пропадет, — буркнул парень, думая о своем.

Фран, убедившись, что приятель не намерен увильнуть от оплаты, успокоился и снова уставился на ристалище.

Сейчас на арену вынесли несколько мишеней — местные удальцы намеревались посоревноваться в стрельбе из лука, пока герольды составляют новые пары для следующего круга, а рыцари прикидывают свои возможности и шансы потенциальных противников.

— Мой тятька всех победит! — уверенно заметил Фран.

— Почем ты знаешь? — язвительно заметил Беспалый, сидевший одной веткой выше. Вообще-то его звали Неб, но еще в раннем детстве, играя с отцовским топором, он, по неосторожности, отхватил себе пару пальцев, за что и заработал прозвище на всю оставшуюся жизнь. Был он малым вредным и за вредность эту, а заодно и за непреодолимую тягу спорить со всеми, всегда и везде, особенно когда его мнение никого не интересовало, его не раз поколачивали, однако ничему путному это парня не научило. К данному моменту его губа несла следы чьих-то кулаков, видать, снова встрял не в свой разговор. — Мало ли добрых стрелков у барона. Твой тятька не единственный, кто лук сгибать умеет.

— Можа, и не единственный, — обиделся Фран, — да только не то что некоторые. Твой-то вон только пиво жрать горазд. А мой тятька самолучший охотник, то все знают. А будешь хулу возводить, так я тебе все зубы повыбиваю.

— Ой-ой, какой страшный… — захихикал Беспалый, — от горшка два вершка, а туда же. Да у тебя, щенок, силенок не хватит.

— Не хватит, так я добавлю, — заметил Жан. — Заткнись, калека, а то точно сёдни нарвешься. Понял или повторить?

Он понял, поэтому тут же замолчал. Одно дело подкалывать малыша Франа, и совсем другое — портить отношения с Жаном. Жан был парень не по годам развитый, и силой его бог не обидел, поэтому ссориться с ним было по меньшей мере неразумно.

Собственно, в данный момент Фран был прав. Его отец, по всеобщему признанию, был самым удачливым охотником в здешних краях. Не зря он уже столько лет поставлял дичь на кухню барона, и деньги, полученные за меткий глаз и верную руку, позволяли ему неплохо сводить концы с концами, несмотря на отсутствие в доме хозяйки — мать Франа свела в могилу болезнь еще лет пять назад, а отец так и не решился привести в дом другую женщину.

Стрелки уже заняли свои места.



— Твоему отцу придется нелегко, — доброжелательно заметил Жан. — Вон Тайлер из Чернолесья. Я. слышал, знатный лучник, И смотри, Касс тоже пришел, я и не думал. Он у барона будет, пожалуй, из лучших.

— Bсe равно тятька победит, — упрямо отозвался Фран. — А Тайлер уже старик, ему не луки натягивать, а на печи лежать.

Состязания начались. Мишени стояли за пятьдесят шагов — детское расстояние, с такого и Жан не промахнулся бы. По команде герольда лучники неторопливо подняли свое оружие.

— У тятьки тетива из единорога, — доверительно сообщил мальчишка Жану. — Он ее намедни на ярмарке купил. Денег отдал — жуть. Токмо лучше, говорил, и быть не может.

Раздалась команда герольда, и стрелы со свистом рассекли воздух. День был ветреный — оно и к лучшему, стрелки могли в полной мере показать свое мастерство. Да, на охоте с такого расстояния стрелок бьет навскидку, почти не целясь, здесь же дело иное, здесь каждый хотел победить и потому целил долго, прикидывая и ветер, и расстояние. Никто не промахнулся — все стрелы торчали прямо в серединах мишеней.

Слуги извлекли стрелы и потащили щиты к следующему рубежу, теперь до них было по сто шагов.

Лучники снова выстрелили, и снова стрелы дружно увязли в деревянных плашках, но в этот раз одна из них все же на палец отклонилась от цели и теперь торчала чуть в стороне от красного круга, намалеванного в центре доски. Стрелок, допустивший досадный просчет, выругался и, плюнув на траву, понуро покинул рубеж. Остальные спокойно ждали, пока мишени оттащат еще дальше.

— Вот увидишь, сейчас мазать начнут! — возбужденно крикнул Фран. Жан и сам понимал, что полторы сотни шагов — уже расстояние немалое и тут уж стрелкам понадобится все их мастерство.

И действительно, после этого испытания на рубеже их осталось трое. Старый Тайлер, хотя и согнутый грузом прожитых лет, сумел-таки положить стрелу в “яблочко”, да и Касс не сплоховал, хотя и целился он куда дольше других.

— А что барон обещал в награду? — поинтересовался Беспалый.

— Марку… — буркнул Фран, все еще злой на обидчика.

— Ого! — только и смог сказать тот.

Да уж, для любого из жителей деревни золотая марка была целым состоянием, за нее и коров с десяток прикупить можно, да и многого другого чего. Приз, назначенный бароном, был неимоверно щедр. Причиной тому было, конечно, все то же предстоящее замужество леди Алии. В обычное-то время барон, казна которого отнюдь не ломилась от золотых монет, назначал на праздниках призы за удаль и мастерство попроще — свинью там, гуся или пару монет серебром. Но и это всегда привлекало охотников показать себя, если и не ради корысти, то хотя б ради славы. Даже если слава эта — в пределах двух-трех деревень.

Кассу не повезло — он снова целился дольше, чем следовало, и, когда все же спустил тетиву, неожиданный порыв ветра унес стрелу вбок, даже в мишень она не попала. У рубежа остались двое.

— Тятька победит… — снова высказался Фран, хотя прежней уверенности в его голосе поубавилось. Еще бы, теперь до мишеней было две с половиной сотни шагов, с такого расстояния на охоте никто и стрелять бы не стал, верный промах. Но у рубежа стояли двое, а марка, понятно, одна. Стало быть, будут стрелять, пока кто-то не промахнется.

Теперь они целились долго, очень долго. Но вот тренькнула тетива, и старый Тайлер опустил лук, провожая взглядом умчавшуюся вдаль стрелу. Слуга у мишени вскинул вверх кулак — попал.

Секундой позже вторая стрела впилась в дерево точно в центре красного “яблока”. Мишени понесли еще дальше.

Леди Алия что-то шепнула барону. Тот, подумав, кивнул и встал. На трибунах стало совсем тихо.

— Что ж, вы показали высокое искусство. — Бас старого рыцаря эхом разносился над ареной. — Я объявляю вас обоих победителями. Каждый получит обещанную награду. И теперь ваш последний выстрел вы можете сделать просто от души, не думая о поражении.

Не сговариваясь, оба стрелка вскинули луки, натянули тетивы и выпустили стрелы еще до того, как замолкло эхо — слуга все еще возился с одной из мишеней, поэтому Тайлер стрелял в ту же, что и отец Франа. С дерева, где сидели мальчишки, мишени уже плохо было видно, но парень, следивший за мишенью, с восторгом вскинул вверх обе руки — обе стрелы вновь попали в цель.

— Я ж говорил! — завопил Фран. — Я ж знал, тятька выиграет! Он всегда выигрывает! Он самый лучший! Эй, Жан, ты куда? Щас же самое интересное будет!

— Дела у меня, — деланно вздохнул Жан, слезая с дерева. — Да и бабка там, наверное, бесится. Расскажешь потом.

— Ладно… ты только не забудь про должок-то, — счел нужным напомнить практичный мальчишка.

— Не боись, я долги помню, — серьезно кивнул Жан, спрыгивая на землю.

Он притаился в кустах у лесной тропы. Торчал здесь Жан уже давно, почитай что с полдня. Руки теребили здоровенную рогатку, только что вырезанную и, для верности, несколько раз опробованную на ближайших деревьях. В кармане рубахи болталось пяток камней — не просто там каких-то голышей, обкатанных речкой, а колючих обломков, об которые и порезаться недолго.

План у него был, конечно, рисковый. Пойдет что не так — худо ему будет. Но где наша не пропадала, а вдруг и повезет…

Эту тропинку леди Алия особенно любила, сюда приезжала чаще всего. Жан рассчитал верно — завтра леди будет собираться в дорогу, и ежели вообще сможет напоследок покататься на своей Ласточке по родным местам, то наверняка сегодня. А уж если поедет, то сюда.

Рогаткой Жан, как, впрочем, и все мальчишки в округе, умел пользоваться с детства. Сначала ему их отец мастерил, покуда жив был, затем он и сам уж научился выбирать гибкие ветки, привязывать к ним веревку с кожаным кармашком для камня. Ему не раз удавалось сбивать этим нехитрым оружием зазевавшихся птичек, которые потом шли в котел бабки Сатти. Правда, сейчас на птичек он внимания не обращал, хотя парочка, прямо как назло, торчала под самым носом, словно чувствуя, что человека сейчас можно не опасаться.

Собственно, еще минуту назад Жан сидел под деревом, поигрывая рогаткой, и только сейчас метнулся в кусты, заслышав стук копыт. Похоже, его надежда начинала оправдываться. Пальцы нашарили в кармане камень, он удобно лег в кожаный лоскут и готов был унестись к цели. Вскоре цель появилась на дороге.

Леди Алия на своей любимой Ласточке не торопясь ехала по тропинке, на ней был привычный наряд для таких прогулок — удобный камзол из светлой замши, мягкие полусапожки, изящная шляпка с пышным голубым пером. Роскошные золотые волосы спускались почти до талии сияющими локонами, струясь по светлому же, в тон камзолу, плащу, небрежно наброшенному на плечи.

Жан тщательно прицелился, и в следующее мгновение острый камень с силой врезался в круп кобылы. Лошадь возмущенно заржала и встала на дыбы, всадница судорожно вцепилась в поводья, изо всех сил стараясь удержаться в седле.

— Леди, держитесь, я сейчас! — завопил Жан, ломясь сквозь кусты. Сейчас важно одно: успеть, любой ценой успеть схватить лошадь под уздцы, успокоить ее, прежде чем девушка грохнется наземь и, не приведи господь, что-нибудь повредит себе. Он рвался к цели, не замечая, что упругие ветви рвут застиранную рубаху, оставляя на коже длинные кровоточащие царапины и… вдруг, обо что-то споткнувшись, растянулся на земле.

— Лежать… — раздался сверху спокойный, повелительный голос. В нем было столько угрозы и властности, что Жан реф-лекторно приник к земле и, кажется, даже перестал дышать.

Потом все же чуть приподнял голову. Как оказалось, встать он и не смог бы — в ту же секунду на его спину опустилась чья-то здорово тяжелая нога, придавив парня к земле так, что у него сперло дыхание.

— Лежать, я сказал! — несколько повышенным тоном повторил обладатель сурового голоса.

Ласточка стояла совершенно спокойно, всадница ободряюще похлопала ее по шее, затем спрыгнула на землю.

— В чем дело, сэр Берн? Вы за мной следите? — В голосе девушки смешивались нотки удивления и возмущения тем фактом, что столь любимая ею уединенная тропка оказалась чуть ли не проходным двором.

Мужчина, не снимая ноги с позвоночника парня, ответил спокойно и с достоинством:

— В какой-то мере… Прошу прощения, леди, но именно таков полученный мной приказ. Я ни в коем случае не стал бы нарушать ваше уединение, если бы этот прохвост на вас не напал бы.

— Напал? — удивленно вскинула брови Алия. — Мне показалось, он хотел помочь мне успокоить лошадь, разве нет? — Ее взгляд уперся прямо в глаза прижатого сапогом к земле парня.

— Д-да-а-а… — кое-как выдавил тот из себя.

— Ну разумеется, он просто мечтал вам помочь, — хмыкнул рыцарь. Жан не видел его, но, благодаря Франу, прекрасно знал, чей именно сапог в настоящее время стоит у него пониже лопаток. С одной стороны, столь пристальное внимание прославленного воина льстило, с другой — это самое внимание доставляло парню массу неудобств. — Правда, перед этим он влепил в круп вашей Ласточки, леди, камень. Из рогатки. Странное у него понятие об оказании помощи.

— Отпустите его, сэр Берн. Не думаю, что он теперь представляет для меня угрозу. Это же совсем еще мальчишка.

— Как пожелаете, леди. Эй, ты… можешь встать. Бежать и не думай.

Сапог убрался, и Жан кое-как встал. Глаза на всякий случай рыскали по сторонам в поисках возможного направления побега, однако, взглянув в сторону рыцаря, парень вздрогнул — в руках одетого в черное воина был тяжелый арбалет, взведенный, и стрела покоилась на ложе. А то, что он достаточно опытен и не промахнется, было совершенно очевидным. Да уж, убежишь тут…

— Понял, как я вижу? Это уже неплохо. — Рыцарь даже не улыбнулся. — Теперь отвечай, зачем ты напал на госпожу? Я долго за тобой наблюдал, ты ведь специально поджидал здесь леди Алию. Ну, говори, шельмец. Живо. Чего хотел? Коня увести?

— Нет! — возмутился Жан, оскорбленный самим предположением о корыстных побуждениях. — Нет! Я…

А что он мог сказать? Да, план был хорош, но кто же знал, что рыцарь окажется поблизости, да.еще так, что он, столько лет проведший в лесу, не услышал и не увидел воина, пока тот не вмешался. Парень понурил голову и замолк.

— Говори, не бойся. — Мягкий голос леди Алии не содержал угрозы, напротив, успокаивал и внушал надежду. — Скажи правду, и… и сэр Берн тебя отпустит.

— Но, леди…

— Я так хочу, сэр Берн. Неужели вы откажете мне в такой малости? — обиженно надула пухлые губки девушка. — Я что, так много прошу?

Рыцарь развел руками.

— Ваше желание, леди, для меня закон. Тебе повезло, шельмец, так что будь правдив. А то везение может и кончиться. Ну?

— Я… я хотел… чтобы лошадь испугалась… тогда я смог бы… помочь… успокоить… я хотел…

Внезапно Берн расхохотался. Он смеялся долго, утирая рукой слезы и опустив свое смертоносное оружие. Наконец, немного успокоившись, он пояснил:

— Это же ясно как божий день! Конечно — что может быть проще! Серв помог госпоже, может, даже, спас ее. Конечно, он заслужит награду — глядишь, пара монет перепадет. Да, парень, ты хитер… такое придумать. Ты действительно получишь награду, по крайней мере госпожу ты не спас, а вот меня ты здорово развеселил. На вот, держи, заслужил.

Он протянул Жану руку. На раскрытой ладони лежала большая серебряная монета. Десять стоиков, огромные деньги… он за всю свою жизнь столько не держал в руках.

Парень отшатнулся от протянутой монеты, лицо его залилось краской.

— Нет! — почти выкрикнул он. — Я не хотел денег. Я думал… я надеялся… если я помогу леди… то она… может, возьмет меня на службу. Я сильный. Я и мечом владеть умею, и читать обучен. Я бы леди пригодился. Не нужно мне ваших денег, не нужно! — Он повернулся и бросился бежать.

— Стоять… — негромко приказал рыцарь, и Жан почувствовал, как ноги наливаются тяжестью. Шутки, похоже, кончились, желание бегать под прицелом боевого арбалета у него сразу пропало. Парень замер. — Вот так и стой. И, если твоя шкура тебе дорога, постарайся не шевелиться. Впрочем, можешь отгонять комаров. Только без резких движений.

Сказав это, Берн повернулся к девушке, но его арбалет все так же смотрел точно между лопаток Жана, и тот, не оборачиваясь, явственно это ощущал.

— Что скажете, миледи? — вполголоса, так, чтобы парень не расслышал, спросил он. — Врет? Или правду говорит?

— Правду… — шепнула она. Ее пальцы теребили висящий на шее, на изящной золотой цепочке, медальон со вделанным в него крошечным осколком дымчато-серого камня. — Кристалл помогает мне чувствовать ложь, так что я уверена, что он говорит именно то, что думает.

— Вы увлекаетесь магией? Странное занятие для благородной леди.

— Лишь чуть-чуть… впрочем, с таким маленьким кристаллом многого не наколдуешь. И вообще — почему бы и нет. Все лучше, чем дни напролет вышивать или слуг гонять. Да и милорд маркиз, насколько я знаю, к магии относится с уважением.

— Да, вы правы… Не думайте, леди, что я отношусь к магии с пренебрежением. За свою жизнь я, поверьте, многое повидал и прекрасно знаю, на что способен хороший маг. Однако они… э-э-э… стары, как правило. И к тому же почему-то всегда порядком уродливы.

Алия весело рассмеялась.

— Стары, говорите? О, Берн, не смешите меня, ведь они тоже когда-то были зелеными учениками, когда у них еще не росла седая борода, верно ведь?

— Да? — хмыкнул рыцарь. — А мне лично кажется, что они сразу такими вот и рождаются. С бородами, в мантиях и с непомерным самомнением. Знаю я одного такого… Но мальчишка-то этот, ну и хитер, шельмец.

— Как вы думаете, милорд, из него выйдет толк? Рыцарь пожал плечами. Арбалет ни на мгновение не отклонился от цели.

— Может, и выйдет. Парень рослый, видать, сильный. И умен, похоже. Деньги вот не взял, с его стороны это ход чертовски верный. А вы действительно хотите взять его на службу?

— Возможно… но мне хотелось бы сначала услышать ваше мнение, милорд.

Рыцарь задумался. Затем внимательно оглядел неподвижно стоявшего парня. Тот был высок и довольно хорошо сложен. Мускулов было маловато, но это скорее от недостатка питания — вряд ли он часто наедается до отвала. Гибкий, жилистый — это, конечно, неплохо.

Двадцать лет сэр Айдахо служил семейству де Танкарвилль.

Двадцать лет — и большую часть этого времени он командовал войсками маркиза. Берн считал, что более или менее умеет разбираться в людях. Он всегда искал тех, кто служит не за страх, а за совесть — именно из таких получаются самые верные, самые надежные бойцы. Такие не предадут своего господина, их не купить и не запугать. Конечно, если парень говорит правду и его тяга к служению леди есть именно стремление служить и защищать, а не просто желание “выбиться в люди” и перестать кормить свиней, что, в противном случае, так и будет его уделом до конца жизни.

Конечно, проверить это можно только со временем, но пока, похоже, парень искренен.

— Берите, — кивнул он. — Если не врет, то действительно хочет служить. Такие вот, как он, всегда лучше, чем простые наемники. Уж я-то знаю, сам подбирал маркизу телохранителей.

— Ой, дитятко, да на кого же ты нас покидаешь-то!!! — заголосила бабка Сатти, когда Жан заявил, что леди Алия берет его на службу.

Такое впечатление, что расстаться старухе предстояло с любимейшим из детей. Впрочем, на этот счет Жан особых иллюзий не испытывал. Если и боялась чего вредная бабка, так это того, что ферма-то, по сути, принадлежала Жану, а уж никак не ей.

Собственно, ферма принадлежала отцу Жана, но он ушел с ополчением на войну, да так и не вернулся. С той поры минуло уж восемь лет, в течение которых Сатти твердой рукой управляла фермой сына и вовсю командовала внуком, не желая замечать того, что тот уже вырос и давно уж должен был бы вступить в права наследования. Сам парень это в общем-то знал, но никакого особого желания становиться хозяином не испытывал, у него была другая мечта, и вот сейчас он как раз и стоял на пороге ее осуществления.

— Ой, да разве ж плохо тебе здесь жилось-то…

Сейчас ей было страшно — ведь Жан, чтобы не выглядеть нищим, мог заставить ее продать ферму и был вправе сделать это. Ведь сын ее при свидетелях сказал тогда, что вот, мол, мама, поживите у нас, пока сынок мой, Жан, подрастет, уж приглядите за ним… А сынок-то и подрос, да разве ж можно вот так взять и отдать прямо в эти детские еще руки ферму, которую столько лет обихаживала. И ведь давно надо было, и соседи не раз напоминали про волю сына, да только все не находила она в себе сил для этого…

— Да как сынок-то мой ушел, да и не вернулся, так и ты, сокол мой, теперь меня покида-а-аешь…

Не переставая причитать, бабка Сатти полезла в подпол. Ежели что, так, может, удастся откупиться малым. Парень-то неопытен, глядишь, на слезу и раСтаст. Может, и не потребует ферму отдать, так ведь мало что отдать, так еще и продать вдруг захочет… а тут ведь каждый угол ее, Сатти, руками обихожен.

— Да не держу я тебя, сокол мой, не слушай ты слез старухи-ны-ы-ых…

Она вылезла на свет божий, сжимая в руках туесок. В нем бренчали скопленные за долгие годы деньги — пара серебряных монеток и несколько горстей медных грошей. Конечно, старая Сатти была не такой дурой, чтобы хранить все свои деньги в одном месте, и этот туес был одним из трех, припрятанных ею на черный день, к тому же наименее наполненным.

— Вот, внучек… Возьми… пригодится на службе-то. Деньги-то хоть и малые, да уж чем могу. — Она снова пустила слезу. — А уж я-то еще наработаю, не совсем еще дряхлая, да, наработаю, ты уж, соколик, обо мне-то не думай.

— Не нужно мне ваших денег, бабушка…

“Ну точно, сейчас про ферму разговор поведет”, — ужаснулась старуха. Внутри у нее все похолодело. Ну не иначе как шельмец потребует своего наследства. Ведь ясно как день, ежели уедет сейчас с леди Алией, то ведь и не вернется сюда никогда, а значит, что ему, до фермы-то этой? Продаст, как есть продаст… Она сделала последнюю попытку:

— Да бери ты, это ж от сердца… все, чем богата. Если урожай хороший будет, так продам и еще пришлю с оказией. Не обижай старуху, для тебя ведь копила, каждый грошик сберегала. Все думала, выйдешь когда-то в люди, так и денежки будут, а я уж тут как-нибудь перебьюсь. Хлебушек есть, да и то ладно.

На какой-то миг Жан даже поверил в искренность бабкиных слез. Даже мелькнула мысль — как он ее оставит, старую, одинокую?

Но мысль эта мелькнула и тут же сменилась другой — наконец-то.

Наконец-то он вырвется из-под гнета этой железной старухи, которая пережила трех сыновей и двух дочерей, властной и жестокой хозяйки, спорить с которой не смел даже деревенский староста, и даже сборщик Налогов, незнамо почему, каждый раз давал ей отсрочку, которую у него больше никто и никогда получить не мог.

— Да не нужны мне ваши деньги, — еще раз повторил он. — Леди Алия сказала, что обо всем позаботится. И она приказала передать тебе вот это.

Старуха уставилась на лежавшие на протянутой ладони монеты.

Золотые марки… три… она в жизни не видела столько денег сразу.

— Леди сказала, что это для тебя. Ну, вроде как без кормильца остаешься.

Сразу исчезли слезы, и старая карга стремительно схватила золото. О да, она-то знала ему цену. Сейчас в ее сухоньких ладошках были зажаты коровы, не одна старая и худая телка, а много молодых, приносящих приплод коров… и лошадь, да и не одна, и свинок можно будет завести поболе, а значит, и нежное сало на ее стол попадать будет куда как чаще. Да и работников нанять можно, а тогда и… от радужных перспектив у бабки закружилась голова.

Она быстро кланялась, как будто перед ней стояла сама леди Алия, а не ее непутевый внук, который вдруг так внезапно нашел себе столь доходное место. Она поняла, ферму у нее не заберут, зачем ему ферма-то теперь, она и одной такой монетки не стоит.

А Жан уж и не смотрел на бабку — хищный блеск в ее глазах сразу напомнил ему, что она такое. Не забылись и ее постоянные попреки, что его легче убить, чем прокормить. И это при том, что он сам только что видел — немало денег было припрятано у старой ведьмы, ох немало. Да ведь и не все она показала, не совсем же старуха из ума выжила, наверняка лишь малую толику притащила.

Ясно как день, откупиться хотела, думала, что он за наследством пришел.

Парень копался в сундуке, выбирая одежду получше — ему уже сегодня надлежало явиться в замок барона. Сэр Берн приказал не мешкать. Теперь черный рыцарь — его командир, и он, Жан, должен повиноваться беспрекословно. Да и то, можно ли было найти в Брекланде лучшего командира и учителя? Но и это не главное — главное то, что он едет С НЕЙ, с той, которой всем сердцем хотел служить, кого все эти годы мечтал защищать.

Встретили его хорошо — видимо, Берн замолвил словечко, во всяком случае, никто не удивился приходу паренька, заявившего, что леди Алия взяла его на службу. В караулке замка он сидел недолго — пришел молодой парень, одетый в черное и зеленое, цвета маркиза, и повел его в казарму, где в данный момент несколько в тесноте, но все же более или менее комфортно сосуществовала баронская дружина и немногочисленный отряд сэра Айдахо.

Провожатый сказал, что его зовут Клад и он уже пять месяцев служит в первом десятке у Корта, сотника его светлости, маркиза де Танкарвилля. В данный момент его, Жана, определили в этот же десяток, поэтому служить им вместе, а значит, Кладу поручили за ним, Жаном, приглядывать.

— Служба у маркиза хорошая, — объяснял на ходу Клад. — И кормежка отличная, и форма вот тоже. И деньга идет, два гроша в день, ежели время мирное, а коль война, то и все десять. Ну, сотник-то, он, понятно, получает куда как поболе, но он и мужик что надо, уже почитай лет десять на этом месте. А начинал, как и мы, рядовым, так что у нас, мыслю, тоже все еще впереди.

— А что я делать-то буду? — спросил Жан.

Мысленно он уже рисовал себе радужные перспективы. Вот в сияющей кольчуге и черно-зеленом плаще он стоит на страже у дверей прекрасной маркизы. А из темного коридора на него надвигаются страшные злобные тени — но вот сверкает стремительная сталь, и враги, оставляя груды трупов, в панике отступают. Или вот мчится он на красавце коне, в руках длинная пика, подковы выбивают искры из дорожных камней, а впереди — замершая от ужаса толпа уродливых орков, трясущихся от страха и готовых бросить ятаганы и пасть на колени…

— Ты? — удивленно спросил Клад. — Ничего, разумеется. Учиться владеть оружием, конем… Ты верхом-то хоть раз ездил?

— Ну… ездил. Пару раз.

— Это считай, что ничего, — рассмеялся юноша. — Не скоро, друг мой, Корт поставит тебя на стражу, а уж на дело взять… Хотя на дело и меня не возьмут, говорят, неопытен еще.

— А сюда ж взяли.

— Дак это разве ж дело? Это так, прогулка. Нет, дело — это, к примеру, в набег, в темные земли. Там можно и добычу неплохую взять, и мечом вдоволь помахать. А то вот еще, бывает, караван какой сопровождать, если он что для маркиза везет. Там тоже знатные схватки бывают.

— А на стражу тебя уже ставили?

— Бывало, — важно ответил Клад.

— Ну и как? — Глаза Жана засверкали.

— Как, как… скучно. Стоишь целый день или, хуже, всю ночь на одном месте да пялишься перед собой. Бывает, что в сон тянет так, что мочи нет. Токмо тут один заснул на посту, так его сотник приказал плетьми сечь, пока тот в обморок не грохнулся.

— Ого! А говоришь — мужик что надо. Так ведь и убить можно.

— А ты как хотел? Случись вдруг враг, а часовой заснул — так всех вырежут. Не, правильно сотник приказал-то.

— Небось ежели бы это тебя плетью-то, ты так не говорил бы, верно?

Клад замялся, затем неохотно ответил:

— Так то меня и секли… Да больше такое не повторится, я-то уж понял, что к чему. И Корт зла не держит, он мужик справедливый. Надо наказать — накажет, но потом поминать не будет.

Когда они пришли в казарму, Клад сунул Жану сверток с одеждой.

— Держи, как сможешь — отдашь.

Жан еще никогда, наверное, не носил такого роскошного наряда. Короткий кафтан из зеленого сукна с черными отворотами, черные же штаны, ряды блестящих медных пуговиц — да во всей деревне, пожалуй, только староста мог позволить себе такое платье, да и то по большим праздникам.

Впрочем, сразу покрасоваться в новой одёже парню не удалось — в казарму вошел невысокий кряжистый мужчина лет сорока. Его лицо было изрезано не только морщинами — немало борозд было проложено сталью. На воине был все тот же черно-зеленый наряд, только на груди сиял серебряный значок в виде креста. На боку висел длинный меч в черных кожаных ножнах. Черные глаза под насупленными кустистыми бровями уставились на Жана. “Сотник это”, — прошептал Клад, хотя Жан уже и сам догадался. Он низко поклонился ветерану.

— Распрямись, — поморщился тот. — Ты же воин. Воин кланяется только даме или своему господину. А мы товарищи по оружию… если ты, конечно, будешь достоин этой чести.

Он обошел вокруг парня, как будто тот был лошадью на ярмарке, оглядел его с ног до головы, затем потребовал скинуть рубаху и внимательно изучил не слишком впечатляющую мускулатуру.

По его лицу трудно было понять, доволен он осмотром иди нет.

— Как тебя зовут, сосунок? — бросил он сквозь зубы.

— Жан…

Сотник кивнул:

— Добро. Что умеешь?

Сложный вопрос. Сомнительно, чтобы сотника интересовали способности Жана к чтению, письму и счету. Или, скажем, его глубокие знания в области выращивания репы и капусты.

— Я… немного с мечом умею, мастер. Из лука могу, с ножами тож…

— Ладно, посмотрим.

Сотник вынул из-за голенища сапога короткий метательный нож и протянул парню. Затем поднял валявшийся на полу зеленый листок и, отойдя в самый конец комнаты, плюнул на него и с размаху прилепил к стене. Затем сделал шаг в сторону и демонстративно уставился на Жана.

Тот понял, чего от него ждут. Конечно, нож был незнаком, если бы была возможность потренироваться, то… впрочем, думать над этим было некогда. Нож молнией метнулся к цели и ушел в дерево в полупальце от края листа.

— Промахнулся, — сухо отметил сотник, выдергивая клинок из стены.

— Дак это… нож незнакомый-то. Своим я бы…

— Угу, — хмыкнул сотник, подходя к нему. Не останавливаясь и практически не целясь, он с разворота метнул клинок — лезвие впилось в бревно на палец выше листа. Жан хотел было позлорадствовать, однако на этом дело не закончилось.

Вслед за клинком улетел прислоненный к стене топор — с чмоканьем лезвие застряло в пальце слева от листочка. Через мгновение на таком же, только справа, расстоянии задрожал снятый со стены тяжелый кинжал. Сталь еще не прекратила вибрировать, а уже ниже листа, все на тот же палец, глубоко ушел в дерево еще один нож, выдернутый мастером из-за пояса оторопевшего Клада. И наконец, свистнул и с хрустом пронзил листок меч сотника, глубоко засевший в дереве. Половинки разрубленного пополам листика медленно падали на пол:

— Ладно, посмотрим, как ты меч держать умеешь, — буркнул сотник. — Пошли во двор. Да куртку-то надень, Клад, дай ему.

— Не так! — рявкнул Корт. Жан стоял перед сотником, выставив перед собой тяжелый деревянный меч. — Ты снова слишком напрягаешь руку. Сколько раз тебе, балбесу, повторять! Рука должна быть гибкой, а не жесткой, как палка. Принимая удар, чуть поддавайся, тогда сила его будет погашена. А так… — Он взмахнул своим оружием и чудовищный удар вышиб палку из рук парня, мало что не сломав пальцы.

Жан вздохнул и рванул за улетевшим мечом, затем снова встал в боевую стойку. На сегодняшний день, еще только начавшийся, Корт уже трижды успел его обезоружить. И это при том, что он, Жан, до сего момента искренне верил, что кое-что умеет. Как оказалось, он глубоко заблуждался.

— Настоящий боец, — поучал его сотник, которому поручили заняться новым воином, — должен беречь оружие. Что толку, если через несколько минут твой меч превратится в бесполезную иззубренную железку? Таким ни латы не пробить, ни кольчугу не рассечь.

— Так у врага же тоже… — начал было парень, но сотник покачал головой.

— Покажи-ка свою деревяшку. Ну вот, смотри сам. Сотник, конечно, был прав. Еще бы, за его плечами много лет службы, не то что у Жана, для которого сегодня — день первый.

Его деревянный меч весь был покрыт глубокими вмятинами, в нескольких местах появились трещины. А такой же меч Корта почти уцелел, лишь несколько щербин.

— Оружие врага должно скользить по твоему клинку, — сурово продолжал сотник, — скользить, понимаешь ты, салага? Заставишь его промахнуться — он потеряет равновесие. А уж если тебе так уж надо остановить удар, то принимай его на гарду, она для этого и создана. И тогда его меч будет тупиться, а твой останется острым. Но если удар у него силен, а твоя рука будет на излете, то он выбьет твой меч. Ну, давай еще раз.

Сотник нанес удар сверху. Жан, помня наставления, чуть отступил в сторону, подставляя свой меч так, чтобы оружие нападавшего соскользнуло с его “лезвия” и впустую рассекло воздух. В этот раз у него получилось, хотя трещины сыграли свою роль и деревянный клинок надломился.

— Уже лучше, — буркнул Корт. — Пойди, замени.

Когда парень снова занял свое место, инструктор продолжил:

— Теперь я собираюсь воткнуть меч тебе в грудь. Что ты намерен делать?

— Щит подставлю…

— У тебя его нет, — резонно заметил солдат.

— Ну… мечом отобью.

— Ну-ну, давай. Готов?

Палка Корта молнией устремилась в грудь Жана и, прежде чем тот успел от нее отмахнуться, больно стукнула по ребрам.

— Ты труп. Ну-ка еще раз, готов?

Казалось, все тело парня уже состоит исключительно из синяков. Разумеется, тут же к ним прибавился еще один. Резкая боль от удара, от которого не спасла даже плотно набитая шерстью куртка, заставила Жана испустить короткий стон.

— Получил? Эт хорошо… Если мозгов нет, так, может, боль думать заставит, — усмехнулся сотник. — Ты что, дурак, к дереву привязан? Уклонись, отодвинься от удара. Если тебе повезет, противник промахнется и сам напорется на твой меч. И помни, если у него в руках щит, то он, если не болван, не раскроется, но ты сможешь зацепить его руку. Если же щита нет, то перед тобой открыта грудь. Основное правило — нападать опасно. Когда нападаешь, становишься уязвим. Так, давай снова.

Они снова встали друг против друга. Меч сотника метнулся вперед, но теперь, то ли наученный горьким опытом, то ли внявший наконец словам воина, Жан ушел от удара. Только не в сторону, как предлагал Корт, а вниз — припал на одно колено, так что меч нападавшего просвистел над головой, а его палка с силой воткнулась солдату под коленную чашечку.

— Неплохо, неплохо, — пробурчал Корт, потирая ногу. — Только, малыш, ты же знал, как я ударю. А в бою наверняка среагировал бы на мгновение позже. И тогда мой меч попал бы тебе прямо в морду. Ты это сделал вполне грамотно, но и голову надо было убирать.

Вообще говоря, насколько Жан мог понять, Корт был мужик не злой. Конечно, будучи сотником, он умел проявить власть и, при необходимости, наставить на путь истинный и крепким словцом, и тяжелым кулаком. Но и к обучению он относился серьезно, поэтому за пару часов вместе с синяками к Жану пришло и немало полезного.

Во всяком случае, воин не кичился своим умением, а действительно искренне старался научить мальчишку держать в руках оружие.

— Так, теперь можешь взять щит.

Жан послушно взял один из прислоненных к стене тяжелых щитов. Сотник нарочито медленно нанес удар сверху вниз. Парень подставил щит, и деревянный меч отскочил от дубовой доски.

Насупившись, сотник нанес второй удар, чуть быстрее и сильнее — и вновь стук деревяшек возвестил о том, что атака отражена.

Казалось, у сотника портится настроение — заиграли желваки, руки стиснули деревяшку с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он снова занес меч над головой. Внезапно его левая рука взметнулась вверх и тяжелая палка, влекомая обеими руками сразу, стремительно рухнула вниз, в мелкие щепки разбившись от столкновения с вновь вовремя подставленным щитом.

Жан взвыл от боли, уже не стесняясь сотника, выронил щит и затряс отбитой рукой. Если бы у него оказались сломанными кости, он нисколько этому не удивился бы. Рука горела так, как будто удар пришелся не по толстому дубовому щиту, а прямо по мясу. На глазах выступили слезы.

— Ну что, понял, сосунок? — мрачно спросил сотник, выбирая себе новый меч. — А будь у меня боевое оружие, я бы тебе этот щит пополам развалил бы, да и тебя вместе с ним. Так, подними его, повторим еще раз.

В этот раз он не стал ничего втолковывать, но Жан все понял и так. Снова раз за разом он принимал удар на щит, стараясь не обращать внимания на боль в отбитой руке. Раздраженный тупостью парня, сотник снова попытался влепить изо всех сил, чтобы отбить руку упрямцу, однако тот внезапно скользнул в сторону и удар пришелся в пустоту. Не ожидая этого, Корт на мгновение потерял ориентацию, а уже в следующее мгновение кончик деревянного меча легонько кольнул его в шею.

— Молодец, — расплылся сотник в улыбке. — Вижу, начинаешь понимать. Ладно, хватит на сегодня. Иди в дом да ополоснись, а то вон мокрый-то весь. Скоро уж обед будет.

Обед вообще превзошел все ожидания Жана, Не тем, понятно, что был лучше, чем стряпня бабки Сатти — та готовила отменно, и мало кто с ней мог сравниться. Другое дело, что при всех своих талантах была старуха безмерно скупа, и из-за стола Жан частенько подымался голодным, хотя и вылизав свою миску подчистую. Да и не так часто на их стол попадало мясо — все больше елось то, что давал огород, репа там, капуста, картошка. Летом — с грибками свежими, зимой — с солеными. Бывало, парню удавалось рыбки наловить, а то и птицу какую подстрелить, тогда ужин бывал и понаваристее. Сатти считала первостатейной глупостью тратить деньги на мясо — что добыл, то и ешь, а не смог — вон, жуй картошечку. Впрочем, даже из одной картошки старуха умудрялась сготовить неплохой ужин, а уж если какой праздник — то бабка старалась вовсю. На свет божий извлекались соленья, варенья, в печи пеклись пироги с ягодой, рыбой или капустой — что было под руками. А то и на блины расщедрится Сатти. Щи она тоже готовила знатно, да только праздники были редкостью, в обычные дни еды никогда не бывало вдосталь. К тому же постоянные попреки в обжорстве напрочь отбивали аппетит.

Здесь же было иначе — еда была простой, но обильной, да и мясо составляло едва ли не основную ее часть. Также в углу стояла бочка пива, к которой время от времени наведывались солдаты со своими огромными кружками. Пиво было, понятно, не такое хорошее, как у Сатти или даже у кого другого в деревне, зато его было много, и можно было нырять в бочку сколько угодно, а не ограничиваться тем, что тебе нацедит скупая старуха.

Мужчин за столом было немного — всего с десяток. Остальные — кто на службе, кто дрыхнет, а у кого обед будет и попозже. Никто не гнал из-за стола, никто не провожал угрюмым взглядом каждый проглоченный кусок — так что Жан встал из-за стола слегка отяжелевшим. Да, такое начало службы ему определенно нравилось.

— Привет, разбойник!

Жан вздрогнул и обернулся, от неожиданности чуть не свалившись с коня. Его догнала грациозная Ласточка вместе со своей неразлучной всадницей.

Они выступили из замка барона Освальда фон Ридерау на рассвете. Впереди была долгая дорога — весь путь планировали покрыть за три дня, останавливаясь на ночлег в заранее подготовленных гостиницах — впереди ехали вестовые, чтобы вовремя предупредить хозяев постоялых дворов о скором прибытии знатных гостей.

Дорога была небезопасной — в последнее время на Тракте безобразничала шайка разбойников, к тому же было их противу обычного много — рыл тридцать. Не раз уж купцы попадали в засаду: кто побогаче да не жмотился на добрую охрану — те отбились, остальные же всего имущества лишились, а старого Аарона, молодцы которого ухайдокали троих нападавших, пока их самих стрелами не утыкали, так и вовсе на дереве повесили, вспоров ему брюхо и обмотав ему вокруг шеи его же собственные кишки. Барон не раз и не два посылал дружину в леса, да так ничего и не нашли.

Поговаривали, что в замке у разбойников были дознатчики, так что стоило воинам барона оседлать коней, как злыдни скрывались в непролазных топях, а то и просто расползались по домам — по всему видать было, что они большей частью из местных.

Поэтому маркиз отрядил в свиту своей будущей супруги десяток воинов да в придачу к ним Корта, лучшего своего сотника.

Возглавлял посольство сэр Берн Айдахо — не зря считавшийся первым мечом Брекланда.

Несколько неожиданно к поездке присоединились еще несколько воинов, точнее — трое. И самым диковинным было то, что эти трое не принадлежали к роду людскому. Это были эльфы — старший из них, Лериас, и двое его телохранителей, ни днем ни ночью не расстававшиеся с длинными луками.

Вообще, эльфы людей не любят — Лериас исключением не был.

Всегда слегка надменный и холодный, он тем не менее сам пришел к маркизу, который всегда был рад принять при своем дворе столь необычного посетителя. Потребовав — чем поверг слуг в состояние, близкое к панике — отвести его в тронный зал, Лериас, даже не склонив головы, что вообще-то было эльфам не свойственно, обратился к Рено де Танкарвиллью с просьбой.

Откуда Лериас прознал о предстоящей свадьбе, маркиз не спрашивал — и так вся округа только об этом и говорила. Однако его просьба — случай, когда эльф о чем-либо просил человека, был настолько редок, что маркиз такого и не помнил — была странной и даже вызывала тревогу. Высокий эльф просил — не приказывал и не требовал, как более часто поступал Дивный народ, а именно просил о милости — позволить ему стать учителем будущей маркизы де Танкарвилль. От столь неожиданной и, что уж там говорить, несколько наглой просьбы маркиз так оторопел, что даже не смог разозлиться и только поинтересовался, а почему именно эльф должен стать учителем леди Алии. Случай действительно был неслыханный — последним известным человеком, кого эльфы милостиво согласились — именно согласились, а не сами предложили свои услуги — обучать, был великий Байд, впоследствии остановивший войну и разрушивший Темный Портал.

Лериас, надменно глядя на маркиза, ответил, что такова воля его вождей. Впрочем, он снизошел до объяснений — в леди Алии якобы текла капля эльфийской крови, поэтому сам Лемелиск, князь эльфов, приказал ему, Лериасу, своему родственнику, учить девушку. А чему учить и как — про то высокочтимому маркизу Рено знать не положено. При этом тон его был таким, что воины у дверей зала положили руки на мечи, готовые вырвать язык наглецу, и только полное спокойствие их хозяина удержало их от более решительных действий.

Конечно, будь на месте маркиза кто другой — то эльф, откровенно нарывавшийся на неприятности, их бы и получил. Хотя все и знали о манере эльфов разговаривать с людьми, это не означало, что все могли эту манеру долго терпеть. Да и этот, откровенно говоря, далеко переплюнул своих сородичей по части хамства — обычно эльфы не были столь явно грубы — скорее просто демонстративно смотрели на людей свысока. Рено, к явному сожалению Лериаса, относился к меньшинству — его вывести из себя было довольно сложно. Касалось это долготерпение, впрочем, только гостей замка, но никак не слуг — тут маркиз был скор на расправу, и многочисленные сервы, следящие за порядком в замке Форш, ходили по струнке.

Эльф, кажется, был бы очень не против, если бы его с криком и руганью выгнали из замка — по крайней мере самому маркизу так и показалось. Если желают приступить к исполнению своих обязанностей, то столь нагло себя не ведут. Этот же, напротив, явно напрашивался, и маркиз сделал единственно правильный вывод — эльфу не нравится поручение князя, и он не хочет его исполнять.

Но ослушаться своего господина — это для эльфов куда более немыслимо, чем даже для самых преданных вассалов из людского племени. Поэтому Лериас сделал все возможное, чтобы возложить ответственность за нарушенный приказ на плечи человека.

С откровенным злорадством маркиз буквально распахнул объятия навстречу надменному гостю. О, он бесконечно рад оказанной им чести. О, разумеется, он сделает все от него зависящее, чтобы миссия высокочтимого Лериаса оказалась успешной и — глаза эльфа гневно блеснули, что не укрылось от маркиза — чтобы был в полной мере исполнен приказ князя Лемелиска. Поэтому он проследит, чтобы дорогого гостя устроили с подобающими его положению удобствами, а буде он, гость, захочет, то может присоединиться и к отряду сэра Айдахо, который как раз завтра отправляется за будущей маркизой.

Эльф вполне овладел собой и скрыл эмоции, но тем не менее его недовольство Рено заметил, и, поскольку хамов никто не любит, мысль о том, что ему удалось уязвить самолюбие эльфа, немало маркиза порадовала. Лериас выразил холодное согласие присоединиться к посольству сэра Айдахо — тут уж маркиз не скрывал своей радости. Конечно, он слышал о том, что дороги стали небезопасны, но отряжать за женой целую армию было по меньшей мере не принято, и маркиз был вынужден ограничиться малым числом бойцов. В этом случае присутствие эльфийского мага — а в том, что обучать Алию этот гордец намерен именно магии и ничему иному, Рено нисколько не сомневался — и придавало вес посольству, и способствовало безопасности его членов. К тому же, как оказалось, эльф прибыл не один — ему, как посланцу князя, полагались телохранители, и двое столь же статных и высоких, хотя, на человеческий взгляд, несколько тонких в кости лучников тенью следовали за своим господином везде, где только было можно.

Сам же Берн Айдахо нисколько не жалел о таком пополнении — хотя он и верил в силу мечей больше, чем в силу магии, но совсем не будучи дилетантом в военных вопросах, он понимал, что на случай любой непредвиденной опасности два эльфийских лука и один дымчатый кристалл стоят его десяти мечников. Впрочем, и Лериас, убедившись, что от выполнения приказа князя уклониться ему не удастся, тоже стал несколько более терпимым. По крайней мере те, с кем он заговаривал, уже не начинали мечтать о смертоубийстве на второй минуте разговора. Не раньше, чем на десятой — это при общении с эльфами было почти нормой.

Жан ехал в авангарде — не потому, что был таким уж хорошим наездником, а потому, что там ехал Корт, который не собирался упускать времени и всю дорогу поучал парня, как лучше держаться в седле. На нем была кольчуга — это чудо он получил у Айдахо, вместе с оружием — длинным тонким мечом, ножом-засапожником, копьем и небольшим треугольным щитом. Один бог ведает, зачем рыцарь возил в обозе запасные мечи и щиты — будто бы и не на прогулку за будущей госпожой собрался, а на настоящую войну.

Только коня ему пришлось выделить с баронской конюшни — тот, впрочем, не поскупился, и конь у Жана был отменный, по правде сказать, получше, чем кой у кого из мечников маркиза.

Парень сегодня впервые увидел эльфов — Дивный народ в этих краях появлялся редко. Высокие, красивые, хотя из-за внешней молодости они не тянули на тот идеал мужской красоты, который был принят среди людей — ни бугрящихся мускулов, ни толстой шеи и волевого подбородка — одень их в платье, так наверняка получится привлекательная девушка. Эльфы были светловолосы — длинные, цвета спелой пшеницы пряди удерживались простыми кожаными ремешками на высоких лбах или, как у Лериаса и других более или менее знатных членов древнего рода, — тонким серебряным обручем.

Лериас не нашел теплых слов для уставившегося на него и открывшего от изумления рот молодого воина, его же телохранители вообще за весь день не сказали ни слова, лишь внимательно зыркали по сторонам, справляя свою службу. Жан достаточно много слышал об эльфах, чтобы этому не удивляться, однако приятного в этом было мало и, вволю поглазев на высоких гостей, он тем не менее предпочел ехать впереди отряда вместе с Кортом.

Теперь же сотник умчался вперед проверять дозоры, а Жан остался один. Тут его и догнала Алия, придержав разгоряченную скачкой Ласточку и заставив ее идти нога в ногу с жеребцом Жана.

— Ну, доволен службой? — улыбнувшись, поинтересовалась она.

— О миледи! — только и смог выдавить из себя парень.

— Лет-то тебе сколько? — спросила леди Алия, с интересом разглядывая рослого нескладного парня, который так рвался ей служить, что чуть ее же и не угробил. Не будь она столь хорошей наездницей, обиженная лошадь наверняка сбросила бы ее на землю, а там не миновать ушибов и синяков, а то и чего похуже.

— Восемнадцать, — щегольнул парень.

Он твердо знал и немало этим гордился, что на подобный вопрос среди его друзей-приятелей вряд ли кто ответил бы. Обычно отвечали так — кроха, если до трех лет, ребенок — если до семи, доросток — если до пятнадцати, млад — если до двадцати. Кто старше — те обычно на вопрос о летах отвечали — “много”. Много кто из крестьян сумел бы сосчитать свои годы — в конце концов, считать учили всех, благо гроши учет любят, да и подати барону платились не только зерном или иной снедью, а и звонкой монетой.

Да только кто же их считает на селе, года-то.

— Выходит, мы одногодки, — рассмеялась маркиза. — И что, витязь, клянешься ли ты хранить и защищать меня до самой смерти своей? Таково же было, помнится, сокровенное твое желание?

— Клянусь, леди, — серьезно ответил парень. — Клянусь, что мой щит всегда будет охранять ваш покой, а мой меч омоется кровью ваших врагов. Внезапно конь под Жаном дико заржал и повалился на бок — в грациозной шее гнедого торчала пробившая ее навылет стрела.

Парень покатился по земле, но уже в следующее мгновение вскочил на ноги — в руках сверкнул меч.

— Бегите, миледи! Это засада! — заорал он, видя, как из-за кустов высыпало с десяток разномастно вооруженных мужчин. Трое бросились к Алии, но девушка, дав шпоры лошади, бросила ее на нападавших, сбила одного с ног и уже через мгновение исчезла среди деревьев.

“Руку не напрягать… на лезвие удар не принимать… от нападений уклоняться…” — шептал про себя парень, неуклюже отмахиваясь мечом от троих нападавших. Те больше развлекались, сразу поняв, что перед ними новичок. Еще один из бандитов натянул было лук, но другой, высокий мужчина в вороненой кольчуге с несуразно большим двуручным мечом, остановил его, желая, видимо, дать приятелям возможность поразвлечься.

Один из противников, вооруженный здоровенным топором, размахнулся и с силой обрушил свое оружие Жану прямо на голову.

Вскинув щит, парень нырнул в сторону, одновременно выбросив вперед руку с мечом — удар был не слишком силен и не смог пробить кольчуги на груди у врага. Но и топор просвистел мимо и глубоко ушел в землю, заставив нападающего на мгновение слегка потерять равновесие. Жан лихорадочно ударил еще раз, в шею — и снова не попал, клинок оставил только малозаметную, слегка кровоточащую царапину.

Бандита с топором это просто взъярило.

— Он мой… — прохрипел он, неторопливо описывая топором круги над головой. Парню казалось, что сила противника неистощима — вот так вот запросто крутить одной рукой тяжеленную секиру сумел бы далеко не каждый.

Неожиданно топор метнулся вниз и с чудовищной силой врезался в щит. Рука безжизненно повисла, хотя особой боли Жан не ощущал.

Пока. Он махнул мечом — неловко, неуклюже — и… попал. Попал совсем не туда, куда хотел — боец уверенно подставил свое оружие под удар клинка, однако тот развернулся в неуверенной руке и проехал по топорищу, сдирая стружку и… отсекая врагу несколько пальцев.

Тот взвыл, роняя оружие, — по руке ручьем текла кровь.

— Кончай его, — негромко бросил бандит, до этого не дававший лучнику выстрелить. Тот согласно кивнул, затем быстро, одним движением, наложил стрелу, натянул и спустил тетиву.

Жан почувствовал удар в левое плечо и тупо уставился на торчащее из кольчуги древко стрелы — он видел, что зазубренный наконечник выглядывает с другой стороны.

— Ты что, стрелять разучился? — буркнул тот, с мечом. — Или ты это так, для развлечения?

— Для развлечения, — кивнул лучник. — Он Спаса без пальцев оставил. Пусть теперь помучается.

Столь же неуловимым движением он выпустил вторую стрелу, которая пронзила Жану бедро. О том, чтобы подставить щит, он уже и не думал — тело заполняла пульсирующая боль, вымывая из головы все разумные мысли. Раненая нога подломилась, он опустился на одно колено.

Из последних сил Жан бросил меч и, выхватив из-за пояса кинжал, метнул его в мерзкую скалящуюся харю. Лезвие просвистело мимо, лишь слегка оцарапав щеку стрелку.

— Ну, теперь ты покойник, сопляк, — рявкнул тот, протягивая руку к колчану. — На, полу… хр-р-р.

Договорить ему помешала длинная стрела с белым оперением, прочно засевшая в горле. Лучник ничком рухнул на землю, а уже в следующее мгновение такая же стрела пригвоздила к дереву еще одного из бандитов.

Ускользающим сознанием Жан успел отметить, что на поляну высыпали мечники Корта, а за их спинами виднелись высокие эльфы, вновь натягивающие свои смертоносные луки.

— Гляди-ка, живой, — удовлетворенно хмыкнул Корт. — Не вставай, парень, не вставай. Отметелили тебя изрядно, так что ты вправе еще полежать. Поздравляю с боевым крещением, сынок.

С этими словами он встал и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Жан огляделся по сторонам — он лежал на кровати в светлой горнице, плечо и бедро порядком ныли. Парень пошевелил пальцами левой руки — казалось, что они — как ватные, слушаются плохо, но, к счастью, все же слушаются. Он почти ничего не помнил из событий вчерашнего — а вчерашнего ли? — дня. Вообще-то неизвестно, сколько он здесь провалялся.

— Привет! — ворвался в комнату Клад, прямо-таки источая жизнерадостность. — Сотник сказал, ты уже в себя пришел. Это здорово!.

— И тебе привет! — слабо улыбнулся Жан. — А мы где?

— Как где? В замке Форш, конечно. Жаль, ты не видел, как нас встречали.

— А ты расскажи.

Желание поболтать и без того распирало Клада, поэтому просить дважды его не пришлось.

Бандитов оказалось больше сорока человек, и напали они на весь отряд разом — с десяток накинулись на Жана, больше, разумеется, в расчете захватить женщину, пятеро попытались справиться с Кортом и одним из его мечников, вырвавшихся далеко вперед, остальные обрушились на основной кортеж — именно там была главная пожива.

Первыми среагировали эльфы-телохранители — орава разбойников еще не успела высыпать из леса, а уже запели эльфийские стрелы, укладывая их одного за другим. И все-таки врагов было много — лишь шестеро бойцов да сам сэр Айдахо охраняли обоз, насело же на них около тридцати лиходеев.

В целом они были неплохо вооружены — почти на всех были кольчуги, хотя и плохонькие, да и вооружены они были не только мечами и топорами. Один из мечников был убит сразу, получив прямо в грудь арбалетную стрелу, легко, как обычную сермягу, пробившую толстую кольчугу, еще один пал несколькими секундами позже — его достал метательный нож, вошедший точно в горло.

Остальные встретили нападавших мечами. Сэр Берн, от черненых доспехов которого отлетели два или три арбалетных болта, в мгновение ока уложил троих нападавших своим двуручным мечом, но затем его лошадь свалилась на землю, пронзенная стрелами, и рыцарь оказался чуть ли не погребенным под грудой накинувшихся на него врагов. Встать ему помогли стрелы эльфов и мечи оставшихся в живых солдат Корта, к тому времени потерявших еще одного, правда, раненым — топор одного из нападавших зацепил воину плечо, пробив кольчугу и оставив глубокую рваную рану.

Дело было совсем плохо, когда в бой вступил Лериас. Маг вскинул над собой руки, с кончиков пальцев сорвались светящиеся струи голубых молний, и сразу четверо нападавших рухнули в траву обгорелыми трупами. Остальных это заставило попятиться.

Трое мечников и совершенно не пострадавший, если не считать уязвленной гордости, сэр Айдахо накинулись на оторопевших бандитов, сея смерть в их рядах. Без устали рвали тетивы эльфы, их стрелы как бумагу прошивали кольчуги, одного за другим отправляя любителей легкой наживы в мир иной.

Их оставалось еще с десяток, когда Лериас нанес новый удар.

Казалось, огромный невидимый таран ударил в сгрудившуюся толпу — краем зацепило и черного рыцаря, который отлетел в сторону, не получив при этом, впрочем, особых увечий. А вот разбойникам досталось куда больше — незримый шквал разметал их по тракту, трое остались лежать неподвижно, остальные, поняв наконец, чем им грозит продолжение атаки, бросились бежать сломя голову. Еще двоих взяли эльфы, остальным все же удалось скрыться среди деревьев.

В это же время на поляну галопом влетела Ласточка — леди Алия звала на помощь. Солдаты вскочили на коней, которых, увы, было больше, чем способных держаться в седле бойцов, и ускакали в указанном леди направлении, Лериас кивком приказал своим стражам следовать за мечниками.

— Мы добрались до тебя как раз вовремя, — с воодушевлением продолжал рассказывать Клад. — Я даже успел увидеть, как ты запустил кинжалом в того хмыря, с луком. Дерьмовый, конечно, бросок, но и я вряд ли бросил бы лучше, если бы во мне сидели две стрелы. Одного ты, как я понял, вывел из строя, двоих сразу сняли эльфы. Кое-кто бросился бежать, а этот верзила; в черной кольчуге, попер на нас с этим своим ужасным клинком! Удар у него, я тебе скажу! Не поверишь, мой меч он сломал пополам, в руке только рукоять осталась да с ладонь железа. Ну а пока он во второй раз замахивался, эльфы его стрелами утыкали, что твоего ежа.

В общем потери отряда были значительны — двое мечников погибли, еще четверо были более или менее серьезно ранены. Больше всех, понятно, досталось Жану, да еще один из бойцов долго теперь не сможет пользоваться левой рукой. Корт не получил ни царапины, а вот его напарнику наконечник стрелы рассек кожу на щеке — рана неопасная, но крови давала много, да и шрам — мужской знак отличия — останется с ним теперь навсегда. Один из эльфов, как оказалось, тоже был ранен — арбалетный болт пробил его ногу, пришпилив ее к боку коня, но то ли подействовала тайная магия Высокого народа, то ли были иные причины, но конь даже не заметил раны и только потом, когда все было кончено, свалился на землю.

Эльф, успевший соскочить с седла, презрительно выдернул стрелу из ноги, как будто это была простая заноза, и быстро, в несколько мгновений, унял кровь, в то время как его напарник помогал другим раненым. Впрочем, лесной стрелок сильно хромал, хотя ни один мускул на его лице не выдавал испытываемой им боли.

Отряд двинулся дальше — только теперь Жан ехал не вер— хом, а пластом лежал на телеге. Сэр Берн теперь неотлучно находился рядом с леди Алией, кляня себя за то, что позволил ей излишнюю свободу действий, чуть было не приведшую к катастрофе. Лериас все так же хранил надменное молчание, не отдавая ни приказов, ни распоряжений, хотя Клад заметил, что его телохранители теперь больше внимания уделяли будущей маркизе, чем своему господину.

Встреча была пышной, но Жан, к сожалению, ее не увидел — рана на ноге воспалилась, несмотря на усилия эльфов, и только к самому концу пути появились первые признаки выздоровления.

Поэтому, когда навстречу кортежу из замка вышел почетный караул, парень спал, временами вздрагивая — снова снился лучник, направляющий стрелу ему в грудь.

Жан стоял в расслабленной позе, опираясь на древко глефы — боевого посоха, с обоих концов увенчанного внушительными, острыми как бритва лезвиями. Маркиз ввел это оружие среди своих солдат не случайно — опытный боец вполне мог действовать такой игрушкой куда более эффективно, чем мечом. Собственно, второй клинок на древко поставили по просьбе Жана, которому такой вариант нравился больше.

Было скучно. Да, Клад был прав, стоять на страже — далеко не самое приятное дело. Зато можно отдыхать, прислонившись к стене.

Только глаза держать открытыми — не приведи господи, сотник поймает спящим.

Позади остались месяцы тренировок и сейчас, глядя на свои руки, Жан мог с радостью отметить, что синяков на них стало куда как меньше — все реже и реже Кладу или кому-либо другому, удавалось легко с ним справиться. Впрочем, его умение владеть оружием не слишком помогало, если с ним занимался Корт или, что случилось пару раз, сам сэр Айдахо. Черный рыцарь несколько раз принимал участие в тренировках — частично для того, чтобы не потерять форму, частично ради проверки качества получаемой мечниками боевой подготовки. Как правило, он оставался недоволен — впрочем, Корт привык к подобным упрекам — все же на подготовку отличного бойца нужно немалое время.

Неожиданно для сотника, Жан показал более чем сносное владение глефой. Причины тому были — крестьяне частенько устраивали во время праздников состязания по бою на палках, и высокому, жилистому парню не раз удавалось завоевывать то петуха, то поросенка или иной приз, который староста выставлял победителю. Здесь же ему представилась возможность освежить свои навыки. Правда, справиться с Берном ему не удавалось ни глефой, ни мечом, ни алебардой

— любым видом оружия рыцарь владел в совершенстве, в то же время среди остальных солдат его сотни Корт особо отмечал его и даже, бывало, пару раз поручал учить новичков искусству боя обоюдоострым посохом.

Постепенно он вошел в жизнь боевой дружины — теперь все чаще и чаще Корт ставил его на стражу в замке или на стенах — а несколько раз Жану даже был доверен пост у покоев маркизы. Сотник знал о причинах, которые привели парня в ряды воинов замка Форш, видимо, Берн дал ему определенные инструкции — во всяком случае, с тех пор как он стал делать определенные успехи на тренировочной площадке, подобные назначения стали попадаться все чаще.

Замок Форш по праву считался одной из самых неприступных крепостей срединных уделов — если не считать, конечно, укреплений крупных городов вроде Тренса. Выстроенный еще лет двести назад, он с тех пор ни разу не пал перед врагом, хотя желающих попробовать прочность стен логова де Танкарвиллей находилось достаточно.

Цитадель возвышалась на скале — с трех сторон высокие стены нависали над отвесными скалами, с четвертой узкая, троим всадникам в ряд едва проехать, дорога, извиваясь по каменным уступам, вела к подъемному мосту, за которым путников встречали массивные, окованные железом ворота. Каждый день специально отряженный для этой работы слуга смазывал маслом ворот, поднимающий мост, и тщательно счищал с ворот периодически возникавшие пятнышки ржавчины.

Внешние стены замка были на удивление высоки — у лордов срединных уделов встречались подобные горные бастионы, но все они больше полагались на естественную защиту несокрушимого гранита.

Прапрадед нынешнего хозяина замка, маркиз Лион де Танкарвилль, начавший постройку могучей крепости, заставил архитекторов возвести высокие и мощные стены, вместо традиционных зубцов снабженные рядами узких бойниц, надежно прикрывающих арбалетчиков от стрел противника. Две привратные башни, кроме лучников, имели и котлы со смолой, а также немалый запас валунов и каменной крови1 — горшки с ней могли поджечь что угодно, даже затянутую сырыми бычьими шкурами осадную башню, если бы она вообще смогла приблизиться к стенам цитадели.

Жилище маркиза представляло собой, по сути, крепость в крепости — мощная башня в самом центре цитадели, возвышающаяся над всеми укреплениями, могла бы держаться очень долго, даже если бы пали внешние стены.

Неизвестно, сколько лет пришлось работать строителям, но они прорубили в центре донжона2 колодец, уходивший вниз на немыслимую глубину. Ходили слухи, что это вообще не человеческих рук дело, что колодец — одно из древних творений гномов, которое нашел и использовал дальновидный маркиз. Так или иначе, но с жаждой у осажденных проблем не возникло бы — хитроумная система подъемника, который приводил в действие здоровенный конь-тяжеловоз, позволяла в достатке поднимать на поверхность кристально чистую воду из подземных источников.

Сам Жан склонялся к мысли, что колодец — дело многолетнего упорного труда землекопов, пока Корт не сводил его в Пещеру. Ее называли именно так — с уважением и затаенным восторгом — огромный зал в глубине скалы, куда ни разу не проникал луч дневного света, поражал воображение — не верилось, что природа сама могла создать подобное чудо.

— А она большая? — поинтересовался он у сотника, с восторгом оглядываясь по сторонам.

— Не то слово, — хмыкнул тот, зажигая установленные в подставках масляные светильники. — Вон Клада спроси, он тут, пожалуй, все уже облазил.

— Если бы все, — рассмеялся юноша, — а то только так, что поближе. Далеко я не заходил — и заплутать недолго. Оно, конечно, вдвоем сподручнее, может, вместе побродим?

— Я вам поброжу, — пробурчал сотник, — вон тюки тащите да укладывайте здесь вот, у стены. Один тут пошел, гномьи клады искать, не иначе. Так нашли мы его только на десятый день — уже холодного. Он-то, может, и орал, да кто ж его слышал — тут и по месяцу никого не бывает.

— А от чего он умер? — заинтересованно спросил Жан. Среди крестьян ходило немало россказней о гномьих кладах. Говорили, будто бы они защищены страшными заклятиями, которые убьют любого, кто попытается дотронуться до спрятанных сокровищ.

Не то чтобы он верил во все это, но не бывает дыма без огня — некоторые старики были убеждены, что не все свои драгоценности забрали с собой исчезнувшие подземные мастера и что находились охотники до поисков, да не всяк живым вернулся.

Называли и имена — якобы старый Шурф из Лосиного лога на склоне лет повадился копаться в скалах, где, по слухам, много веков назад видели гномов. Дед совсем ума лишился, целыми днями лазил по камням, суясь со своим долотом во все подозрительные щели. Его не один год считали сумасшедшим и, по обычаю, даже подкармливали — жалели, в общем. А однажды старик приперся в свою лачугу, увешанный золотыми цепями, браслетами, кольцами и прочими драгоценностями. Была жуткая гроза, старик был мокр до нитки и что-то бессвязно твердил про знамение, про небесный огонь, открывший ему место клада.

К утру он умер — говорят, сильно кашлял, а напоследок и кровь ртом пошла. Приехали бароновы управляющие, осмотрели золото… забрали, понятно. Барон был не жаден, кое-что перепало и родственникам покойного. Правда, потом многие говорили, что не гномье то было добро. Якобы промышляла тут разбойничья шайка, лютовали на дорогах, и на богатых нападали, и скарбом нищих путников не брезговали. Баронская дружина загнала их в предгорья и перебила всех до единого. Вот их-то схрон якобы старый Шурф и нашел.

Правда в том была или нет, а только то, что помер он в ту же ночь, сильно отбило у многих охоту к поискам сокровищ. Многие маловеры, до того безбожно охаивавшие “старых болтунов”, теперь говорили, что неспроста это и что надо бы поостеречься.

Жан несколько раз и сам копался в скалах — старики не раз сказывали, что слышали от дедов своих, а те — от своих, что в стародавние времена много в этих краях гномов водилось. А гномы — они скопидомы известные, злато да камни драгоценные любят, может, побольше жизни самой, да тяга-то эта у них не людская

— не для любования копят они самоцветы, не для украшений — скопят толику алмазов, рубинов али бериллов, скуют невиданное ожерелье или диадему там какую

— и в схрон, чтоб никто не увидел. А потом помрет, не успеет детям сказать перед смертью — и так и останутся драгоценности лежать в потайных нишах, так закрытые камнями, что и руками ощупаешь, а нипочем не догадаешься, что вот она, вещь, рядом совсем.

Понятно, не раз люди знатные в те стародавние времена заказывали гномам украшения — подгорный народ с охотой брался за эту работу, но цена их была всем известна — сколько золота и камней пойдет в работу, столько ж и гномам отдать надобно. А что поделаешь — лучше них никто не умел гранить самоцветы и вить паутину золотых ожерелий. Немало стоили и доспехи их работы, но оружие гномы ковали охотно, поскольку хотя и давали им горы железо, золото и сверкающие драгоценности, но не растет хлеб в невидящих света пещерах и не из чего сварить там столь дорогое сердцу каждого гнома пиво… Так что торговали мастера оружием вовсю, простым, правда, незаговоренным, но все же отменным, куда как лучше, чем у первейших людских мастеров кузнечного дела.

Уж давно ушли гномы — померли и те, кто их видел, и внуки их, да и внуки тех внуков. Ушли — а схроны их наверняка остались.

И ищут их охотники до легкой добычи, только что-то мало кто находит. Жан тогда неделю лазил по скалам, в кровь избил руки, долбя скалы, да так ничего и не нашел. А небесный огонь — так он не раз в те скалы ударял, ясно дело — было там золото, все знают, что гномьи клады тот огонь к себе притягивают.

— От чего? — переспросил сотник. — А бес его знает. Может, от безводья. Мы нашли его совсем близко отсюда — да только пещеры тут такие, можно и день на месте кружить и дорогу не найти. Где ход чуть ли не у самого пола, а где и под потолок залезать надо. Факел у него погас, он и заплутал.

Вдвоем с Кладом они споро перетащили тюки — не пропадать же такому залу, вот маркиз и устроил здесь знатное хранилище для зерна да другого кое-какого добра. Правда, сервов в Пещеру не допускали — только воинам да старшим слугам разрешен был вход.

— Давайте, давайте, живей, — постоянно подгонял их сотник. — Нечего по сторонам глазеть.

Парни наконец скинули в угол последний тюк, и Корт тут же заторопился к выходу.

— Не люблю я пещеры, — пояснил он, старательно навешивая здоровенный амбарный замок на тяжелую дверь, закрывающую дорогу в пещеру, — мне ведунья нагадала, что не суждена мне смерть ни под небом чистым, ни под крышей рукотворной. Не верю я в эти гадания, однако ж про что, окромя подземелья, могла она говорить-то. Да не просто подземелья, а от такого, нерукотворного.

— А ты, мастер, почем знаешь? Нерукотворного… Может, гномьи руки зал этот и сотворили? — спросил Жан, немало удивленный мнительностью ветерана.

— Не, то не гномы. То, мыслю, вода выела скалу. А гномы, может, и добавили чего. Они, бают, великие мастера были, но и добру пропадать не давали, а пещеру вырубить — это вам не камень огранить, тут не умение, тут большой труд надобен. Вот и искали они большие пещеры, гномы-то. А потом уже до ума их доводили, украшали, коридоры и переходы делали.

— А скажи, мастер, как думаешь, правда гномы здесь жили? — не отставал Жан.

— А, и ты туда же? Смотри, потащишься по пещере шарить, искать не буду. Коли сам не выберешься, то и лежи там себе хоть до скончания века.

Сотник некоторое время помолчал, затем, видимо, решившись, полез за отворот рубахи. Вытянул ладанку, развернул тряпицу и извлек на свет божий небольшой предмет. Парни уставились на черненую пряжку, длиной в полпальца всего, лежащую на грубой ладони воина.

— Гномья работа, — тихо, почти благоговейно сказал Корт, — вона руны на ней выбиты. Мне один заезжий мудрец сказал, что то — гномов письмена. Да кто их теперь прочтет, разве эльфы. Там нашел. — Он кивнул в сторону пещеры. — Да, жили они здесь, давно… знать бы, куда ушли да почему…

— Дядько, а зачем вы ее у сердца носите?

Сотник пожал плечами, засовывая пряжку под рубаху.

— Да так… может, она меня от смерти-то подземной и убережет. Все же их вещь-то, подгорных мастеров. Она горам сродни…

Вспомнив этот разговор, Жан вдруг до чертиков захотел снова побывать в Пещере — не просто оттащить туда под руководством Корта несколько очередных мешков, а пойти самому, побродить по туннелям, где в последний раз, возможно, ступала нога гнома. В настоящий момент делать ему было абсолютно нечего, и он стал строить планы предстоящей вылазки.

Проникнуть в пещеру было не так уж сложно — заперта она была не столько для того, чтоб никто не увидел подземных красот, сколько просто из соображений безопасности. Во-первых, не только тот солдат, про которого рассказывал Корт, затерялся в темных гротах и так и не сумел найти дорогу к свету — Пещера поглотила не менее десятка людей, причем не все они были искателями сокровищ. В замке, по крайней мере среди слуг, о ней ходила дурная слава, многие смертельно боялись древнего подземелья и ни под каким видом не соглашались вступить под темные каменные своды. Во-вторых, никто не был уверен, что туннели древних подгорных дорог не выводят на поверхность — а значит, не стоит держать открытым черный ход в крепость. Тем не менее нельзя сказать, что ключ от тяжелого дверного замка как-то уж особо строго охранялся — войны не было, замок не в осаде, а значит, нет и смысла в особо суровых мерах безопасности.

Ладно, с этим проблем не будет. Скоро ему предстоит увольнительная, и по крайней мере день его искать не будут, да и ночью, пожалуй, тоже. Времени будет достаточно, надо только запастись факелами, водой и пищей. Мало ли что может случиться… да, и захватить кусок белого камня, которым можно ставить отметки на стенах, это поможет не заблудиться.

От предвкушения предстоящего приключения Жана внезапно отвлекли звуки шагов. Кто-то приближался к двери, у которой он стоял, но приближался не по коридору, который стоящий на страже парень отчетливо видел вплоть до ближайших поворотов, — звуки шли из-за двери.

Постепенно он начал различать и голоса. Говорили двое, кажется, женщина и мужчина. Жану показалось, что собеседники ссорятся. Он настороженно прислушался — дверь была достаточно толстой и сильно гасила звуки, но отдельные фразы разобрать все же удавалось.

— …не можете концентрироваться. Вы ленивы и невнимательны, даже малая капля усердия продвинула бы вас далеко вперед, да откуда ж ей взяться. У вас неплохой потенциал, но…

Продолжение фразы Жан не разобрал. Говорил, несомненно, мужчина, говорил резко, даже зло.

— …несправедливы. Вам, кажется, вообще противно… —дальше он не расслышал, — …всех сил. Может, не я плоха как ученица, может, из вас получился неважный учитель?

Этот голос он определенно слышал, причем не так уж и редко.

Правда, дверь сильно искажала голос женщины, но… точно, это голос леди Алии. Странно, кто это смеет говорить с ней в таком тоне?

Тут Жан вспомнил кое-какие услышанные им разговоры и понял, кто этот невежливый собеседник маркизы. Только высокомерные эльфы могли себе позволить столь пренебрежительно отзываться о способностях маркизы де Танкарвилль. А за дверью тем временем продолжалась перепалка.

— …с этим осколком… нежеланием хоть что-нибудь толково объяснить…

— Конечно, проще всего сваливать ваши неудачи на камень. — Эльф слегка повысил голос, поэтому слова его долетали до Жана почти целиком. — Так ли он важен, этот ваш кристалл? Да, он направляет мысли, да только в вашем случае ему, похоже, усиливать нечего.

— Вы оскорбляете меня, Лериас.

— Это не оскорбления, а факты. Вы слишком привыкли к тому, что вам все легко дается. Очнитесь, леди, магия — не игрушки. Вы должны непрерывно тренироваться, каждый день. Может, тогда вы выйдете за рамки посредственности. Я лично в этом сомневаюсь.

— В конце концов, — в голосе маркизы сквозил лед, — я не просила об этой… чести. Вы вольны прервать обучение и покинуть замок в любой момент. Может, я и нерадивая ученица, как вы изволите утверждать, — что ж, найдите себе другую. И я не хочу, чтобы вы впредь разговаривали со мной таким тоном.

— Знаете ли, маркиза… — ядовито начал было Лериас, но Алия резко его прервала. В ее голосе не клокотало негодование, напротив, он был спокоен и сух. Она чеканила слова, как будто вбивая их в голову собеседника.

— Я многое знаю. Я знаю, что вас сюда не звали. Хотите учить — учите. Это ваше желание, ваша просьба. Вы явно тяготитесь этим поручением. Хорошо, уходите. Я не держу вас.

— Миледи…

— Я еще не закончила, Лериас, а вы помолчите. Я хочу учиться, я буду учиться с вами или без вас. Если вы не можете вести себя достойно, тогда возвращайтесь к своему князю и сообщите ему, что это дело оказалось вам не по зубам.

Жан ухмыльнулся — это был удар ниже пояса, все знали, что приказ князя для любого эльфа это даже не закон, это нечто гораздо большее. Закон можно нарушить, не выполнить же приказ было вещью совершенно немыслимой. Эльф, уклонившийся от выполнения приказа своего господина, подвергался такому унижению и презрению, что часто вообще не мог продолжать существование.

Люди, понятно, знали эти детали в основном от тех, кто в той или иной мере относился к немногочисленной категории “друзей эльфов”. Это были люди, которых по тем или иным причинам воспитал Лесной народ. Такое случалось редко, но тем не менее случалось.

Были и другие случаи — иногда возникали краткие союзы людей и эльфов, после чего появлялись дети, как правило — красивые и утонченные. Дивный народ приглядывал за своими отпрысками, а поскольку жил, по меркам людей, вечно, то мог проследить своих потомков через много поколений. Первое время, по старым преданиям, люди верили, что союз с эльфами даст их детям бессмертие. Увы, этот союз не давал даже сколько-нибудь необычного долголетия, разве что детки были малость здоровее, да уроды среди них обычно не встречались.

Поговаривали, что и в Алии есть эльфийская кровь — впрочем, так говорили о всех красивых женщинах, а те, в свою очередь, всегда не прочь были поддержать такие слухи, поскольку они немало способствовали поднятию репутации. Жану было безразлично, одни лишь люди были среди предков маркизы или нет, он боготворил свою госпожу так, как никогда, пожалуй, не относился и к самому господу, поэтому сейчас его руки сжимали древко глефы с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а из-под ногтей, казалось, вот-вот брызнет кровь. Всю его душу переполняло негодование — да как смеет этот гордец хоть в чем-то упрекать госпожу! Дала бы лишь знак, лишь намек — и не сносить заносчивому наглецу головы, не поможет ему тогда ни его долголетие, ни пресловутая эльфийская магия.

Все это время эльф молчал, затем раздался его голос, и Жан даже вздрогнул — столько в нем было таких несвойственных Дивному народу раскаяния и вины. Похоже, слова Алии действительно задели Лериаса за живое.

— Я… я прошу прощения, леди. Я потерял над собой контроль, поверьте, такое больше никогда не повторится. Для меня честь учить вас, честь вдвойне — ведь именно на меня лег выбор князя. Всем сердцем я хочу оказаться достойным этого выбора.

— Хорошо. — Тон маркизы смягчился. — И вы простите меня, Лериас, это был слишком жесткий разговор. Я буду изо всех сил стараться оправдать надежды князя и обещаю во всем слушаться ваших мудрых наставлений.

— Благодарю вас, маркиза…

Дверь распахнулась, и затянутый в привычный зеленый камзол эльф прошел мимо замершего навытяжку стражника, не удостоив того даже взглядом. Жан смотрел вслед удалявшейся статной фигуре и думал о том, почему же эльфы настолько недолюбливают людей. Хотя, если трезво рассудить, эльфы вообще мало кого любили, кроме своих лесов с их обитателями, к которым они, разумеется, причисляли и самих себя. Почти бессмертные, в седой древности они вечно с кем-нибудь воевали — с гномами ли, с оборотнями, потом с орками. Кто знает, не начнись тогда нашествие, может, рано или поздно эльфийские лучники обратились бы и против людей, которые медленно, но верно теснили их леса своими полями и огородами.

Воровато озираясь, Жан снял здоровенный ключ с вбитого в стену крюка и быстро сунул в карман. Теперь главное, чтобы в ближайшее время никто не хватился его, а то ведь с сотника станется — несмотря на свои угрозы, вполне может догадаться, в чем тут дело, и начать поиски.

Парень закинул на плечо мешок и, стараясь никому не попасться на глаза, двинулся по направлению к двери, закрывающей вход в Пещеру. Мешок был изрядным — туда легла и фляга с водой, да еще одна такая же с пивом, и каравай хлеба вместе с добрым куском окорока, масляная лампа с кувшином масла, а заодно и несколько пропитанных маслом же факелов, здоровенный кусок белого камня, который парень, слегка мучаясь угрызениями совести, отобрал у игравшей в деревне детворы. Ну, переживут, еще найдут.

А ему искать было некогда. Положил он в мешок, конечно, и кое-какой инструмент. Не то чтобы верил в ждущий его клад, но кто ж его знает, как все может повернуться.

Была с собой у него и еще одна вещь — накануне купил у проезжего мага за два гроша огненную палочку — такие не раз продавались и в их деревне, странствующие маги знали, что этот товар всегда хорошо берут. Другое дело, что не каждый колдун мог такое чудо сотворить. Простая с виду палочка, один конец, чтоб не обознаться, белым выкрашен, а на втором — колпачок. Снимешь его, дотронешься кончиком палочки до чего-нибудь, и сразу вспыхнет огонек. Маг утверждал, что палочки хватит на много раз, так что без огня Жан в пещере не останется. Хотя на всякий случай прихватил, разумеется, и кремень с трутом. Магия, конечно, вещь хорошая, но очень уж ненадежная.

Оружия особого он не брал — лишняя тяжесть, да и от кого там отбиваться, в темноте-то. Прихватил только длинный кинжал, хлеб нарезать, да мало ли для чего он пригодиться может.

Жан уже открывал замок, когда сзади раздался знакомый голос:

— Никак в поход собрался?

Парень нервно оглянулся — шагах в пяти от него стоял Клад, скрестив на груди руки.

— Эх ты, а еще другом зовешься. Меня почему не позвал?

— Я… это… — растерялся Жан. Действительно, он считал Клада своим другом, поэтому ему трудно было объяснить юноше свое желание в одиночестве побродить по залам, сотворенным подземными умельцами. — У тебя же служба… вот попадем в увольнение вместе, так вместе и сходим. А я пока так… на разведку, что ль.

— Ладно, — вздохнул Клад, — только помни, пойдешь еще раз без меня, вовек не прощу. Ключ-то давай, дверь за тобой закрыть надобно, а то хватятся. Там сегодня опять зерно привезти должны, чует мое сердце, снова к вечеру перетаскивать его в Пещеру придется. Замок потом мы закроем, только я вечерком петли отверну, снаружи незаметно, а изнутри толкни посильнее, дверь и откроется.

— Ух ты! — восхитился Жан. — Я бы и не догадался.

— То-то же… Ладно, давай. Только помни, до завтрашнего утра не вернешься, скажу Корту, придется искать тебя. Белый камень-то взял?

— Ну.

— Метки оставляй везде, где пойдешь. А то без меток искать там тебя и всю седьмицу можно.

— Не учи ученого.

— Это ты-то ученый? Да рядом с нашей деревней такие пещеры были… ну, может, эта и побольше, но и в наших вполне заплутать можно было. Так я там все излазил. Правда, — вздохнул Клад, — гномов в тех местах отродясь не бывало. Ну, удачи…

Жан скрылся за дверью. Тяжелые дубовые створки сомкнулись за его спиной, и лишь тонкий лучик света сейчас проникал сквозь щель, бессильно увязая во тьме. Лязгнул замок, напоминая о том, что пути назад нет — что ж, вперед, навстречу сокровищницам древних подземных королей.

Темнота обрушилась со всех сторон — казалось, она была живой, опасной. Уши ловили странные шорохи, глаза вглядывались во тьму, везде чудилось движение неведомых тварей. Пришло странное и неприятное чувство, что сам воздух наполнен чем-то жутким.

Конечно, только дети боятся темноты, и все же Жану стало не по себе, по коже пробежали мурашки, а волосы на голове явственно зашевелились.

Он рванул завязку мешка, лихорадочно выдернул оттуда один из факелов и торопливо зажег его магической палочкой. Пламя весело вспыхнуло, рассеивая мрак и отгоняя страхи. Теперь, когда отблески живого огня весело плясали на каменных стенах туннеля, все пережитое мгновениями раньше казалось смешным и не стоящим внимания. Жан закинул мешок за спину и, освещая себе дорогу факелом, двинулся в глубь Пещеры.

Он миновал огромный зал, наполовину заставленный мешками с зерном, бочками с соленой рыбой и деревянными стойками, к которым были подвешены многочисленные окорока. Подумав и прикинув свои запасы, парень достал кинжал и срезал с веревки увесистую свиную ляжку. Отхватив добрый кусок окорока и запихав остатки в мешок, он, жуя нежное мясо, на-правился дальше, туда, где от центрального грота отходило несколько узких туннелей.

Жан бродил по ветвящимся переходам уже давно — там, наверху, наверняка день уже был в самом разгаре. Восторженное состояние постепенно сменялось легким разочарованием — ничего интересного ему так и не встретилось. Может, конечно, и гномы пробили эти бесконечные штреки, с них станется, но однообразие каменных коридоров мало-помалу начинало приедаться.

Идти было в общем-то легко, хотя здесь явно давно не убирали — на полу хватало и пыли, и каменной крошки, а кое-где, особенно в углах, громоздились вполне приличные груды щебня. Когда первый факел догорел, Жан второй зажигать не стал, вместо этого вынул масляный светильник и шел дальше с ним — света лампа давала побольше, да при этом еще и не так сильно коптила. А факелы стоило приберечь, мало ли как повернется в дальнейшем это путешествие.

Уже несколько раз он сворачивал в более узкие проходы в надежде, что они выведут его к чему-нибудь интересному — как правило, рано или поздно он упирался в глухую стену и приходилось возвращаться назад, ориентируясь по старательно оставляемым белым меткам. Жан снова и снова воздавал себе хвалу за предусмотрительность — не прихвати он с собой белый камень, давно бы уж заблудился среди бесчисленных перекрестков подземных дорог.

Вот и в этот раз, свернув за очередной угол, он увидел перегораживающий проход монолитный камень. Вполголоса выругавшись, он остановился и опустил мешок на каменный пол.

Пора было и перекусить. Голода он в общем-то не чувствовал, время от времени ныряя в мешок за очередным куском окорока, но и уставшим ногам надо было дать отдых, да и стоило подкрепиться поосновательнее, чем проглоченные на ходу куски. Нарезав хлеб и взгромоздив на него солидный кусок сыра и сверху — такой же ломоть мяса, парень принялся с аппетитом уплетать полученную конструкцию, прерываясь лишь за тем, чтобы сделать глоток из фляжки, где плескалось вполне неплохое пиво.

Жан уже почти созрел на то, чтобы бросить этот поход и вернуться на поверхность. Когда он только собирался сюда отправиться, в воображении мелькали образы величественных подземных гротов, нерукотворные дворцы, облагороженные и украшенные вековыми стараниями мастеров… увы, пока свет лампы вырывал из тьмы лишь бесчисленные повороты узких коридоров, зачастую таких низких, что высокому парню приходилось сгибаться в три погибели, чтобы не царапать макушкой потолок. Ни сокровищ, ни хотя бы зрелищ определенно не наблюдалось — стало просто скучно.

“Иду назад”, — решил он и резко встал. Нога подвернулась на устилавшем пол гравии и, чтобы сохранить равновесие, парень уперся ладонью в стену.

А в следующее мгновение рука потеряла опору и парень полетел головой вперед в зев внезапно раскрывшегося прохода.

Гномы были мастера делать тайные двери и скрытые люки.

Собственно, гномы были мастерами во всем, за что брались. У них, к примеру, хватало ума не заниматься выращиванием зерна или разведением свиней — животные вообще относились к ним несколько настороженно, не то что к эльфам — у тех даже дикий и голодный волк возьмет пищу из рук и будет, как встречающая доброго хозяина собака, радостно скулить и вилять хвостом. А гномам даже с обычными пони иметь дело было сложновато — те не то чтобы боялись подземных жителей, но явно недолюбливали их и, по возможности, всегда рады были удрать.

Поэтому гномы и не лезли в ту работу, которую испокон веков лучше умели делать другие. Никто не делал ткань лучше эльфий-ских умельцев — легкая и прочная, она согревала в стужу и навевала прохладу в жару. Говорят, особые умельцы делали и такую, что меняла цвет, принимая вид дерева или там камня, благодаря чему увидеть эльфа в лесу — задача не из простых. Люди вполне успешно снабжали их продуктами и пивом — вещь, которую гномы особо уважали, но готовить так и не научились. Так было и в других делах — эльфы занимались магией, а люди

— политикой. Эльфы растили леса, а люди изводили их своими пилами и топорами, поставляя гномам необходимые для укрепления сводов туннелей балки и доски.

Зато сами они были непревзойденными знатоками оружейного дела — гномья броня, равно как и выкованное ими оружие, ценилось, бывало, и на вес золота. Делали они клинки и попроще, и броню подешевле — для тех, кто не мог заплатить сполна. Но и тогда, лишенная золотой или серебряной насечки, не украшенная чеканкой и барельефами кираса ценилась подчас куда выше, чем полный доспех людской работы. Не раз и не два пытались люди подделывать мечи, вышедшие из кузниц подгорного племени, но никому и никогда не удавалось повторить главную метку гнома — стоило сунуть клинок в огонь, и на блестящей стали проступали древние руны, прочесть которые не могли даже самые мудрые из магов. Да и не было колдовства в этих знаках — об этом поведали эльфы, для которых прочесть письмена было делом несложным — так, имена кузнецов или, реже, названия мечей, ежели мастер хотел дать своему клинку имя. Этими именами пользовались редко, отчасти из-за поверья, что звать оружие по имени может только его истинный хозяин, тот, для которого оно сделано, отчасти потому, что имена эти были, как правило, слишком сложны, и правильно выговорить их могли немногие, а называть что-либо неверным именем было опасно — разгневается меч да начнет вредить — из руки в бою выпадет, к примеру.

Отменно гранили они камни, умея даже из простого куска горного хрусталя сделать чудо, достойное герцогской короны. Эту работу делали они охотно, да только отдавать свои творения в чужие руки очень уж не любили.

Знавали они и высокую магию — не в той, конечно, мере, как лесные эльфы, но кое-что знали и знаниями этими пользовались не без пользы для себя. Холод и огонь, всегда боровшиеся в непроглядной темноте подземелий, были подвластны мастерам, которые, кроме того, владели и иными чарами, недоступными даже Дивному народу, — магией земли. И хотя применяли они ее только для своих подземных потребностей, тем не менее в нужное время и в нужном месте их заклинания могли многое.

Но главным умением гномов было все же их мастерство в строительном деле. В древности считалось, что если при строительстве крепости командовали гномы, то взять ее будет чертовски трудно, если не невозможно. А в своих каменных чертогах они вообще творили чудеса. И очень любили гномы тайные двери

— умели они делать их и обычными, лишенными замков и запоров, но столь слитыми со стенами, что и дотронься — не догадаешься.

Бывали и посложнее — те открывались потайными рычагами, которые трудно было заметить, даже в упор на них глядя — а без такого рычага и думать нечего — разбить каменную дверь очень сложно, а если на нее наложены и чары твердости, то тогда любая кирка будет лишь бессильно высекать искры из ставшего вдруг чудовищно прочным гранита. Были и вовсе неприступные, для открытия которых потребно было заклинание, да не простое, а именно к этой и только к этой двери подходящее. Обычно на таких дверях лежали столь сильные защитные чары, что взломать их нечего было и думать.

Жан напоролся на простую дверь, ничем не защищенную и даже не запертую, хотя, по традиции умельцев, столь тщательно сровненную с монолитной скалой, повторяя выступы и сколы настоящего камня, что парень, просидевший с полчаса у самой двери, так и не догадался, что рядом с ним — врата, ведущие, возможно, к залам, где еще не ступала нога человека — когда его рука уперлась в казавшийся неподатливым камень, створки внезапно легко распахнулись.

Очнулся он от тупой боли в голове — волосы были липкими, надо понимать, от крови. Застонав, парень сел, постепенно приходя в себя. Еще раз потрогал голову — под волосами яв-ственно ощущался рубец — видимо, при падении рассек кожу, оттуда и крови столько натекло. Горели пальцы, с которых наверняка была содрана кожа, а бедро, проехавшее по каменной крошке, ощутимо ныло, да и штаны мечника были разодраны во многих местах. Вокруг была кромешная тьма — светильник, может, все еще горел, однако где именно он находился — парень не догадывался. Он принюхался — в затхлом сыром воздухе не чувствовалось запаха копоти.

К счастью, при падении его рука крепко вцепилась в мешок, поэтому у него остались факелы — немного, но на некоторое время хватит. Жан, скрипя зубами от боли в голове, достал один из них и зажег.

Он находился в почти таком же туннеле, как и тот, из которого он так скоропостижно “удалился”. Разве что обломков гравия на полу было поменьше, а пыли, пожалуй, побольше. С этой стороны дверь была хорошо видна, и прежде всего Жан, сдерживая стоны, попытался ее открыть — увы, его попытки были тщетны, каменные створки даже не шелохнулись. Видимо, эту дверь можно было открыть только оттуда. Ободрав все пальцы и сломав кончик кинжала, Жан понял всю бессмысленность этих попыток. Такую дверь и тараном не прошибешь. Может, и был способ, да кто ж его знает.

Итак, дорога назад была отрезана. Выход был один — вперед, искать путь наружу. “Если он, конечно, есть”, — невесело подумал Жан. Подхватив мешок, он двинулся вдоль по коридору.

То ли он действительно устал от этих блужданий, то ли страх остаться под землей навсегда лишил его сил — так или иначе, но скоро Жан почувствовал, что смертельно устал. Бесконечные коридоры по-прежнему вели в никуда, и лишь белые отметки у проходов свидетельствовали, что здесь побывал человек. Постепенно Жан выработал собственную систему меток, которая ясно давала понять, куда ведет тот или иной коридор, — по крайней мере теперь он не путался среди туннелей, и знал где уже побывал.

В который раз выйдя в небольшой зал, откуда отходили несколько путей, парень, невесело глянув на собственные следы, задумался, изучая оставленные им на стенах белые отметки.

— Так, этот заканчивается тупиком, — бормотал он вслух, больше для того, чтобы услышать человеческий голос, даже если этот голос его собственный.

— И тот, слева, тоже. Второй справа разветвляется на три, в среднем тупик, левый и правый соединяются и приходят обратно сюда, это будет третий справа. Какому дураку понадобилось строить такие запутанные лабиринты… Хорошо, где я еще не был? Я не был в среднем, идем туда.

Новый туннель ощутимо опускался вниз, местами даже начали появляться самые настоящие ступеньки — не лестница, а так, одна-две. Сделав очередной поворот, Жан вдруг замер — что-то маленькое выскочило из-под его ноги и со звоном откатилось в сторону. Парню показалось, что он даже заметил место, где замер звук.

Он не ошибся: через несколько минут поисков он нашел источник звенящего звука — на его ладони лежал небольшой кусок металла, не больше полупальца длиной. Это явно был обломок долота — и, несомненно, инструмент принадлежал гномам — никакой сваренный руками человека металл не смог бы так сохраниться. На тускло блестящем обломке не было ни пятнышка ржавчины, как будто он только что вышел из-под руки мастера.

Он огляделся по сторонам — странно, здесь не было каменного крошева на полу, как будто кто-то безмерно любящий порядок тщательно вымел каждый кусочек камня, не оставив ни одного обломка.

— С чего бы такая любовь к чистоте? — пробормотал Жан.

Внезапно краем глаза он увидел на стене тень — небольшую, так, в пару ладоней. Повернувшись, он уставился на ровную поверхность камня — нет, наверное, показалось. Внезапно опять нахлынули мысли о гномьих сокровищах — и сердце в груди затрепетало в предчувствии чего-то необычайного.

Внимательно осмотрев и ощупав стену, он почти разочаровался — гладкий гранит, никакого намека на неровность. И все же он мог поклясться, он видел тень. Так, теперь надо попробовать снова заметить ее.

Прошло не меньше часа, прежде чем уставшие от напряжения глаза снова уловили еле заметное, но, несомненно, существующее не только в его воображении темное пятно. Его нельзя было увидеть, просто глядя на камень, однако если стоять сбоку и если факел находится в строго определенном положении, то было видно — на высоте его пояса часть монолитной стены была чуть-чуть темнее, чем остальная.

Едва переставляя ноги, Жан приближался к пятну, стараясь, чтобы оно не исчезло с глаз. Каждое движение грозило потерей цели, иногда приходилось сделать шаг назад, иногда — долго водить факелом, выбирая нужный угол освещения. Наконец он смог кое-как дотянуться до стены кончиком кинжала — сейчас тень была еле видна, но уже через минуту клинок пометил ее границы, и теперь можно было оставить осторожность.

Парень был убежден, что нашел гномий схрон — да, если бы не отблеск огня, прошел бы мимо и не заметил. Да и не найди он обломок долота — пожалуй, и не остановился бы здесь. Теперь дело было за малым — вскрыть нишу, искусно замаскированную неведомым умельцем. Прошел еще час; руки ныли, испещренные ссадинами и порезами, снова сломался клинок — теперь в руках парня оставалось не более двух ладоней стали, хотя работа постепенно пошла быстрее. Вокруг очерченного участка стены уже пролегла глубокая борозда — теперь сомнений не оставалось, часть монолита, выглядевшая как самый настоящий гранит, была лишь великолепной маскировкой. На деле она оказалась гораздо мягче, и обломок кинжала уверенно выковыривал один кусочек породы за другим.

Наконец появилась щель, сначала тонкая, затем ставшая чуть шире, в нее уже можно было загнать лезвие. Жан изо всех сил навалился на рукоять, используя оружие как рычаг — раздался звон, лезвие обломилось у самого основания, но дело свое оно сделало — большой камень выворотило из стены настолько, что теперь его можно было вынуть без особого труда.

Дрожа от нетерпения, он заглянул в открывшуюся нишу — там и в самом деле что-то лежало. В памяти всплыли рассказы о заклинаниях, охраняющих такие клады от любителей легкой наживы, и это удержало Жана от того, чтобы сразу схватить небольшой сверток.

Некоторое время подумав, он все же решился. Сняв куртку и положив ее на пол под нишей, он рукояткой запасного факела стал аккуратно извлекать неведомый предмет на свет божий… хотя какой здесь свет, погаси факел, и носа своего не увидишь. Наконец сверток мягко шлепнулся на куртку.

Все еще не рискуя дотрагиваться до ткани, парень обломком лезвия надрезал стягивающую ее бечеву и стал с помощью клинка и факела разворачивать изъеденную временем холстину. Большей частью она рассыпалась в прах — да, действительно, лежит она здесь уже неизвестно сколько сотен лет.

Полностью освобожденный от покрова перед ним лежал странный предмет. Это был медальон в форме звезды, подвешенный на тонкую, чудесно выкованную золотую цепь. В центр кулона был вставлен крупный камень, не граненый, как обычная драгоценность, а выпуклый, гладкий, тщательно отполированный. Создавалось ощущение, что камень был живым — в глубине его, казалось, колышется серая дымка, все время изменяясь и клубясь. В восторге парень протянул руку, чтобы поднять с пола чудесное изделие…

Внезапно он замер — холодок ужаса пробежал по коже. Там, где кончик факела касался ткани, дерево почернело и словно обуглилось. И чернота продолжала ползти по древку — медленно, но верно приближаясь к побелевшим пальцам, вцепившимся в деревяшку.

С воплем Жан отбросил факел от себя, со стуком тот укатился куда-то в темноту.

— Магия… защитная магия! — прошептал он. — Или яд какой. О господи…

Он уставился на зажатый в другой руке обломок лезвия.

Наверное, яд был не страшен металлу — на поверхности клинка не было заметно никаких следов разрушения. Осторожно, стараясь унять дрожь в руке, парень подцепил кулон за цепочку и снял его с куртки — ни за какие блага в мире он не смог бы теперь не то что надеть ее, а даже заставить себя прикоснуться к ней. Та же чернота, что и на древке факела, теперь распространялась по шерстяной ткани. Если присмотреться, в неверном свете факела было видно, что пятно проедает куртку насквозь, в некоторых местах уже проглядывал камень.

Теперь надо было очистить медальон. Жан уже понял, что именно попало к нему в руки, знал и то, как с этим обращаться.

Туманный кристалл… редчайшая и дорогая вещь, столь ценимая всеми магами. Он позволял волшебнику становиться неизмеримо сильнее, он направлял его колдовство и делал чары могущественнее.

Камень служил только своему хозяину, и больше никому. Тот, чья рука дотрагивалась до камня и замирала на нем дольше, чем три удара сердца, становился властелином этого кристалла. Ходили слухи, что если спрятать камень от света на долгие годы, то он, во мраке ночи, забывал прежнего хозяина и тогда снова становился готов служить первому встречному.

Жан, стараясь, чтобы кулон не соскользнул с клинка на пол или, что еще хуже, ему в руку, нашарил в мешке флягу. Возможно, потом он об этом и пожалеет, но сейчас этот выход был единственным, и потому наилучшим.

Тонкая струя драгоценного сейчас эля потекла по золотой оправе, смывая частички рассыпавшегося в прах зачарованного или, что скорее, отравленного холста. Капли со звонким стуком падали на каменный пол, тут же исчезая в неразличимых глазу трещинках.

Это был еще один секрет гномов — никто так и не узнал, как они этого добивались, но в их коридорах на полу никогда не скапливалась вода.

Наконец последняя капля сорвалась с горлышка фляги, стекла по цепочке, обогнула медальон и упала вниз. Пиво кончилось. Затем он вылил и последние капли воды, стараясь не думать о том, что в скором времени может об этом горько пожалеть.

— Ну что, рискнем? — спросил парень сам у себя. Затем ему пришла в голову отличная мысль — бережно положив кулон на камни подальше от того места, где лежала теперь уже почти полностью затянутая чернотой куртка, он быстро достал кусок холста, в который был завернут сыр. Осторожно завернув кулон в чистую, слегка масляную ткань, он сел рядом и стал ждать. Глаза сами собой закрылись — усталость медленно, но верно погружала его в сон. Не было сил сопротивляться приятной истоме, да он и понимал, что сейчас отдых ему просто необходим. Скоро дыхание парня стало ровным — он крепко заснул.

Открыв глаза, он ничего вокруг не увидел — факел, видимо, догорел, и теперь Жана окружала непроглядная тьма. Он напрягся, вспоминая, где лежал его мешок — больше всего парень боялся во мраке дотронуться до так и лежавшей на полу куртки. Он выругал себя за то, что не расположился на отдых где-нибудь подальше отсюда, но делать было нечего.

Мешок, разумеется, лежал там, где он его и оставил, — уже много сотен лет некому было потревожить покой этих коридоров.

Достав новый факел и магическую палочку, Жан зажег огонь и огляделся.

От куртки уже ничего не осталось — лишь черный прах покрывал то место, где она лежала. А вот белая холстина, в которую был завернут кулон, была все также девственно чиста. Значит, весь яд с золота смыт и можно взять его в руки.

Да только вот стоит ли… ведь кристалл, как бы могуч он ни был, помогает магу, и только магу. Не у всех есть способности, еще в детстве Жана осматривал проезжий волшебник, искавший себе учеников, и тогда выяснилось, что таких способностей у мальчишки не было и в помине. А маг уверенно заявлял, что дар этот дается с детства, никакая учеба или воспитание тут не помогут. Если уж нет способностей, то никогда и не будет, как ни старайся. Так что владение волшебным кристаллом лично ему, Жану, особой пользы не принесет, для него он — просто дорогая и красивая безделушка, украшение, носить которое к тому же воину и не пристало.

Конечно, находку можно было продать — кристалл такой величины стоил дорого, очень дорого, да и золото гномьей выделки оценивалось куда как дороже собственного веса, и все же… мысль, появившаяся сначала в виде мимолетной тени, теперь окрепла и приобрела явственные очертания. Теперь парень точно знал, что именно он сделает со своей находкой.

Он встал и аккуратно, не разворачивая холст, уложил кулон в мешок. Вздохнул, глядя на оставшиеся факелы — их было мало, если в ближайшее время он не найдет выхода, то будет обречен на блуждания в темноте. А это, конечно, означало верную гибель, лучше уж тогда ножом по горлу.

Сон неплохо освежил парня и вернул утраченные силы. Теперь он бодро шагал по коридорам, по-прежнему отмечая своими знаками избираемый путь. Туннели все так же вели вниз, иногда резко, когда гладкая поверхность пола превращалась в недлинную лестницу, иногда медленно, когда лишь чувства подсказывали ему, что дорога идет под уклон.

Внезапно один из коридоров вывел его в небольшой зал, посреди которого парень увидел зев древнего колодца. Спустя минуту он уже припал губами к ледяной воде, вливающей в тело силу и бодрость. Жизнь сразу стала казаться чуть лучше, появилась и надежда на то, что рано или поздно удастся выбраться на поверхность. Воспользовавшись находкой, он еще раз тщательно промыл кулон, на всякий случай выбросив кусок холста и заменив его другим, с остатков хлеба. Наполнив фляги и напившись до того, что вода чуть ли не булькала в нем при ходьбе, парень двинулся дальше.

А спустя бесчисленное количество лестниц, поворотов и тупиковых ответвлений он зажег свой последний факел.

Пламя, до того бывшее ровным и ярким, внезапно заметалось — щека почувствовала слабый ток воздуха. Жан встрепенулся — где-то рядом был выход. Он бросился было вперед, но вдруг резко остановился и все же заставил себя сделать очередные пометки перед разветвлением коридора — белый камень уже почти стерся, в руке оставался лишь крошечный обломок. Если ему не удастся найти дорогу на поверхность до того, как погаснет и этот факел, то и надобность в метках отпадет, так что экономить смысла особого не было.

Три коридора, три пути было перед ним. Один из них, в этом он почти не сомневался, вел наружу, к солнцу, к людям. Два других наверняка вновь завели бы его в нескончаемые лабиринты, откуда можно и вовсе не выбраться. Жан долго стоял на развилке, пытаясь угадать, в каком проходе сквозняк сильнее — если можно было Назвать сквозняком это едва ощутимое движение воздуха. Наконец он принял решение и двинулся по среднему коридору…

И почти сразу же дорогу ему преградила стена. Но в этой стене было нечто особенное, отличавшее ее от других скал, перегораживающих туннели. Она была как бы чужеродной здесь, отличалась от остальных и цветом, и формой — камень казался необработанным, грубым. Но самое главное — сквозь тонкую щель шел еле видимый, но несомненный свет. Перед ним был выход, выход, который он искал все эти бесконечные часы. Выход, закрытый скалой, через которую даже с киркой не пробиться и за неделю…

В отчаянии, даже не осознавая, что делает, Жан всей грудью навалился на скалу, яростно стараясь сдвинуть огромный монолит.

Камень такого размера вряд ли смогли бы даже пошевелить и десяток сильных мужиков, однако скала была не простой — древние строители позаботились об этом. Внезапно камень подался под его руками и бесшумно сдвинулся в сторону, открывая достаточно широкий проход, сквозь который мог бы пройти, пожалуй, даже конь, и парень, спотыкаясь, бросился наружу, с наслаждением вдыхая прохладный и такой восхитительно сладкий, после затхлых подземелий, воздух.

Занимался рассвет — похоже, под землей он пробыл сутки.

Легкий шорох за спиной заставил Жана обернуться — прохода не было и в помине, дверь вернулась на место и теперь ничем не отличалась от других таких же скал. Пожалуй, он и не смог бы с уверенностью сказать, какой из валунов скрывает вход в мрачные лабиринты.

Парень находился в глубокой лощине — нагромождения скал и могучие дубы делали ее совершенно незаметной. Да, гномы удачно подобрали место для потайного выхода — вряд ли кто, даже находясь недалеко отсюда, смог бы заметить тень, выскользнувшую из открывшейся на несколько мгновений пещеры. В голову пришла мысль, что в руках у него находится тайна, которая наверняка заинтересует маркиза — самый настоящий потайной ход из замка.

Конечно, при строительстве наверняка что-нибудь подобное было предусмотрено, но в том, что этой дорогой он прошел первым, если не считать гномов, разумеется, парень был совершенно уверен.

Впрочем, рассказывать о своем открытии маркизу он не собирался, решив, что это должно остаться его маленькой тайной. В конце концов, формально служит он, конечно, именно ему, и в то же время… в общем, не расскажет, и все тут. Правда, кое-кому рассказать все же придется, Кладу, например, — иначе как объяснишь приятелю, самолично запершему за тобой дверь, как ты оказался черт его знает где. Но никому другому — ни полслова.

Решено.

Жан подхватил мешок и двинулся в сторону дороги, которая должна была привести его к воротам замка. Надо было еще успеть на утреннюю поверку — его увольнительная заканчивалась, а опозданий Корт смертельно не любит.

***

— Простите, миледи…

Алия остановилась, удивленная тем, что к ней обратился стражник. Она привыкла воспринимать их как полуживые статуи, которые вроде бы дышат и даже шевелятся, но уж говорить-то вообще не должны. Или в крайнем случае только тогда, когда их о чем-то спросят.

Вглядевшись, она узнала молодого солдата, который сегодня стоял на часах у ее покоев. Это был тот самый парень, который напугал ее лошадь там, дома… хотя нет, поправила она себя, теперь ее дом здесь.

Нельзя сказать, что брак принес ей счастье. Рено де Танкарвилль был сложным человеком и уживаться с ним удавалось далеко не каждому. Алии, например, не удавалось. О да, он был для своего времени неплохо образован, поощрял искусство, науки и магию, однако при этом бывал мелочен, сварлив, а временами и жесток. Он не скрывал, что заполучил молодую и красивую жену исключительно благодаря наполненности своих сундуков и древности рода, а уж никак не из-за собственной неотразимости, насчет которой он иллюзий не питал. С детства не блистая красотой, он рано усвоил простую истину — женщины будут тебя любить со всей возможной страстью, если ты за это хорошо платишь. Такое отношение распространялось и на жену, но, к немалому своему удивлению, тут маркиз натолкнулся на некоторое неприятие его взглядов. Вскоре после свадьбы между супругами пролегла полоса отчуждения, которая со временем все расширялась, грозя перейти в стойкую неприязнь, а затем и в лютую ненависть.

Привыкнув к власти денег, маркиз не стал напрягаться в поисках пути к женскому сердцу — он просто забыл дорогу в опочивальню супруги, предпочитая других, более доступных и более раскованных девушек. В конце концов, супруга нужна была ему для того, чтобы удовлетворить требования общественного мнения — считалось, что в его годы лорду необходима спутница жизни.

Необходима — что ж, он женился на красивой девушке из хорошей семьи. А если она оказалась холодна и строптива — и ладно, найдутся и другие, чтобы обеспечить ему приятные ночи.

Алия была в какой-то мере благодарна мужу за такое отношение — его тяга к деньгам, его убежденность в том, что в этом мире продается все, только надо знать истинную цену, претили ей. Да и уродство наследника древнего рода нисколько не способствовало потеплению отношений. О, она блюла верность, как то надлежит хорошей супруге — если с общественная мораль рассматривала “невинные шалости” мужчин как нечто само собой разумеющееся, то к поведению женщин отношение было куда как суровей. Разумеется, мало кто из благородных дам воздерживался от “близкого” знакомства с бравыми воинами, охранявшими их покой, с мускулистыми слугами или изящными менестрелями — особенно с последними, так славно умевшими подобрать нужные слова к истомленному мужским невниманием сердцу. Просто это… следовало, по возможности, скрывать. Алии скрывать было нечего. Пока.

Относительно своего будущего она особых иллюзий не питала и радовалась пока лишь тому, что маркиз, в общем, оставил ее в покое.

Она много читала, старательно изучая древние трактаты о магии, о травах и о целительстве. Много времени проводила в обществе Лериаса, который, особенно после последней стычки, стал куда более терпимым, чем вначале. Девушка так и не разобралась в причинах упорного нежелания эльфа делиться с ней своими знаниями — каждую каплю он отдавал чуть ли не с кровью… впрочем, в последнее время с ним вполне можно было иметь дело. Если уж он и не изменил своих взглядов, то по крайней мере старался их скрывать.

Часто ей удавалось, оседлав свою послушную Ласточку, носиться верхом по окрестным лесам, хотя тут уже маркиз начинал проявлять недовольство. О, он был не против прогулок, ради бога, но все должно быть пристойно — а это значило присутствие свиты, парочки придворных дам — ни одна из них, кстати, не миновала постели своего лорда, о чем знали чуть ли не все в замке и, разумеется, леди Алия в том числе. Ну и охрана, понятно, куда же без нее. И никаких скачек — неторопливо, с чувством собственного достоинства… тоска зеленая. Так что постепенно подобные прогулки становились все более и более редкими, к превеликому огорчению юной маркизы, обожавшей свою лошадь и практически лишенную иных удовольствий. Впрочем, стремление потакать прихотям супруги у маркиза отсутствовало напрочь.

Алия испытала легкую неловкость оттого, что совсем забыла о пареньке, который настолько рвался ей служить, что рисковал ради этого головой. Она вспомнила, что во время пути в замок, когда на них напали разбойники, мальчик был серьезно ранен и несколько дней его жизнь висела на волоске. Если бы не вмешательство эльфов, возможно, его служба так и оборвалась бы в самом начале.

Теперь, после стольких месяцев старательной учебы, она и сама, возможно, смогла бы поставить раненого на ноги, однако тогда девушка еще ничего толком не умела. Она тепло улыбнулась, попутно вспомнив имя паренька.

— О, я вижу, Жан, ты вполне освоился на своем новом поприще? Как тебе живется в замке? Не жалеешь, что променял свой родной хутор на эти каменные стены?

— Что вы, маркиза… — покраснел парень. — Я рад служить вам, только об этом я и мечтал. И я счастлив, что вы не забыли меня.

— Как же я могу забыть того, кто поклялся мне в вечной верности, — слегка покривив душой, но тем не менее с искренней теплотой в голосе произнесла девушка. — Я смотрю, ты возмужал, теперь передо мной уже не мальчик, но муж… У тебя есть ко мне просьба? Может, я и не всесильна в этих стенах, — с легкой ноткой горечи продолжила она, — но, что смогу…

— О да, леди, у меня к вам действительно просьба… не извольте гневаться… я… у меня есть одна вещь, я нашел ее… — быстро добавил он. Эта оговорка не укрылась от маркизы, она почувствовала, что парень слегка темнит. — Эта вещь, леди, она… она слишком хороша для того, чтобы лежать в мешке простого солдата… я прошу о милости… не соблаговолите ли вы принять ее… принять как подарок…

Торопливо, словно боясь, что маркиза возмутится от такой вольности и в гневе уйдет, парень достал из кармана завернутый в тряпицу предмет и протянул Алии. У нее мелькнула мысль, что парень, видимо, просто купил какую-то безделушку и теперь хочет сделать приятное своей госпоже. Приготовившись изобразить восторг, она развернула холстину и охнула от восхищения.

На ее ладони лежало изумительное произведение искусства — она была уверена, что это творение вышло из рук великого мастера, скорее всего гнома — только они умели делать столь тонкое золотое кружево. Но камень… туманный кристалл, огромный и… с ума сойти, неужели свободный? Господи, как такое вообще могло случиться… такая вещь не могла просто так оказаться в руках бедного крестьянина… ну, пусть даже бедного солдата.

— Откуда? Откуда это… чудо? — прошептала она. — Скажи, прошу тебя.

— Я нашел его, правда. Его сделали гномы… наверное… я нашел клад. Там был только этот камень, — словно оправдываясь, стал сбивчиво объяснять солдат. — Я был в старых пещерах, искал старые гномьи схроны… многие ищут, мне повезло просто.

Алия бросила на парня удивленный взгляд.

— А не страшно было? Про клады эти много разного говорят.

— Ага, и правду ведь… — кивнул Жан, душа которого пела оттого, что маркиза не отказала, не отвергнула его дар. — Там такое было… то ли яд, то ли колдовство, только завернута была штука эта в тряпку такую, так мне эта тряпка куртку сожгла, один пепел остался.

— А ты-то как уцелел?

— А я осторожно, — улыбнулся парень. — У нас тоже разное про эти схроны говорили, вот я и побоялся. Руками так и вовсе не трогал, только ножом да палкой. Так она, гадость эта, и палку сожрала, а клинок не тронула, не смогла, видать. Только сейчас его трогать можно, я в воде его промыл.

— И ты не трогал камень? — В голосе Алии прозвучала дрожь.

— Нешто я не понимаю?.. Туманный камень трогать нельзя, если не хочешь к себе приучить, это ж всем известно. Что вы, леди, он целехонький, ждет своего хозяина. Вам в самый раз будет, взамен того осколка. — Жан кивнул на висевшую на шее маркизы крошечную подвеску с небольшим кусочком плохо обработанного кристалла. — Вы уж не откажите, леди, примите…

— Спасибо… — прошептала маркиза. Чутье подсказывало ей, что нельзя предлагать парню награду, обидится. Он не ради выгоды принес ей это бесценное произведение искусства, не ради денег или иных благ, а истинно от чистого сердца. И принимать дар надо было именно так. — Спасибо. Я… поверь, Жан, нет слов, чтобы выразить то, как я тебе признательна. И… и знай, что я никогда этого не забуду.

Она обеими руками крепко прижала камень к груди, чувствуя легкие покалывания — кристалл привязывался к новому владельцу, привязывался на всю жизнь. Теперь ее силы возрастут, теперь то, что раньше давалось с превеликим трудом, будет легким и простым, а вовсе ранее невозможное станет доступным и посильным.

Внезапно она сделала полшага вперед, коснулась губами щеки парня, а уже через секунду ее торопливые шаги замерли вдали. Жан, опершись на глефу, долго смотрел вслед прекрасной маркизе. Его сердце переполняла радость — та, хранить которую от всех бед мира он мечтал, будет носить на груди его дар и никогда не забудет своего самого верного и самого преданного слугу. И может, именно этот его дар убережет ее от многих напастей, от которых не спасет острый меч и прочный щит.

Жан задумчиво уставился в свою кружку, в которой плескались остатки пива, затем одним махом опрокинул ее в себя и свистнул, подзывая мальчишку, чтобы тот получил возможность в очередной раз наполнить сей благословенный сосуд.

— И долго мы будем здесь торчать? — задал он риторический вопрос.

Никто из присутствующих не счел нужным отвечать. Клад с хрустом грыз сморщенное яблоко, последние остатки прошлогоднего урожая. Сван дремал, откинувшись назад и слегка похрапывая, — Жан отметил, что правая рука десятника, по многолетней привычке, лежит совсем близко от рукояти висящего на поясе меча. Кирк, ловко орудуя кинжалом, один за другим отпиливал ломти мяса от здоровенного лосиного окорока и отправлял их в рот, время от времени прикладываясь к пивной кружке. Баз, чуть ли не облизываясь, разглядывал филейную часть хорошенькой служанки, которая в настоящий момент склонилась над корытом, выставив на обозрение эту выдающуюся во всех смыслах этого слова достопримечательность.

Ответ на свой вопрос Жан знал и так, только этот ответ никак не помогал убить скуку, которая душила его десяток уже который день.

Маркиз счел нужным, чтобы караван старого Зеннора, который не раз привозил для лорда диковинки из дальних мест, по территории Брекланда перемещался с почетной охраной в виде десятка мечников. Ему-то что, решил, отдал приказ, и все. А Зеннор запаздывал, и солдаты торчали в этой дыре уже шестой день, ожидая подход обоза, и зверели от скуки.

К еще большему их раздражению, местные жители относились к мечникам маркиза с такой почтительностью, что с ними было просто невозможно поссориться. Кирк разок даже учинил разгром в таверне в надежде, что кто-нибудь попытается его утихомирить и можно будет подраться, однако хозяин лишь мирно улыбался, подсчитывая убытки, — не подлежало сомнению, что он непременно выставит лорду счет. Причем лорд скорее всего этот счет оплатит — он был скор на расправу, но в делах финансовых обычно был честен.

Девок здесь тоже было мало — то есть сколько-то, конечно, было, но все они держались своих парней и совершенно не хотели идти на сеновал с бравыми воинами, а те, вынужденные подчиняться приказу маркиза не чинить обид местному населению, не могли найти повод, чтобы избавиться от конкурентов и впоследствии помочь страдалицам пережить потерю их возлюбленных. Будь они не здесь, в Брекланде, а где-нибудь подальше, то сальные взгляды База и его не менее сальные шутки рано или поздно привели бы к поножовщине, здесь же народ привык к тому, что кто-кто, а дружинники маркиза первыми не нападут, а посему на неприятности никто не нарывался, проявляя к мечником максимум уважения и, по возможности, стараясь не попадаться под ноги.

С первого взгляда казалось, что этот своего рода отдых должен был порадовать солдат, по всеобщему мнению, измученных каждодневной муштрой, но это только с первого взгляда. Хорошо было только сначала, пару-тройку дней. Потом Баз выяснил, что пустить его под одеяло готовы лишь несколько вдовушек, ни одна из которых не вызывала у него восторга, Кладу опротивела местная ветчина — не настолько, чтобы перестать ее потреблять, но достаточно, чтобы об этом заговорить вслух, а Жан с удивлением отметил, что дуть безостановочно пиво — это не так уж здорово, как казалось ранее, тем более что пиво не выставляется на стол в трапезной замка Форш, а за него — с ума сойти — надо платить, да еще из собственного кармана. Рассмотрев вопрос под этим углом, он понял, что Пиво здесь не такое уж и хорошее, и вообще, пить его в таких количествах вредно… если не для желудка, то уж для кошелька — точно. Хотя по такому случаю каждый солдат перед отправлением в путь получил по тридцать грошей — деньги немалые, что и говорить, однако обидно же столь бездарно пропить и прожрать их в этой богом забытой деревеньке.

Уже на четвертый день Сван отправил гонца в замок с вестью, что купец задерживается и неизвестно, когда будет. Поступить так он был должен, так что уменьшение отряда на одного бойца было вполне оправданно, но надеялся десятник больше на то, что маркиз отзовет отряд обратно в Форш. Зря надеялся, кстати, маркиз редко менял свои решения, по крайней мере вот так сразу. Так в общем-то и получилось — вестник привез категорический приказ дожидаться каравана.

— Слышь, Сван, может, пойдем, мечами помашем? — поинтересовался без особой веры в успех Жан, который всегда с удовольствием уделял время тренировкам. В последнее время синяков на его руках стало меньше, а его противникам перепадало куда чаще.

— Не-а… — приоткрыл один глаз десятник, продемонстрировав чуткость сна. — Вон, Кирка возьми. Я спать хочу.

Его глаз закрылся, и храп возобновился с прежней силой.

— Ты ж и так, почитай, и весь день, и всю ночь дрыхнешь! — возмутился Жан. Устраивать сражение с Кирком, бычья сила которого давно вошла в поговорку среди солдат гарнизона замка Форш, ему не хотелось. Искусства в этом поединке не было бы ни малейшего.

Здоровяк напирал, размахивая мечом, как дубиной, и соваться под его удары было просто опасно.

— Угу, — хмыкнул Сван, не поднимая на этот раз век. — И тебе того ж желаю. В замок вернемся, там особо не поспишь. А тут — благодать, никто тебя не трогает… кроме не в меру ретивых пацанов, у которых руки чешутся.

Жан с тоской оглядел товарищей, затем толкнул Клада. — А ты?

— Что? А-а-а… ну, пойдем. И не лень же тебе. Ладно дома, там тебя и так Корт всем в пример ставит, аж тошно, а здесь-то ты для кого стараешься?

— Для себя.

— Ага, конечно… небось спишь и видишь, как надевают на тебя рыцарский пояс и стукают мечом по холке. Только нашему брату это перепадает редко. Надеешься, что как только наденешь золотые шпоры, так маркиза сразу и бросится тебе на шею?

Краска бросилась Жану в лицо, по телу пробежала волна огня.

— Да ты… да как ты…

— А! — небрежно махнул рукой Клад. — Кто ж об этом не знает. У тебя, браток, все на лице написано. Думаешь, один я вижу, как ты ее провожаешь глазами и вздыхаешь вслед? Ладно, замнем…

Они вышли во двор — был полдень, солнце уже ощутимо грело — еще, может, и не в полную силу, так ведь и не лето на дворе.

Зелено, правда, уже лес ожил после зимы, но по утрам еще прохладно, а уж по ночам, как выпадало в дозор идти, так их вовсе до костей холод пробирал. Сван, даром что лентяй и соня, — службу знал исправно, дозоры выставлял что днем, что ночью, да умно — не на виду, а скрытно… и проверял, зараза, так что и не поспишь-то, приходилось свое время честно таращиться в непроглядную темь.

— На чем? — лениво спросил Клад. — Опять на палках?

— А не нравится? — съехидничал Жан.

— Да мне-то что… только с тобой на палках-то неинтересно, все одно побьешь. Вот на мечах ежели, то еще потягаемся. Правда, точить их потом полдня… бес с тобой, давай на палках, их хоть не жалко.

— А давай топоры покидаем? Вон парочка и лежит, как раз к случаю. Да и не наши, стало быть, и точить не надо.

Аргумент был весомым и оказался решающим. Солдаты взяли топоры и принялись по очереди метать их в деревянный забор, который содрогался при каждом попадании. Клад определенно лидировал — такие вещи у него всегда получались лучше: избиваемые им доски, похоже, хозяевам придется менять. Его это волновало мало; конечно, маркиз велел ущерба жителям не чинить, но ущерб — это одно, а воинская выучка — совсем другое, и за такое маркиз пенять не станет. Жан старался не отставать, но выходило плохо. Наконец очередной бросок Клада проломил доску, и топор улетел куда-то в кусты крапивы. Солдат вздохнул, чертыхнулся и полез в жгучие листья за утерянным инвентарем.

— Дядь, а дядь… — Мальчишка лет десяти подергал Жана за рукав.

— Чего тебе? — ухмыльнулся мечник, садясь на корточки.

— Дядь, а ты все-все знаешь? — спросил ребенок, демонстрируя исключительную веру в способности представителя власти.

— Ну… — не стал особенно завираться Жан. — Много знаю. Можа, и не все, но много. И что ж тебе, пострелу, рассказать? Про звезды на небе или про то, как в капусте детей находят?

— Не-а, про детей не надо, мне намедни брат про то рассказывал, — серьезно ответил мальчонка. — Только он не про капусту говорил, а про то, что мамка с папкой друг дружку тискают и пыхтят, а потом мамка с животом ходит. Только врет он, наверное, он с Фимкой, сестрой, тискался чуть не полдня и пыхтел вовсю, аж взопрел, а она все без пуза.

Жан так расхохотался, что не удержался на ногах и сел на землю, утирая слезы. Подошедший Клад поинтересовался, в чем дело. Услышав рассказ приятеля, он тоже согнулся от хохота.

Отсмеявшись, Жан снова обратился к мальчишке, терпеливо ждущему, когда же дяди угомонятся. Вокруг них уже собралась немалая толпа детей всех возрастов, которым тоже не терпелось послушать бывалых воинов — глядишь, что-то интересное скажут.

— Ну а про что ж ты узнать-то хочешь?

— Дядь, а бывает, что звери не на четырех ногах бегают, а на двух?

— Бывает, — кивнул Клад, который к этому времени перестал ржать и намеревался принять участие в разговоре с любознательным ребенком. — Медведь, например. Ежели его раздразнить, так он на задние лапы…

— Та не… медведя я знаю, — пренебрежительно заявил сорванец. — У нас на полу евойная шкура лежит. Он, медведь-то, он же бурый весь. А я тут в лесу зверя видел… клыки — во! И когти, что у того медведя… токмо ходит на задних лапах, и шкура вся как есть зеленая.

— Что, прям как травка? — не поверил Жан.

— Ну ты скажешь, дядя! Он же не дерево какое или куст, он же зверь. Он немножко зеленый, как… как ряска на болоте.

Казалось, на безоблачном небе внезапно появились тучи и подул ледяной ветер — по крайней мере мурашки по коже воинов пробежали очень даже явственно. Оба прекрасно поняли, кого именно видел в лесу мальчишка.

— Буди сотника, — бросил приятелю Жан. — А я пойду, остальных созову. А ты, — повернулся он к малышу, — стой здесь. Соберемся, проводишь, покажешь, где ты этого… зверя видел. Ясно?

— Ясно, дядя. Конечно, запросто покажу, — подбоченился пацаненок, с гордостью и вызовом поглядывая на обступивших их мальчишек. — Я, дядя, тут все тропинки знаю.

Сван продрал глаза сразу — весь сон слетел, как сдутый ветром, как только Клад положил десятнику руку на плечо.

— Что стряслось? — резко спросил он, увидев мрачное выражение на лице парня. Кирк поднял голову от остатков окорока, Баз тоже повернулся в их сторону.

— Хреново дело, командир. Возле деревни видели орка.

— Кого? — расширились от удивления глаза База. — Ты что, Клад, перепил? Какие орки? О них уж почитай лет семь как никто не слыхивал в наших краях. Ладно бы в Андоре, а уж тут…

— И верно, — нахмурился десятник. — Здесь их раньше-то не было, давай, рассказывай, что вы там с Жаном удумали.

— Да тут, Сван, мальчишка один пришел, все с вопросами пристает. Спрашивает, что за зверь такой, на задних лапах ходит, клыкастый, когтистый да шкура зеленая, что ряска на болоте. Это так он и говорил, слово в слово. Сам посуди…

Сотник молча встал, кивнул Кирку и Базу в сторону двери, пошли, мол, и вышел во двор. Там уже стояли двое мечников и Жан, который натягивал на себя кольчугу.

— Остальные? — бросил Сван.

— Жур и Флик на посту, на южной стороне, — ответил Жан, затягивая кольчугу поясом, на котором болтались ножны меча. Сам меч торчал тут же, в земле, к нему был прислонен небольшой треугольный щит с белым ястребом на зеленом поле — гербом маркиза Рено де Танкарвилля.

Из корчмы вышел Клад, неся на горбу сверток с оружием. Баз бегом побежал наверх, где лежала его амуниция. Кирк, который прекрасно себя чувствовал что в кольчуге, что без нее, явно не собирался вооружаться, однако, натолкнувшись на ледяной взгляд командира, вздохнул и поплелся вслед за Базом. Оба появились спустя несколько минут, в полном облачении и с оружием — Баз поигрывал арбалетом, а его великан-приятель закинул за спину здоровенный кистень, которым только такой здоровяк, как он, и мог владеть.

— Этот? — скосил десятник глаза в сторону мальчика и, получив утвердительный кивок Жана, присел перед парнишкой на корточки. — Ладно, сынок, пойдем, покажешь, где зверя того видел. Только уговор, идем тихо, чтоб ни ветка не хрустнула, лады?

Четко видимые следы уводили на юг — так уж скоро и до темных земель дойти можно. Хотя сначала тот, кто их оставил, немало наследил вокруг деревни, ни разу, впрочем, не приблизившись к тыну — похоже, просто издалека наблюдал. Потом ушел, и теперь следы вели почти по прямой, только изредка огибая неглубокие овражки и особо большие полянки — похоже, этот “некто” не желал выходить на открытое пространство. Мальчишка-проводник вот уж часа три как был отослан домой с суровым наказом — за отрядом не ходить. Он, понятно, возмущался, но после легкого шлепка по заду своей судьбе покорился. Правда, Жан первое время подозревал, что сорванец втихаря крадется за ними, стараясь не попадаться на глаза, хотел даже Свану про свои подозрения сказать, но затем передумал — в конце концов, они сюда пришли орка искать, а не за ребенком по лесу гоняться.

А это был, безусловно, орк — их когтистые лапы требовали особой обуви, и этих следов десятник видел немало, ему пришлось принять участие в той, десятилетней давности, войне. Правда, в самом конце, но такое не забывается. Так что лапы зеленой твари воин знал не только по рассказам.

Он был один — по крайней мере других следов они не нашли.

Жан спрашивал себя, какого рожна они уже столько времени идут за одним-единственным орком, можно подумать, велика угроза. Он уже был готов спросить десятника, сколько это еще будет продолжаться, но тот вдруг остановился и выругался.

— Хана, ушел, гад.

— Че там? — спросил шедший сразу за командиром Баз. Он был лучшим арбалетчиком среди их десятка, но следопыт из него был никакой. Жан в лесу был как дома, правда, до Свана ему было ой как далеко, тот и на голом камне, казалось, мог следы найти. Да еще сказать, когда человек прошел, сколько груза нес и торопился али нет.

— Ушел он… — повторил Сван. — Вона, в ручей следы входят, а на том берегу их и нет. Как почувствовал, урод, что мы за ним идем. Видать, по воде пошел, теперь не найдем следов.

— Так можно берег проверить, что выше по ручью, что ниже, — предложил Жан, не особенно веря в успех.

Десятник лишь покачал головой.

— Нет. Ежели он не дурак… а раз о погоне догадался, то точно не дурак, то он на берег вылезать не будет. Найдет дерево, что над ручьем нависло, тут таких тьма, залезет на ветки прямо из воды, там на другое переберется, а там можно и наземь спуститься. Найти-то следы его, мы, может, и найдем, да только его к тому времени и след уж простынет. Возвращаемся. Возвращение было невеселым, и настроение мечников нисколько не улучшилось даже от того, что, пока они бродили по лесу, в деревню вошел обоз Зеннора. Старый купец — ему бы уже давно на печи дома сидеть, а не бродить по лесам да степям со своими товарами, наотрез отказался двигаться дальше без отдыха.

— Кони устали, десятник, понимаешь, нет? Куда их гнать-то, вы тут неделю ждали, еще ночку подождете. А там, с божьей помощью, и двинемся.

Сван в сердцах сплюнул и пошел искать старосту, прихватив для компании Кирка, который был в его отряде самым представительным. Искать пришлось долго — староста затеял не ко времени обход своих личных угодий, раздавая нахлобучки поденщикам и принимая дневной урок.

Наконец они нашли его на одном из дальних полей, где тот распекал нерадивых работников, не обращая внимания на их нытье, что и земЛя, мол, корневищами перевита, и солнце сегодня палит невыносимо, и маковой росинки, мол, с утра во рту не было. Решать проблемы государственной важности посреди пашни краснолицый толстяк категорически отказался, заявив, что здесь у него дела семейные, а стало быть, он и не на службе вроде. Свану пришлось, стиснув зубы, ждать, пока страдающий одышкой староста доплетется до дома, взгромоздится на стул и соизволит наконец выслушать воинов.

Говорил Сван недолго — вкратце описал следы, что видели они возле деревни, сказал и то, кому те следы принадлежат, чем вызвал недоверчивую ухмылку на жирной роже старосты — тот, похоже, не поверил ни одному слову десятника. На требование немедленно вооружить селян и на всякий случай приготовиться к разного рода неожиданностям, он так и вовсе замахал руками.

— Да что вы такое говорите, милостивый государь! Какие стражники, какие орки? Вам что-то там почудилось, а мне что, по-вашему, людишек с полей снимать да с рогатинами у тына ставить? И думать не могите, вон сеять надобноть, да и других дел невпроворот. Вам что, погостили малость, да и уйдете, а мне же налоги платить. Что я лорду моему скажу? Так, мол, и так, милорд граф, мы тута от орков оборонялися, не взыщите, ни зерна, ни сена, ни скотины не будет. Да он меня тут же и закопает по шею, чтоб другим неповадно было.

— Если орки придут, от вашей деревни одни головешки останутся, — буркнул Сван, играя желваками. — Головой думать надо, а если вместо головы седалище, так хоть умного совета слушать.

— А вот поносить меня не надо, — нахмурился староста. — Ваш маркиз здеся не хозяин, эта деревня — милорда графа Дэнси, он тута и командовать будет. Вы свое слово сказали, я выслушал. А теперь соизвольте своими делами заниматься.

Сван чертыхнулся и, резко повернувшись, вышел из светелки, бурча себе под нос о полном отсутствии мозгов в голове некоторых ожиревших боровов, которым самое место на скотобойне, и орки, ежели справедливость существует, это ему и устроят.

Проводив взглядом десятника, староста повернулся к сыну, такому же не в меру упитанному молодцу лет двадцати, который повсюду следовал за батькой. Морда детинушки, как и папеньки, особым умом не блистала.

— Чё скажешь, отроче?

— А может, правду десятник-то говорит? — неуверенно начал тот. — Про орков в наших краях никто и не слыхивал, оно конечно, но…

— То-то и оно, что не слыхивал, — осклабился отец. — Спьяну небось и не такое привидится. Они ж почитай с неделю уж бражничают, вона намедни трактирщик жаловался, что все пиво у него повыжрали. А теперича про службу вспомнили, страх тут наводит. Да и что оркам делать в наших землях, люди мы бедные, ни пограбить, ни подраться им тута не с кем. Не, врет десятник, за дураков нас считает. Небось думает, что мы все побросаем да будем с рогатинами да вилами вокруг деревни дозором ходить. Вот ржать-то потом будут над дуростью нашей. Не, мы поумней будем. Пусть людишки работают, как работали, нечего их всякой нелюдью пугать.

— Может, тогда к графу Дэнси вестника послать? — спросил сынок больше для поддержания разговора. В том, что папаша его высмеет, он и не сомневался.

— Да что за глупости! — возмутился староста, всплеснув пухлыми ручонками. — И не подумаю отвлекать милорда от государственных дел из-за бредней пьяных вояк. Али тебе в войну поиграть не терпится? Так милости прошу, вона на стене самострел висит. Бери да хоть всю ночь дозором броди, только собак перебудишь да людям добрым спать не дашь.

Великовозрастный детина пожал плечами, снял со стены здоровенный арбалет, такой старый, что его, казалось, и взводить опасно, того и гляди в руках развалится, и поплелся к выходу. Оно и понятно, куда лучше из себя стражника изоб— ражать, чем ждать, пока тятька на какую работу приставит. А у того не заржавеет, быстро работу найдет. Надо еще дружков позвать, вместе и потешиться можно, по забору пострелять или там еще что придумать, чтоб не скучно было. Ночью, конечно, оболтус стоять на страже не собирался, вот еще, ночью спать надобно. А сейчас почему бы и не повеселиться.

— Собирайся, хозяин, двигаться будем, — рявкнул Сван, врываясь в трактир, где Зеннор уже уютно устроился за накрытым столом. — Давай не тяни, времени не так уж много, чует мое сердце.

— Да ты что, десятник, белены объелся! — возопил старик, только нацелившийся было на румяный бок жареного поросенка. — Все же обсудили, чего еще придумал? Кони устали, говорю тебе, не пойдут дальше, понимаешь, нет? Да и люди, они ведь тоже не железные. Вы уж наотдыхались, а мои хлопцы неделю в дороге.

— Даже если мне тебя скрутить придется и на телегу, как тюк, бросить, — серьезно сказал Сван, — все равно мы двинемся еще до того, как смеркаться начнет. Сам выбирай, как поедешь, по-человечески или во вьюке.

— Да как ты смеешь! — взвился купец, белея от бешенства. — Я уважаемый человек, меня сам ваш маркиз почитает…

— Угу, немало почитает, видать, раз нас отрядил тебя охранять. Вот я и охраняю. Как считаю нужным.

— Да, охраняешь… от нежной свининки да от доброго пива. Лучше садись с нами, десятник, да отведай вот…

— Так что, вязать тебя? — спокойно осведомился Сван. — Ну, как знаешь. Эй, Кирк, у тебя там в мешке, кажись, веревка была? Тащи сюда, да живее. Жан, гони этих пацанов в шею, пусть своих кляч запрягают. Да скажи нашим ребятам, что сейчас двинемся, да пусть кольчуги наденут, не ровен час нарвемся.

Кирк, злорадно ухмыльнувшись, рванул за веревкой. Старик сжался от испуга, лысина, обрамленная венчиком редких седых волос, заблестела от пота. Затем, услышав на лестнице тяжелую поступь здоровяка да потом еще и увидев того в дверях со скрученной веревкой в руках, живо вскочил из-за стола.

— Уж я припомню тебе это, десятник. Ох, дай боже, послушает меня маркиз Рено, будешь ты опять простым солдатом.

— Как маркиз скажет, так и будет, — пожал плечами Сван. — Так что, по-людски решил ехать? Добро. Давай, некогда нам тут лясы точить.

— Привиделось тебе это, десятник, — хмурясь, говорил Зеннор, устало хлопая заспанными глазами. Был он старик незлобивый, отходчивый, и, поскольку из-за стола его все равно выдернули, ничего ему и не оставалось, кроме как успокоиться и примириться с неизбежным. — Как есть привиделось. Здесь отродясь ни одного орка не видали. Да и коль видали, то что? Ну, пусть и прав ты. Ну бродит тут какая тварь, ну и что? Может, курицу спереть хотел, или там поросенка, или еще чего. Небось голодный, вот и ошивался возле села. А как увидел, что ничего ему не обломится, так и почесал дальше.

Сван молчал, придирчиво оглядывая обоз — с полдесятка груженых телег да шестерых молодых парней, приставленных к коням. Был еще один, совсем мальчонка, годов этак двенадцать, видать, внук купца. От него толку в случае чего будет мало, а вот парни ничего, здоровые, может, и оружием владеть обучены. Кони действительно порядком выдохлись, это было ясно не только наметанному глазу десятника, но и любому дураку. Конечно, хороший хозяин нипочем не погнал бы их в дальнюю дорогу, не покормив как следует, не дав отдохнуть. Однако ж в своей правоте он был уверен. Чутью своему он доверял, а говорило оно, что лучше вот так, в чистом поле и с полудохлыми клячами, чем в той деревне.

Дурно пахло в деревне, смертью пахло. Давно он не слышал этого запаха, с самой войны, почитай, а сейчас с такой силой накатило, что он и не сомневался в решении, которое, может, и действительно приведет его в рядовые — маркиз не любил, когда чинили обиды его любимцам, а Зеннор был как раз из таких.

— А кольчуги какие у тебя в обозе есть? — спросил он, игнорируя разглагольствования старика.

— Есть, как не быть, — хмыкнул тот. — Все у меня есть.

— А арбалеты? — недоверчиво поинтересовался Сван. — Или другое какое оружие… но арбалеты все ж лучше.

— И это есть, — осклабился старик. — Я ж не только ткани да диковинки заморские вожу, на возах оружия немерено, всякого. И арбалеты, и мечи, и копья разные. Вон на той телеге.

— Тогда вели своим кольчуги надеть, да поживей пусть шевелятся. И ты, хозяин, кольчужку-то накинь, а то и две, одну на другую. Скажи, пускай достают арбалеты, по четыре иль по пять на каждую телегу, да чтоб стрел вдосталь было.

— Бог ты мой, да зачем же… — начал было старик, но Сван зыркнул на него мрачным взглядом, и купец, не раз беседовавший на равных и с благородными лордами, вдруг не решился спорить. Постепенно обоз превращался в военный отряд. На возницах сверкали кольчуги, на которые им и за всю жизнь скопленных денег не хватит, парни Свана, привязав лошадей к телегам, перебрались с седел на колеса и принялись деловито раскладывать вокруг себя арбалеты и связки стрел. Если они и сомневались в справедливости странных приказов своего командира, то ничем этого не выдали — старшому надо доверять, он командовать не зря поставлен.

Зеннор, еще больше сгорбившись под тяжестью надетой поверх платья кирасы, которую Сван, к своему удовлетворению, обнаружил на возу, и дорогого, с золотой насечкой, шлема, наконец не выдержал.

— Ну, доволен, десятник? Я твое слово выполнил, так, может, пояснишь-то, в чем дело? Чего бояться изволишь, орка одинокого? Так я мыслил, что воины ничего не боятся.

— Жаль, что кираса одна была, — пробормотал Сван. — Нет чтоб побольше везти, она, кираса-то, куда лучше от стрелы убережет, чем кольчуга, даже и самолучшая. А боюсь я не орка, он нам не страшен… ежели один будет. Боюсь я, что живым тебя до замка не доставлю, тогда маркиз мне враз башку снесет.

Кони неторопливо трусили по дороге, небо темнело, на землю опускалась ночь. Зажглись первые звезды. Сван, ни на мгновение не переставая внимательно поглядывать по сторонам, неторопливо объяснял купцу свою точку зрения.

— Он не курицу стянуть хотел, хозяин. Куриц днем не тащат, за ними ночью идти надо, когда дрыхнут. Да и другую поживу-то он мог взять легко, лишь бы темноты дождался. Так нет ведь, орк возле тына потоптался и восвояси убрался. А ходил-то не просто так, все углядел, где ворота, да есть ли воины, да высок ли частокол. То не просто бродяга был — доглядчик, а как высмотрел все, что хотел, так своим весть понес. Может, он и не один был, не весь же мы лес осмотрели. А если и другие были, то могли и твой обоз заприметить, а куш-то ведь знатный, опять-таки оружие. Мечи оркам без надобности, они больше ятаганами воюют, а вот арбалеты да кольчуги — добро для них немалое. Может, деревню-то они и не тронут, сразу за нами погонятся, только знаю я эту нечисть, а потому надежды на это мало. Старосту я, конечно, упредил, да не поверил он мне, боров недорезанный.

— Если прав ты, — заметил купец, — то надо было в деревне и оставаться. Там и отбиваться легче.

— Куда там, — вздохнул Сван. — Они ж ее сразу и запалят, да со всех сторон. Была б стена каменная, тогда еще можно было б, а так — коль загорятся тын да дома, тогда уж и не выбраться. А так, может, и пронесет.

— А деревню, стало быть, на растерзание отдаешь, — съязвил Зеннор, довольный, что смог уколоть воина. Сван вздрогнул, как от удара, и до боли стиснул зубы.

— Приказ у меня, — глухо ответил он, — некоего Зеннора, купца из Брекланда, доставить в замок Форш в целости и сохранности.

— Прости… — Старик дотронулся до плеча десятника. — Прости старого, не подумав брякнул.

— Да ладно, чего уж там…

— Эй! Сван! — раздался крик База. — Глянь-ка, что там такое?

Десятник оглянулся. Над лесом, разгоняя уже сгустившуюся мглу, разгоралось зарево. Еще пока слабое, оно с каждым мигом становилось сильнее и сильнее.

— Деревня горит, — мрачно заметил он. — Добрались-таки. Эй, вы, на возах! Погоняйте, да поживее. Нечего скотину жалеть, самим бы ноги унести. Парни, готовьте арбалеты, дай бог, в ночи не догонят нас, но мало ли что. А уж к утру точно достанут, такой лакомый кус они не бросят. Как разузнают у старосты, куда мы направляемся, так вдогонку и припустят.

— Так что, скоро догонят? — Купец почувствовал, как по коже пробежали мурашки, а ладони внезапно взмокли. Он ухватился за рукоять короткого меча, которым когда-то, в юности, неплохо владел, а сейчас носил больше для красоты. Что ж, глядишь, и придется вспомнить старое уменье.

— Ну, не скоро, — пожал плечами Сван, — лошадей-то у них нет. Правда, бегают они быстро.

Дорога вновь нырнула в лес, вокруг возов сомкнулись вековые дубы, загородившие и темное уже небо, испещренное звездами, и багровое зарево пожара. Здесь было теплее — по крайней мере исчез пронизывающий ветер, который часом раньше, на равнине, заставлял парней ежиться и заворачиваться в плащи.

Дождей давно не было, поэтому дорога была сухой. Иначе пришлось бы чуть не через каждую лигу вытаскивать засевшие в грязи телеги, тогда погоня бы настигла их быстро. Впрочем, они и так догонят, если, разумеется, захотят.

— Может, в лесу спрячемся да пересидим? — спросил один из возниц.

— А и правда, как насчет леса, а, мастер? — подхватил Зен-нор, явно незнакомый с повадками орков.

— От них не спрячешься, в лесу они как дома. Разве что пещеры этим тварям нравятся больше. Солнца они не любят, вот и укрываются, где могут. А лес для этого очень даже подходит, — ответил десятник, проверяя, легко ли меч выходит из ножен. — Так что вся надежда наша на коней да еще на то, что рассвета не догонят они нас. Во тьме стрелять плохо, только деревья вокруг зря истыкаешь, а будет светло, так мы с ними еще поборемся. Думаю я, что деревню грабить примутся, хотя и грешно на такое надеяться. Может, мы до замка Грасс дойти успеем, там стены хоть и не чета Форшу, но никакая банда через них не перелезет. Да и в любом случае нам туда надо, графу Дэнси рассказать, его все ж земля тут.

— Так мы и получше придумать можем, — заметил Зеннор. — Эй, Син, бери лошадь да дуй вперед. Доскачешь до замка графа Дэнси, скажешь, что Зеннор привет шлет, да пусть дружину скликает и нам навстречу высылает.

Мальчишка молча кивнул, вылез из-под толстого одеяла и стал натягивать на себя курточку.

— Внучок мой, — похвастался купец, — Синналом звать. Вырастет, ему дело передам. Сыновей-то господь мне не послал, только дочка, хорошо хоть на старости лет ублажила, внука подарила.

— А не заблудится? — осторожно поинтересовался Сван.

— Нет, он эти места не хуже меня знает, уж года три как вместе ездим. Да и родом он отсюда, здесь, на графских землях, и дочка живет, овдовела вот недавно, жалко… ну да она у меня пригожая, другого мужика сыщет.

— Добро… эй, Син… бери нашего коня, наши отдохнувшие, крепкие. Ну хоть вон того, в яблоках. Да смотри, гони во всю прыть, нам-то тащиться долго, а ты, может, к утру и поспеешь.

Сван не стал говорить, что, по его мнению, этот мальчонка вполне мог остаться единственным живым из всего каравана. Иллюзий он не строил — будет орков с десяток, ну даже три десятка — отобьются, его парни посильнее любого из этих тварей будут, да и погонщики Зеннора тоже на вид ничего. Арбалетов много опять-таки… А вот ежели целая орда навалится, тогда их ни стрелы, ни кольчуги не спасут. Говорить об этом купцу, впрочем, не стоит.

Опыт не подвел бывалого воина — их действительно догнали.

Занималась заря, необычайно красная для этого времени года — в этом многие увидели недоброе предзнаменование. Раннее утро — самое промозглое и холодное время дня, возницы, всю ночь не сомкнувшие глаз, да и до этого порядком уставшие, сейчас клевали носами. Солдаты Свана, слегка вздремнувшие по очереди, выглядели несколько лучше, но и у них под глазами лежали черные круги

— следы непрерывного ожидания нападения.

Всю ночь обоз тащился по извилистой лесной дороге, и десятник, недобрым словом поминая великолепное ночное зрение орков, молил всех богов, чтобы их не догнали до первых лучей солнца. Ежели повезет, то свет будет бить нападающим в глаза, а орки этого не любят. С грустью вспомнил старые бабкины сказки, что тролли, мол, от первых лучей солнца в камень обращаются, а орки норовят под землю зарыться. Где уж там, им дневной свет, что человеку — сильный встречный ветер да со снежной крошкой. Неприятно, раздражает, глядеть мешает — но и только. А будут ли у орка глаза прищурены или распахнуты, когда он тебе свой ятаган под ребро загонять будет, так то без разницы. Тролли тоже солнца не боялись — понятно, просто так они под лучи не полезут, но ежели цель достойная будет, так их и летнее пекло не остановит.

По светлеющему небу плыли легкие кучевые облака, постепенно делаясь гуще. Это тоже было против солдат, пасмурное небо и подавно преследователям не помешает. Чуть привстав на стременах, Сван окинул взглядом свою жалкую армию — шестнадцать человек, включая его самого и не включая Зеннора, из которого боец был весьма сомнительный. Что ж, надо обходиться тем, что есть.

Деревья становились все реже — лес заканчивался. Может, оно и к лучшему, на равнине арбалетчикам больше простору, только на стрелы десятник и надеялся. Орки редко носили кольчуги, не говоря уж о добрых латах, которые и арбалетную стрелу смогли бы отвести.

Если сильно повезет, его мальчишки сделают выстрела по три, по четыре — глядишь, дюжины полторы и положат. А там и до мечей черед дойдет.

Телеги миновали последние деревья — впереди лежала степь, поросшая свежей, еще не набравшей силу зеленой травой, среди которой кое-где полыхали алым распустившиеся бутоны первоцвета.

Скоро, ой скоро алого здесь прибавится. Усталые кони плелись все медленнее.

— Сделаем остановку, — заявил Сван. — Ненадолго.

— Не ты ли говорил, что надо поспешать? — поинтересовался Зеннор, Ночь, проведенная в седле, не прошла для старика даром, он еще больше сгорбился и понурился, видно было, что его одолевают усталость и сон.

— Кони выбились из сил, — вздохнул десятник. — Скажи своим парням, пусть наших коней запрягают.

— Так ведь кони у тебя, десятник, боевые, в упряжке хо— дать не приучены, — покачал головой купец. — Толку от них?..

— Больше, чем от этих дохлых кляч. Они-то налегке шли, так что теперь их черед свой овес отрабатывать. Эй, вы, лентяи! Шевелитесь…

Погонщики показали достаточную сноровку, справившись с порученным делом чуть ли не в считанные минуты. Вскоре обоз продолжил путь — теперь телеги и впрямь двигались побыстрее, хотя Сван и понимал, что сейчас он отрезал у своих мальчиков возможность спастись бегством. Впрочем, бежать он не собирался, чему быть — того не миновать.

— Может, хозяин, тебе вперед поехать? — в десятый, наверное, раз спросил Сван купца, но тот в ответ лишь отрицательно помотал головой. — Ну не упрямься, поезжай. Конь у тебя еще не так устал, увезет. Да и не нужен ты им, они за обозом пойдут, не за людьми. А уж мы-то их туг задержим надолго. А кое-кого, пожалуй, и навсегда.

— Нет. — Старик твердо стоял на своем. — Я своих людей не брошу, понимаешь, нет?

— Много им толку будет, ежели тебя ухлопают вместе с ними? Это ж не геройство, погибнуть, как бык на бойне.

— Может, и не геройство… я ж предлагал бросить телеги, да уходить верхами.

— У меня приказ, — снова набычился Сван. Этот разговор начал его доставать, хотя, как и ранее, он сам же его и начал. — Ты понимаешь, купец, что такое приказ? Лорд сказал охранять тебя и твой обоз. Я просто стараюсь выполнить и то и другое сразу. Ну не могу я бросить твой товар, да и не в правилах мечников маркиза Рено вот так вот, при одной угрозе, бежать от врага.

— Мало вас, — вздохнул купец. — Думаешь, мне товар не жалко? Как-никак, а мои в нем деньги, да и немалые. Это ж у вас, как говорится, солдат спит, служба идет. Что ты в таверне пиво глушишь, что солдат тренируешь, что с орками рубишься — все одна плата идет. У нас, сам понимаешь, все иначе. Угадал, взял хороший товар да привез в нужное время и в нужное место — остался с барышом, не угадал — сиди себе на тюках да жди, пока какой дурень купит.

— Ты слывешь человеком богатым, зачем же сам с караванами ходишь? Сидел бы дома да деньги с приказчиков получал.

— Э, мил друг, не все так просто. Я почему, как ты говоришь, богатым слыву? Знаю много, да и нюхом чувствую, что в этом году доход принесет, а что и в следующем. Такому враз не учатся. Вот станет внучок постарше, поднаберется опыта, там, глядишь, и сменит меня. А пока… пробовал я это, дома сидеть. Да только доходы тут же упали, а то и убытки пошли. Сам понимаешь, для приказчика мои деньги — не его, чужие. Он и не старается особо. А стараться надо, и не просто, а изо всех сил. Вот сам посуди, в прошлом году я вез из Тарна ткани, да посуду кованую, да пряности. Сам герцог Дарландский мой товар брал, да и заплатил хорошо, не поскупился. А нынче что на возах — арбалеты, мечи, кольчуги, стрел немерено. Как думаешь, ко времени? То-то… говорю же, нюх у меня на торговое дело.

— Если б у тебя еще на что нюх был, — буркнул Сван, — так ты вообще дома остался бы. С внучком вместе. Сам-то ты откуда родом?

— Из Тарна я. Давно дома не был…

— Все спросить хотел, — замялся Сван, которого давно уж разбирало любопытство, да все как-то повода не подворачивалось. — Вот скажи, едешь ты почитай что с Темных земель. А разве мало мастеров-оружейников в Тарне да или в Дарланде том же? В Темных землях, бают, одни дикари живут.

— Дикари-то они, понятно, дикари, — кивнул купец, — да только по оружию большие мастера. Спят в шатрах кожаных, мясо жрут полусырое, грязь везде, вонища, однако ж в их горах руда — не чета реверландской, а та в срединных уделах за лучшую считается. Да и многие мастера, про кого ты говоришь, тоже у этих дикарей учились многому. То ли у тех магия какая, то ли им гномы что из своего знания передали, да только их оружие куда лучше, чем то, что из ваших кузниц выходит. Да и ты, десятник, взял бы какой меч с воза, он получше будет, чем твоя железка.

— Моя железка, — нахмурился Сван, — мне много лет служила. И еще послужит. Спасибо, конечно, понимаю, что обидеть не хотел, но я войну не по картинкам знаю. Когда меч знаком, он и не подведет.

— Дай-то бог, может, и не придется его доставать, — высказал надежду Зеннор, — уж и рассвело совсем, а орков-то все не…

— Идут! — завопил Жан, одним движением натягивая арбалет. Вложив в него стрелу, парень тут же натянул второй, затем третий.

Остальные тоже спешно готовили оружие. Стараниями Зен-нора у каждого было по три самострела и стрел более чем достаточно.

Десятник оглянулся. У далекой теперь кромки леса появились многочисленные точки, которые стремительно приближались. Ветеран нахмурился — врагов было куда больше, чем он предполагал. Сотня не сотня, но уж десятков шесть-семь точно. Много… Он снял с седла свой арбалет и привычным движением зарядил его.

— Лошадей пока не гоните, — приказал он возницам. — Как подойдут они на полет стрелы, тогда и вскачь пустите, покуда у скотины ноги держать будут. А пока не надо. Да вот еще, вы щиты-то на спины повесьте, а то кольчуга — она от меча и ножа хороша, а от топора, копья или стрелы может и не уберечь. А вы, парни, — обратился он к своим солдатам, — стреляйте только наверняка. Бегают они быстро, заново зарядить они вам могут и не дать. Будет возможность, бейте троллей — высокие такие, худые, они топоры мечут знатно, не промахнутся.

Он повернулся к купцу, и в его голосе зазвенел металл, на щеках заиграли желваки, только глаза остались такими же спокойными, как и раньше, когда они мирно беседовали о торговле да о достоинствах рудных шахт в Темных землях.

— А ты, старик, слушай, что я скажу. Сейчас ты погонишь свою лошадь, да так, чтоб пыль столбом стояла. Толку от тебя здесь никакого…

— Я… — начал было Зеннор, но Сван резко, даже грубо его оборвал:

— Ты уедешь, я так сказал. И не заставляй меня применять силу. Надо будет, я за это отвечу, но не сейчас. Скачи вперед, может, внучок твой подмогу ведет, поторопи. Долго нам не продержаться.

Зеннор мгновение смотрел в глаза ветерану, затем сухо кивнул и дал шпоры коню. Благородное животное рванулось вперед, словно и не было позади утомительного ночного перехода. Сван проводил его глазами, затем повернул своего жеребца навстречу стремительно приближающимся оркам.

Черный как смоль конь вынес его на пригорок и встал как вкопанный, повинуясь команде наездника. Сван не торопясь поднял арбалет и, тщательно прицелившись, выпустил первую в этой битве стрелу.

Тяжелый арбалетный болт влепился в череп бегущему впереди всех орку, проламывая кость и сбивая с ног. Об упавшее тело тут же споткнулся еще один зеленый урод и кубарем покатился по траве.

Сван быстро, но без излишней поспешности вновь натянул тетиву и послал вторую стрелу, столь же меткую, что и первая.

Из бегущей толпы вылетел метательный топор, однако расстояние было великовато даже для длинных жилистых рук тролля — топор упал на землю, не долетев до Свана пары шагов. А уже в следующее мгновение стрела плотно засела у зеленого в брюхе. Конь рванулся, унося хозяина с места, ставшего опасным.

Слегка оторвавшись от преследователей, Сван снова заставил жеребца остановиться и успел выпустить еще две стрелы, и снова оба раза удачно. А затем снова пустил умное животное в галоп, увеличивая расстояние между собой и беснующейся толпой орков.

Ему удалось повторить этот фокус еще раза два, когда наконец начали бить самострелы его парней с возов. К тому времени орки потеряли восемь бойцов, однако десятника это не слишком обрадовало — похоже, врагов оказалось еще больше, чем он предполагал. Не иначе как полная сотня.

Пятнадцать человек… пятеро погоняют лошадей, остальные, по двое на воз, лупили из арбалетов — пока расстояние было велико и далеко не каждая стрела находила цель, и все же орки теряли одного воина за другим. Сван усмехнулся — что ж, его мальчики, похоже, смогут нанести врагу урон куда больший, чем он предполагал. Оно и к лучшему…

— Парни! Один стреляет, другой заряжает! — крикнул он, снова бросая коня в атаку, теперь стараясь не попасть под стрелы своих же ребят. Степь была ровной, сухой, в наезженном тракте особой надобности не было, поэтому возы, без команды Свана, растянулись цепью, теперь каждый из стрелков отчетливо видел цель и ничто не закрывало нападающих от метких стрел.

Сван и раньше знал, что орки почти не знают страха — ему приходилось стоять перед их атакой, но он и понимал, что вид клыкастых бестий, прущих прямо на бьющие без промаха тяжелые болты, способен вселить страх в сердца еще не видевших ни одной серьезной битвы мальчиков. Но сделать тут было ничего нельзя, как, впрочем, и победить в этом сражении. Оставалось только заставить этих тварей дорого заплатить за захваченное добро.

Когда орк сильно хочет, он может бежать быстрее коня. Эти порядком устали, но и сейчас уверенно нагоняли возы, влекомые выбивающимися из сил лошадьми. Теперь арбалеты били уже в упор, не тратя зря ни одной стрелы. Почитай что пять десятков тел осталось неподвижно лежать на молодой траве, когда волна нападающих захлестнула обоз.

В мгновение ока были перебиты измотанные кони, и возы встали. Они были высокими, выше человеческого роста, но орки уже карабкались на них, и мечники, выпустив по последней стреле, схватились за мечи.

Первым пал молодой парень, Сван не знал его имени — кривой ятаган полоснул его по ногам, и так и не успевший нанести ни одного удара хлопец свалился с воза прямо в толпу визжащих зеленокожих тварей. Меткий выстрел десятника пришпилил удачливого рубаку к борту телеги, но следом за ним лезли десятки других.

Баз, остервенело рубящий мечом направо и налево, внезапно замер, а затем неуклюже упал ничком — в спине его торчала пробившая кольчугу стрела. Сван поискал глазами стрелка и всадил болт прямо в пасть затянутого в черненую кольчугу орка — толстый железный стержень, раздробив зубы, вышел из затылка ублюдка.

А затем его вороной рухнул как подкошенный — в гордой изящной шее торчал глубоко ушедший в недавно еще живую плоть метательный топор. Десятник успел вскочить на ноги, отбрасывая разряженный арбалет и выхватывая из ножен верный меч. В следующее мгновение над ним взвихрилась сталь, отражая посыпавшиеся со всех сторон удары. Он чувствовал, как раз за разом клинок погружается в податливую плоть, однако и оро-чьи лезвия уже попробовали его крови.

Приняв на щит удар ятагана, Сван выбросил вперед руку с мечом — лезвие на две ладони погрузилось в живот неосторожного орка. Однако это был последний успех ветерана — еще один кривой меч врезался сзади в шею, перерубая позвонки. И в следующее мгновение орки отхлынули от безжизненного тела, оставив рядом шестерых своих.

Теперь их оставалось не более трех десятков, однако и силы защитников таяли. Клад пластом лежал на возу, потеряв сознание и чудом не свалившись на землю — топор тролля ударил его по шлему, не пробив его, но оглушив парня. Куда хуже, чем мечники обученные, погибли еще трое возниц — один от того же метательного топора, двое других — изрубленные орочьими ятаганами. Два воза уже лишились своих защитников — кроме убитого База пали Жур и Флик, братья-близнецы, которых не путала разве что мать. И теперь они лежали рядом, оставшись вместе и после смерти. Тут же, прижавшись спиной к телеге, отчаянно сражался Сарт, но скоро и его пришпилили к дереву оставшиеся у орков арбалетчики.

На ногах теперь оставались лишь четверо мечников да двое все еще живых парней Зеннора. Орков было чуть ли не вчетверо больше, и Жан, нанося очередной удар, подумал, что их песенка, пожалуй, спета. Кирк, оставшийся на своем возу один, размахивал своим огромным кистенем, проламывая черепа и дробя кости тем, кто неосторожно оказывался от здоровяка слишком близко, однако и у него уже по щеке струей текла кровь — метательный топор сбил с него шлем, а второй, как бритвой, начисто снес бойцу ухо. Жан тоже был ранен — левое предплечье пробила стрела. Наконечник не раздробил кости, однако парень ощущал, как постепенно намокает рукав куртки, как все более ватными делаются руки. Он снова ударил, вогнав выщербленное лезвие в жилистую шею неизвестно какого по счету орка и увидев краем, глаза, как рухнул пронзенный сразу несколькими мечами Сван.

Внезапно в стане орков началось замешательство, стремительно перерастающее в панику. Хотя зеленые и не знали страха, но только до той поры были готовы бестрепетно идти на копья и стрелы, пока были убеждены в победе. Жан оглянулся — веером рассыпавшись по степи, к ним скакала конница — не менее сотни бойцов с пиками наперевес. Плескался на ветру лилово-голубой стяг графа Дэнси…

Подоспела помощь.

Этот брошенный назад взгляд едва не стоил Жану жизни — вскарабкавшийся на воз орк уже занес свой ятаган, готовясь обрушить его на голову парня, когда едва пришедший в себя Клад, не имевший силы встать, двумя руками вогнал кинжал в ногу урода.

Он был смертельно слаб, поэтому удар получился почти что никакой, царапина, и тем не менее орк отвлекся на одно мгновение, а уже в следующий миг в брюхе у него сидел клинок Жана. Пропела стрела, за ней другая — одна с резким звоном отскочила от изрядно помятого щита мечника, другая все же нашла дорожку, впиваясь парню в уже раненную руку. Пальцы бессильно разжались, выпуская щит, и в тот же момент топор тролля глубоко ушел ему в бедро. Он почувствовал, что падает, и уже меркнущим сознанием уловил, что орки, чуя приближение неминуемой гибели, бросились бежать. Он еще успел подумать, что вряд ли им это удастся, когда мрак окутал его.

Жан не видел, как жалкие остатки орков и троллей пытались уйти от копий всадников графа, как плакал Зеннор, глядя на своих перебитых парней и на лежащие рядом с ними иссеченные тела мечников. Как укладывали на телегу Свана, чтобы потом с почестями предать его тело земле, как Клад, еще шатаясь от полученного удара, заматывает раны приятеля непередаваемо дорогой белой тканью, которую для него рвет на полосы внук Зеннора. Как сам Зеннор, с треском раздирая кусок нежного батиста, перевязывает истекающего кровью Кирка…

Всего этого он не видел, поскольку пришел в себя позже, много позже.

— Эй вы там, черви ленивые! Быстрей, быстрей! — орал, надсаживая глотку, Корт, буквально силой проталкивая в ворота очередную группу сервов. — Не задерживайся, олух, шевели копытами! А ты куцы прешь? Бабу пропусти, с детишками. Что на возу? Давай налево, вон туды… Клад, проводи да скажи парням, пусть разгружают и в Пещеру тащат. И быстро, одна нога здесь, другая там.

Сплошной поток крестьян, спешивших укрыться за несокрушимыми стенами замка Форш, изрядно поредел. Если с утра цепочки возов шли практически непрерывно, то сейчас лишь несколько телег да пара десятков бедно одетых баб и мужиков толпились у массивных ворот цитадели. Правда, на подходе были еще несколько семей, и на этом дело, пожалуй, заканчивалось, но Корту настолько осточертело раздавать пинки тупым сервам, что он готов был даже поубивать их прямо тут, у ворот, лишь бы его поскорей оставили в покое.

Когда телеги наконец скрылись за воротами, сотник смог позволить себе минутку отдыха. Прислонившись к прохладной каменной кладке, он, шумно причмокивая и отдуваясь, дул пиво из здоровенной кружки, которую ему принес Жан. Искусство медиков маркиза и в немалой степени эльфов помогли ему более или менее быстро встать на ноги, хотя ходил он еще с трудом. В наряды его не ставили, так что он бесцельно слонялся по крепости, не начинала ныть раненая нога, после чего садился на каменный парапет стены, свешивая ноги над настоящей пропастью, где гранитные блоки бастиона незаметно переходили в отвесную скалу — отсюда открывалась великолепная, ни с чем не сравнимая панорама. Буйные зеленые заросли, начинавшиеся прямо у основания скалы, уходили к горизонту плавными волнами невысоких холмов, упираясь где-то там, на пределе видимости, в скальную гряду, выглядевшую отсюда далеким берегом почти бескрайнего зеленого моря.

Вот и сейчас, отнеся командиру пиво, Жан устроился на своем излюбленном месте и, облокотившись о камень, полуприкрыв глаза, глядел вдаль.

— Мечтаешь? — раздался сзади знакомый голос.

Парень сделал попытку вскочить и вытянуться во фрунт, однако незримый пока собеседник, прекрасно, впрочем, Жану известный, его остановил.

— Сиди, сиди… Я вижу, ты часто сюда приходишь? Айдахо сел рядом. Как обычно, он был в черном, отчасти из любви к цвету, отчасти из вошедшей в привычку потребности в поддержании своего прозвища. Конечно, в срединных уделах можно найти не менее десятка в той или иной степени известных воинов, которые бы носили черные доспехи и с удовольствием именовались Черными рыцарями. Меньше было зеленых, красных, синих и других, предпочитавших смешанные цвета. Черный почему-то привлекал больше.

Самого Айдахо это нисколько не расстраивало — свое прозвище он получил еще будучи оруженосцем, когда в присутствии свидетелей чуть не подрался со своим господином из-за желания того заставить строптивого оруженосца сменить вечно мрачный наряд на что-нибудь покрасочней. Кого другого это, может, тут же довело бы и до петли — но то ли судьба улыбнулась юному Берну, то ли просто его господин был человеком передовых взглядов, но он лишь расхохотался. “Раз ты не намерен выслушивать приказы своего лорда, — сквозь слезы, выступившие от приступа смеха, заявил он, — тогда отдавай их сам. И чтоб тебе попался такой же строптивый мальчишка”. С этими словами он стукнул Берна мечом по плечу, выполняя тот ритуал, ради которого многие и многие парни готовы отдать все на свете, включая жизнь, — неожиданно для себя и в куда большей степени неожиданно для окружающих он стал рыцарем в восемнадцать лет — случай не просто редкий, неслыханный!

Впрочем, Берн Айдахо, Черный рыцарь, скоро заставил людей говорить о себе не как о курьезе, пьяной прихоти могучего лорда.

Прошло не более двух лет, как его имя стали на все лады повторять не только в Брекланде, но и при дворе герцога Дар-ландского — признанного сосредоточения цвета рыцарства срединных уделов.

Постепенно завоевав среди знатоков славу непревзойденного фехтовальщика, он оставил позади немало трупов тех, кто хотел в его мастерстве убедиться лично.

Тогда, в молодые годы, все свои силы он уделял одной цели — стать первым. Теперь же, когда большая часть жизни осталась позади, когда славы было более чем достаточно, денег — тоже, Айдахо отдавал время тому, что доставляло ему удовольствие. В данный момент удовольствием было заботиться о юной маркизе де Танкарвилль — это бремя он возложил на себя сам и отдавать его никому не собирался. То ли маркиз Рено был идиотом и полностью доверял рыцарю и собственной жене, то ли… то ли он не был идиотом и понимал, что эти двое вполне достойны доверия. Так или иначе, ни один из слухов, порой весьма щекотливых, ходивших о чуть ли не юношеской влюбленности Черного рыцаря в годящуюся ему в дочери Алию, ничего, кроме болтовни, под собой не имел.

— Как твои раны? — поинтересовался рыцарь.

— Царапины, — хмыкнул Жан. — Почти все зажило. Эльфы постарались.

— Да… а ведь вы легко отделались, — заметил Берн, по его лицу скользнула тень беспокойства. — Будь их хоть немногим больше, приди помощь получасом позже…

— Значит, повезло, — с деланным безразличием ответил Жан, который и сам понимал, что тот день вполне может теперь считать своим вторым днем рождения.

— Не жалеешь, что попал сюда? Война, это тебе не с караванами ездить

— тут, бывает, и убивают кое-кого.

— Не жалею. Я, может, с детства об этом мечтал.

— О чем “об этом”? О мече и кольчуге? О деньгах и земельном наделе лет эдак через двадцать? Может, о дальних путешествиях? О славе? Или, скажем, о бочонке пива, который стоит в трапезной и, насколько мне известно, никогда не пустеет? В мирное время жизнь солдата полна удовольствий и почти лишена неприятностей. Так о чем же ты мечтал, солдат?

— Охранять ее… — буркнул, насупившись, Жан. Его обидело подозрение рыцаря, что он пошел в солдаты только ради того, чтобы набить живот да разжиться деньгой. Конечно, немало было и таких охотников, Берн был прав, в мирное время быть солдатом означало и неплохой доход, и отличную кормежку, и определенный социальный статус… да и сельские девушки куда более ласковы были с бравыми воинами, чем с сопливыми пацанами из своих деревень.

— Вон оно как… — протянул рыцарь, взглянув на парня со странной смесью насмешки и уважения. — Что ж, дело доброе, особенно сейчас.

Видать, Берна здорово тянуло с кем-нибудь поболтать, и в данный момент ему было совершенно все равно, с кем именно.

Молодой солдат оказался как нельзя более кстати.

События последних дней не оказались для рыцаря неожиданностью — не потому, что он ждал чего-либо подобного, а потому, что за свою жизнь привык к неприятностям и ждал их всегда и отовсюду.

— Новости слышал? — поинтересовался он небрежно.

— Какие?

— Плохие… — вздохнул рыцарь. — В последнее время других не бывает. Похоже, нас ждет жаркое дело. Дэнси-холл пал…

— Как пал? — От удивления Жан чуть не сверзился со скалы. — Он же еще третьего дня был невредим, меня же там лечили.

— Угу. Вовремя вы оттуда съехали. Его орки взяли приступом, с лёту. Замок у Дэнси был, скажем, барахло. На ровной местности, ни рва тебе, ни вала… да и стены, скажем прямо, не чета нашим. Они и дня не продержались — потом, когда орки через стены полезли, граф своих на прорыв повел. Мало их уцелело, и сам он тоже… там остался.

— И что же теперь? Война?

— Думаю, да. Видел, сегодня весь день обозы в замок шли? Крестьяне за стенами укрываются, поля побросали… поля хоть и жаль, но жить-то всем хочется. А орки идут. Хорошо хоть не напали сразу, то ли командир у них хреновый, то ли еще что, не знаю, только теперь они осадили Кадрусс. Думаю, через денек и наша очередь придет.

— Вы думаете, милорд, что замок Кадрусс тоже долго не простоит?

За время службы Жан один раз был там. Конечно, цитадель Форшу и в подметки не годилась, но в целом выглядела сильной.

Барон Даггот, нынешний владелец Кадрусса, не очень заботился о стенах, полагаясь на природную защиту — крепость стояла на острове, со всех сторон окруженная водой, и только узкий мост соединял ее с материком.

— Может, орки воду и не любят, — мрачно усмехнулся Айдахо, — но плавают они как рыбы. И потом, это для людей преграда, кольчуга сразу на дно утащит. А им-то что, они доспехов почти и не носят, так что, боюсь, замку стоять недолго. Конечно, сколько-то они продержатся, но если командиры у этих тварей не совсем выжили из ума, то они и не станут особенно затягивать осаду. Сначала нас обложат, чтоб мы к Дагготу на выручку не пришли, потом за Кадрусс примутся. Ну а покончат с этим островитянином, то все силы к нам и направят. Я по крайней мере так бы и поступил.

Айдахо был, по всей вероятности, прав — расположение замка Форш, так же как и Кадрусса, было палкой о двух концах. Трудно взять цитадель штурмом — но и контратакам естественные укрепления не особо способствуют. Средних размеров армия вполне может блокировать оба бастиона, чтобы те не могли оказать друг другу помощь, а затем, не торопясь, по очереди их уничтожить. Форш мог продержаться достаточно долго — ни таран, ни осадные башни к воротам и стенам не доставить, так что осаждающим надеяться придется только на голод — вечный спутник осажденных крепостей.

Впрочем, и это рыцаря волновало мало, он знал, что на своих запасах замок продержится хоть год. Правда, с приходом крестьян и едоков прибавится, но что-то ж они и с собой привезут. Можно надеяться, что перед угрозой нашествия срединные уделы вновь объединятся, тогда и блокаду прорвут. Только когда это будет — такие дела быстро не делаются, это-то он отлично знал.

— Так, может, женщин из замка вывезти? — спросил Жан, нисколько не думая в этот момент о том, что он, простой мечник, дает советы начальнику гарнизона. Тот, по всей видимости, тоже не обратил на это внимания.

— Сегодня уже уехали, да не все. Маркиза отказалась покидать супруга. Может, это и глупо, но по крайней мере благородно.

Жана так и подмывало рассказать рыцарю об обнаруженном им потайном ходе из крепости наружу, он уже совсем было решился и открыл рот, как вдруг забил в колокол дозорный, стоявший на самой высокой башне замка и вооруженный привезенной год назад все тем же охочим до новинок Зеннором трубой для дальновидения. Парню и самому разок дали в трубу эту посмотреть. С высоты башни он увидел Корта, как обычно гонявшего на плацу новобранцев, так близко, как будто они стояли шагах в двадцати друг от друга.

“Наверное, великая магия в этом предмете сидит?” — спросил он тогда у сотника, но тот лишь пожал плечами и объяснил, что это всего лишь искусная работа стекольных дел мастеров. Они так устанавливают в медную трубу кривой формы стекла, что все, на что сквозь эту трубу смотришь, кажется больше, чем на самом деле.

Набат сигнального колокола проникал в каждое помещение замка, в каждую щель, выдергивая оттуда всех, кто мог передвигаться самостоятельно. Спустя Несколько минут на стенах было не протолкнуться — Жан с трудом нашел для себя уголок, с которого было видно опушку леса — так далеко, что деревья отсюда казались размером с палец.

Только вот у корней деревьев явственно что-то шевелилось, как будто смотришь на огромный муравейник. И эта шевелящаяся масса как будто выливалась из леса, постепенно заполняя долину и медленно приближаясь к скале, на вершине которой стояла неприступная цитадель.

Колокол замолчал. Люди, столпившиеся у каменного парапета, перешептывались — почему-то никто не повышал голоса. Спустя несколько секунд прозвучали первые отрывистые команды Айдахо:

— Арбалетчики — на стены. Катапультам приготовиться к стрельбе.

Жан, прихрамывая, побежал к своему месту. Месяцы муштры не прошли даром — теперь каждый воин точно знал, какую бойницу ему защищать. Нужные распоряжения были отданы заранее, и теперь под руками у каждого стрелка лежали связки стрел, тут же стояли длинные копья, которые было удобно всаживать из узких бойниц в животы карабкающихся на стены врагов, крючья на них позволяли зацепить и отбросить штурмовые лестницы. Парень занял позицию и улыбнулся стоявшему в двух шагах от него Кладу, натягивавшему арбалет.

— Ну, надерем им задницы?

— А то. В тот раз мне не удалось как следует подраться, — осклабился Клад. — Зато теперь оторвусь.

— Не страшно?

— Им нас не достать. Если они будут такими идиотами и полезут на стены, мы их перещелкаем всех.

— Не кажи гоп, парень… — буркнул, проходя мимо, сотник. — Они сильны числом, а дойдет дело до рукопашной, их ятаганы себя покажут. И не высовывайтесь особо, тролли вполне способны всадить топор в бойницу. Старайтесь не дать им забраться на стену, иначе они вас сомнут. Клад, дуй в оружейную, принеси пяток секир, давай мухой!

Он еще не закончил фразу, как солдат уже со всех ног бежал исполнять приказ. Сотник повернулся к Жану.

— Ежели кошки на стену кидать будут, то рубите их тут же, не мешкайте. Они по веревкам лазают быстро… они вообще очень быстры, так что не рассчитывайте на приятную стрельбу по мишеням, ясно?

— А что, веревку у кошки нельзя мечом или ножом перерезать? — спросил Жан, распаковывая пук стрел и одну за другой втыкая их в ведро с песком, стоявшее у бойницы, откуда их будет удобно и быстро выдергивать.

— Ты, мальчик, не считай их дурнее себя. Орку тоже не хочется грохнуться с такой высоты на камни, сам понимаешь, поэтому крючья наверняка будут на цепях, их, сам понимаешь, ножом особо не возьмешь. Парапет покатый, сам видишь, если ударишь обухом секиры снизу верх, то крюк наверняка соскользнет с камня. Ладно, я буду на привратной башне, там парни уже смолу топят. Держитесь, это будет пока только первый штурм.

Сотник ушел. Из бойницы было не очень хорошо видно долину внизу, но понять можно было, что орки все прибывают. Правда, из-за поворота они еще не показались, а значит, время пока было.

Отдуваясь, Клад притащил охапку тяжеленных секир. Вытирая пот со лба и тяжело дыша, он свалил это добро у стены и крикнул стрелкам, чтобы разбирали инструмент. Жан вы— брал себе тяжелый топор с короткой ухватистой ручкой — таким орудовать удобно, хотя и тяжеловато — разве что Кирк вертел подобными штучками играючи, его среди стрелков не было, здоровяка в числе шести десятков самых сильных физически бойцов держали в резерве — на случай если нападающим удастся взойти на стены.

— Держи, — просипел Клад, одной рукой протягивая приятелю его излюбленную глефу, другой поднося к пересохшим губам флягу. — Пить хочешь?

— Давай… — Жан подождал, пока приятель вольет в себя несколько глотков прохладной воды, и сам с удовольствием приложился к горлышку. — Уф, спасибо. Да, пока их нет, может, ты флягу-то снова наполнишь, потом-то, пожалуй, некогда будет.

— А сам?

— У меня нога болит.

— Ага, нога… лень тебе просто. Ладно, давай, сейчас принесу.

Жан не отрываясь смотрел на дорогу — вот сейчас из-за поворота вырвутся первые отряды зеленых тварей, и тогда навстречу им полетят арбалетные стрелы, рванутся вверх выпущенные из катапульт камни — сотник давно нацелил громоздкие сооружения так, чтобы тяжелые камни обрушивались туда, где нападающих не смогут достать стрелки, — за скалу, перекрывающую дорогу. Эту хитрость придумали еще те, кто строил замок, — самое подходящее место для группировки войск перед атакой, близкое от стен и в то же время вроде бы недосягаемое для защитников оказывалось вдруг чуть ли не самым опасным.

Однако пока было тихо. Минута проходила за минутой, но дорога все так же оставалась пустынной.

Первое напряжение спало — люди покидали стены, оставляя на них лишь тех, кому положено было находиться у бойниц. Над привратными башнями еще вился легкий дымок — там кипела на огне смола, но арбалетчики уже разряжали свое оружие — негоже держать тетиву все время натянутой. И тем не менее все понимали, что мирный период закончился. Что ж, не нападут сейчас — значит, придут вечером. Или ночью, у орков это — любимое дело.

Сервов, которые успели укрыться в замке, разместили в казармах — там места для них было хоть и маловато, да уж в тесноте, да не в обиде. Для кое-кого нашлись места и в самом замке маркиза, для оставшихся же разбили палатки прямо во дворе крепости. Солдатам же теперь редко придется уходить со стен.

Всем, кто может держать оружие, маркиз приказал быть готовыми к бою. Многие из крестьян и так рвались в драку, кое-кто не забыл прихватить свои лучшие охотничьи луки, бившие, может, и не дальше арбалетов, но уж, во всяком случае, чаще. А стрел в замке было более чем достаточно.

Самых сильных уже повели на тренировочную площадку — Корт, Драй и Беннет, сотники маркиза, начали муштровать ополченцев. Их вооружили в основном боевыми шестами — в конце концов, палка ли, коса ли — привычный инструмент для земледельца, а с мечом и щитом обращаться надо уметь. Охотники — те, ясное дело, привыкли владеть и луком, и дротиком, их сразу определили на стены, указав каждому его место.

Жан сдал дежурство пожилому угрюмому мужику из небольшого села, находившегося на самом краю владений маркиза. Совершенно случайно они друг друга знали: как-то отряд мечников, проходя через деревню, был вынужден остановиться там на ночлег. Хозяин, хотя и не выказав особого восторга, все же оказался в меру гостеприимен, солдат накормил и поставил на стол вдосталь доброго пива. Ночевать пришлось, правда, на сеновале, но для парня это была первая за полгода такая ночь — запах душистого сена напомнил ему родной дом, и он долго не мог заснуть, вспоминая бабку Сатти, свой хутор… Сейчас ополченец даже обрадовался знакомому лицу, хотя тогда, провожая солдат он пребывал далеко не в лучшем настроении, несмотря на полученную за ночлег плату, — Баз, мир его праху, умудрился-таки найти общий язык с его дочкой, в результате чего та преждевременно закончила свое девичество. Никакого насилия, разумеется, уж что-что, а Баз всегда умел убалтывать баб.

Поскольку парень все еще числился среди раненых, то особо вкалывать ему не пришлось, чего нельзя сказать об остальных солдатах гарнизона — те надрывались до седьмого пота, таская на стены дрова, камни, горшки с каменной кровью и огромные куски смолы. Всего этого добра в замке и так-то было достаточно, а в последнее время дровосеки, смоловары и многие другие мастера своего дела и вовсе потрудились на славу — замок был готов к осаде. На работу были поставлены и мальчишки — дети замковых слуг и прибывших в цитадель сервов

— им вменялось в обязанности подносить бойцам стрелы, воду или еще что, по мере надобности. Те ухватились за такое назначение с радостью, еще бы, они будут по-всамделишному помогать самым настоящим воинам, и теперь, преисполненные гордости, сновали по стенам, всюду предлагая свои услуги.

Жану же досталась работа полегче и неизмеримо приятнее. К его удивлению, нашлось немало девушек, заявивших о своем желании взять в руки оружие. Маркиз не возражал, вернее, не возражал руководивший обороной Айдахо. Черный рыцарь был куда более опытен в подобных делах, и лорд со спокойной совестью передал Берну бразды правления. Айдахо прекрасно понимал, что можно легко и быстро научить человека более или менее прилично стрелять, особенно с небольшой дистанции, таким образом его мечники смогут выполнять свою прямую работу — сражаться. Вот парню и пришлось возиться с десятком женщин, от пятнадцати до тридцати лет, объясняя им, как правильно взводить самострел, как брать прицел и что такое поправка на ветер. К тому времени как солнце зашло и амазонкам стало плохо видно мишени, Жан уже был вполне доволен достигнутыми ими успехами.

Особенно ему понравилась молоденькая, лет восемнадцати, девушка с длинной, почти до колен, русой косой. Ее звали Врея, она с отцом и матерью приехала сюда одной из последних, опередив подход орочьих легионов всего на несколько часов — жили они далеко, даже не в землях рода де Танкарвилль. Когда появились орки, родители Вреи пустились в путь сразу, однако замок их лорда уже был окружен кольцом осады, и они двинулись дальше. Замок Форш принимал всех, поэтому они решили вверить свою судьбу этим стенам.

— Мой жених служил в армии графа, — вздохнула она, и глаза, наполнившись слезами, предательски заблестели. — Здесь говорят, что из замка графа никто почти и не спасся. Он погиб, я это чувствую.

— Может, и нет, мало ли… — попытался было утешить девушку парень, однако она замотала головой.

— Я чувствую, его больше нет. Поэтому я и хочу убивать этих тварей,

— шептала она, и слезы, оставляя мокрые дорожки, стекали по ее щекам…

— Думаю, ночью полезут, — мрачно заявил Корт, тыльной стороной ладони проводя по усам, смахивая с них пивную пену. — Орки, они ночью видят не хуже, чем днем. Ну да и мы не лыком шиты. В Пещере каменной крови столько, что можно всю их армию сжечь, пусть сунутся. Да и когда она горит, становится светло как днем, так что вы увидите, куда целиться.

— Дядько, а вы с ними дрались, с орками-то? — спросил незнакомый Жану паренек лет восемнадцати, видать, из ополчения.

— Приходилось, — кивнул сотник. — Враг это сильный, хотя и кажется слабым. Они мало чего боятся и отступают редко, разве что когда шансов совсем уж никаких. Мечи не любят, больше ятаганы, а уж ими владеют неплохо да часто дерутся сразу двумя.

— Говорят, орки в их легионах еще не самое страшное, — буркнул Клад, который даже ради ужина не намеревался вставать с койки, за сегодняшний день ему пришлось побегать куда больше обычного.

— Да, есть такое дело, — согласился Корт, снова отхлебывая пива из кружки. — Те же тролли, они и посильнее будут, и топоры мечут точно, вон Кирк соврать не даст. Или огры… те вообще страшны. Убить их сложно, стрелы для этих великанов все равно что вам пчелиное жало. Их, пожалуй, только баллиста остановит или пара горшков с каменной кровью. Оборотни тож, хотя их и мало было. Говорят, есть еще и драконы…

— Но, дядько, драконы ж… они только в сказках бывают, разве ж нет?

— снова встрял ополченец.

— Не знаю… сам я драконов не видел, да и тех, кто видел, не встречал. Только вот дыма-то без огня не бывает. Раз идет молва, значит, и правда что-то такое у них есть. А что никто не видел, так, может, мало их, драконов-то.

— А еще?

— Еще… есть еще, говорят, черные всадники. Те вроде и не дерутся, а больше командуют. Да только убить их еще никому не удавалось. Я сам тому свидетель… Был у меня дружок один, знатный был арбалетчик, муху мог к дереву на лету прибить за лапку, да еще спросит, за какую. Ну, понятно, это так, для красного словца, но стрелок был зело меткий, за что его и отметил лорд Сейшелл, командующий всем сборным войском срединных уделов в той войне, мир его праху. Мы стояли подле лорда, когда орки пошли в атаку. Тогда мы его и увидели — высокий, на черном коне и в черном плаще, прям-таки сама смерть во плоти. И он ничего не боялся, хотя наши стрелы и били орков десятками. Лорд сказал тогда Симмонсу… того моего приятеля Симмонсом звали… так вот, сказал он ему, что раз он самый лучший в армии арбалетчик, то пусть попробует этого шута на черной кляче и подстрелить. Так и сказал, хотя многие вокруг испугались — негоже, мол, так про смерть говорить. А дружок мой, ему все нипочем. “Ладно”, — говорит да арбалет натягивает. Оружие-то у него было доброе, сам мастерил, лет десять владел и ни разу, говорят, не промахивался.

В этот раз попасть ему было не так уж и сложно, но он и прицелиться не успел. Только арбалет вскинул, как нога у него поскользнулась… а земля там, вишь, сухая была, не на чем скользить-то. Вот, значит, поскользнулся он, стало быть, да головой о камень и ударился. А камень острый оказался, вот он ему черепушку-то и проломил. Симмонс так и помер, даже не успел заметить от чего. Некоторое время Корт молчал, затем продолжил:

— Мы тогда думали, что случай такой, с кем не бывает. А потом, после битвы, узнали, что таких вот “несчастливых” в войске нашем не один десяток набрался. Да не все померли, кто-то ранами отделался или там ногу сломал. Так те, кто жив остался, так и говорили, что стоило хоть подумать о том, чтобы в него выстрелить или еще как напасть, так сразу и случалось что-нибудь странное. У кого тетива лопалась, кто с коня падал, один вообще на ровном месте споткнулся, да на свой же меч и напоролся, едва жив остался. Одно хорошо, мало их было. Мы вона одного только и видели. Князь этот, эльфский, Лемелиск, говорил, что раньше-то их больше было. Сам, говорил, двоих убить смог, правда, без магии там не обошлось, простые стрелы их не брали. А еще он говорил, что этот черный умел молнии посылать. Я не говорю, что князь врал, эльфам врать ни к чему, да только мы того не заметили. Да и что тут такого, вон любой маг это может, да и наша леди Алия тоже, я сам видел. Да… не дай бог, чтобы черные всадники до нас добрались. А вот орки да тролли — эти уж тут как тут. Думаю, и без огров дело не обойдется.

— Берн ждал их только через пару дней, — заметил Жан, отрезая краюху хлеба и шлепая сверху здоровенный ломоть мяса.

Откусив от этого сооружения сразу чуть ли не половину, он принялся старательно работать челюстями.

— Я тоже так думал, — пожал плечами сотник. — Видать, они здорово торопились. Потому, наверное, и на штурм сразу не пошли, умаялись.

— Уж отдохнули, наверное, — пробасил Кирк, сидевший на койке, в который уж раз проводя точильным камнем по лезвию и так уже бритвенно-острого кинжала. Рядом с ним лежал неразлучный кистень. Рана на голове воина уже зарубцевалась, хотя вырастить ему новое ухо эльфы, само собой, не могли.

— Да, пожалуй. Давайте, парни, меняйте холопов. Воины из них все одно никакие, пусть днем сторожат, всё польза. Под солнцем орки в атаку наверняка не пойдут, хотя кто их, конечно, знает. А вот нынче ночью, чует мое сердце, будет нам туго.

— Как думаешь, сотник, смогут орки взять замок? — поинтересовался Жан.

— Может, и смогут, — подумав, сказал Корт. — Неприступных крепостей не бывает, это только говорится так. К любым воротам можно найти ключи. Разница только в том, сколько за это заплатить придется. Форш в этом смысле очень даже неприступен. Когда снимают осаду крепости? Когда потери осаждающих превышают мыслимые пределы, или когда время заканчивается и войска становятся больше нужны в другом месте, или по другим каким причинам. Только вот чего боюсь я… орки, это те же звери, ума у них кот наплакал, поэтому и не боятся они, почитай, ничего. Таких потери могут и не остановить.

— И что же нам делать, дядько? — расширив в испуге глаза, спросил все тот же новобранец. — Нас что тут, всех перережут?

— Что делать? — сверкнул глазами ветеран. В его голосе зазвенела сталь, а кулаки сжались. — Драться. Драться так, чтобы каждый камень стены они купили у нас реками своей зеленой крови. Тогда, возможно, они сочтут для себя Форш слишком дорогой покупкой.

Он надолго замолчал. Солдаты тоже не нарушали тишины, и только редкий скрежет железа по точилу резал уши и вызывал ощущение мороза на коже. Все понимали одно — это не просто приграничная стычка, зеленые твари уничтожают все на своем пути и за замок возьмутся всерьез. Сотник мрачно разглядывал своих солдат — совсем еще юнцы, ни разу не бывшие в настоящем бою. Те стычки, что оставили шрамы на их молодых телах, не в счет, то не бой, то так, разовая схватка. Сколько их останется в живых к концу осады, если, конечно, она вообще закончится благополучно.

Весь его многолетний опыт говорил о том, что любую крепость можно взять — дело лишь в ярости и численности наступающих.

— Одна радость, — продолжил он наконец, — что по скалам орки лазить умеют хреново. Так что основной удар придется на стену, которая обращена к дороге. Хотя ждать от них можно всего, те же тролли вполне могут попытаться забраться к нам с тыла, поэтому смотрите в оба. Ладно… давайте, парни, дуйте на стены. У вас впереди еще долгая ночь.

Жан таращился во тьму, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми. Получалось плохо — если б днем вздремнул, то еще и ничего было бы, а так… Он снова тряхнул головой, затем зачерпнул ковшом воду из стоящего рядом бочонка, для этих целей и принесенного, и плеснул себе в лицо. Сразу стало чуть легче, но он знал, что это ненадолго.

Пока было тихо. Клад, прислонившись спиной к камню, дремал.

Сотник разрешил — вскочить бойцы успеют, но поспать можно только по очереди. Жан мужественно взял на себя первое дежурство, поскольку приятелю за день досталось куда больше. Да он и сам, хотя и не таскал на стены припасы, подустал изрядно. Парень достал припасенный заранее кусок ветчины и принялся жевать — какое-никакое, а занятие.

Тьма была кромешной — как назло, луну затянуло облаками, сама природа благоприятствовала оркам. Свет факелов на стене почти не разгонял ночной покров, и Жан пялился в бойницу больше для очистки совести, чем ради возможности что-то там увидеть.

Время тянулось невыносимо медленно. Он пробовал напевать про себя песни, однако скоро понял, что знает их слишком мало. Тогда начал считать стрелы в связках, лежащих у стены. Стрел было много, но когда в третий раз у него получился разный результат, он решил, что голова уже вконец не соображает и пора хоть немного отдохнуть.

— Клад, эй, Клад! — не отходя от бойницы, позвал он. — Давай, друг, вставай. Твоя очередь.

— А? Что? Орки? — спросонья взъерошился приятель, хватаясь за арбалет.

— Не, не видать пока, — сообщил Жан. — Хватит спать, моя очередь. Уже едва на ногах стою.

— Встаю, встаю… — вздохнул Клад, поднимаясь и потягиваясь. — Маловато, конечно, ну да ладно.

Жан свернулся калачиком на тюфяке, еще хранившем тепло тела Клада. Сотник, расставляя их по местам, посоветовал запастись кое-чем — водой, тюфяком, да и пожевать чего-нибудь прихватить.

Теперь Жан вспомнил о проявленной командиром заботе с особой теплотой, еще бы, иначе пришлось бы на камнях спать, а ночи холодные, камень не перина, особо не отдохнешь.

Глаза закрылись, и он почувствовал, как проваливается куда-то глубоко во тьму. Это было совсем не страшно, даже приятно. Все тело охватила сладкая истома, мышцы расслабились — парень заснул.

Ему снова, в первый раз за долгое время, снилась бабка Сатти. Старуха хлопотала у печки, ухватом вытаскивая оттуда здоровенный горшок с кашей. Из-под снятой крышки потянуло таким духом, что хозяйка облизнулась, затем, попробовав стряпню, удовлетворенно причмокнула и, прикрыв горшок, чтоб не остывал, принялась кликать семью к столу. Противу обычного, она не стала своим визгливым голосом созывать домочадцев, а схватив кочергу, заколотила ею по подвешенной к потолку здоровенной железной чушке.

Жана это удивило, откуда такое новшество, раньше бабка не упускала возможности помянуть всех и каждого по имени, да еще и добавив что-нибудь нелицеприятное вроде “бездельник” или “дармоед”. Теперь же бабка старательно и мерно била по железу так, что ушам больно становилось. Впрочем, ей этого показалось мало. Умудрившись ни на минуту не прекращать какофонию, она, каким-то немыслимым образом дотянувшись до Жана, въехала ему под ребро ногой. Удар получился неожиданно болезненным, и Жан, продирая глаза, взвизгнул.

— Да встаю уж, бабушка, встаю. Чего драться-то?

— Какая я тебе бабушка? — заорала Сатти неожиданно низким голосом. Затем ее образ заколебался, поплыл и постепенно сменился усатой физиономией сотника. — Очухался? Давай за дело, да поживей!

Набат гремел не переставая. Внизу, под стенами цитадели, полыхало зарево — это горела подожженная каменная кровь, оттуда же доносился визг, в котором смешались ужас и боль.

— Полезли! — заорал Клад, разряжая арбалет в бойницу и тут же натягивая его снова. — На, получи, с-сука! Эй, Жан! Я уж думал, ты помер. Такой грохот и мертвого поднять может. Давай, они уже у самых стен!

Наконец полностью придя в себя, парень схватил свое оружие и выглянул в бойницу. Сквозь бьющееся пламя к стенам двигались темные живые волны. То тут, то там поблескивало оружие, орки несли длинные деревянные лестницы, позади них тролли метали свои излюбленные топоры либо били из арбалетов и луков, стараясь попасть в бойницы. Рядом раздался стон, Жан оглянулся. Давешний молодой ополченец сползал по стене, из глаза торчала длинная стрела.

Парень прицелился и надавил на спуск. Один из троллей рухнул как подкошенный. Стоявшие рядом взмахнули своими длинными корявыми руками, и Жан едва успел отпрянуть от бойницы — бешено вращаясь, в узкую щель влетели сразу два топора. Небольшие и легкие, они могли быть брошены очень далеко. Двустороннее, острое как бритва лезвие, способно было разрубить не то что мясо и кости, пожалуй, на близком расстоянии и кольчуга не спасет. Он послал следующую смертельную стрелу.

Промахнуться здесь было, пожалуй, невозможно. Орки шли плотной массой, не считаясь с потерями. Пламя полыхало так, что видны они были как на ладони, однако стрел на них защитники старались пока не тратить — как до стен дойдут, так и ими заняться будет можно, а пока главную опасность представляют тролли и те из орков, которые орудовали здоровенными, зачастую кое-как сделанными самострелами. Именно их и пытались выбить солдаты, стараясь не потратить лишней секунды на прицеливание — промедление могло стать роковым.

С правой привратной башни хлынул вниз поток кипящей смолы — жуткий вопль обожженных тварей повис в воздухе, однако толпы нападавших это не остановило. Над головой Жана пронесся камень, точно упавший на площадку за скалой — там наверняка было немало нечисти, так что выстрел зря не пропал.

Еще одна стрела, и сразу назад. Топор, с чудовищной силой ударившийся в край бойницы, осыпал Жана каменным крошевом. Одним движением натянув тетиву и вложив стрелу, он сунулся было выстрелить и едва успел отпрянуть — чудом уклонившись от очередного броска. Пожилой лучник, знакомец Жана, отлетел от своей щели, рухнул на камни и так и остался лежать неподвижно

— лезвие топора глубоко засело в черепе.

— Ополченцам сменить стрелков! — раздался зычный клич Айдахо. — Мечникам приготовиться к бою. Они уже у стен.

Пламя у подножия крепости вспыхнуло еще ярче — защитники не жалели каменной крови, но орки, визжа и воя, лезли прямо сквозь огонь.

— Хватит огня! — поступила команда. — Камни!

Стены замка были двухъярусными. На первом ярусе стрелки, стоявшие у бойниц, били по нападающим из луков и арбалетов.

Сверху, на парапете, мечники готовились встретить тех, кому удастся забраться на стены. Сейчас они положили оружие и взялись за тяжелые валуны, которые спустя секунды полетели вниз, на головы подступившим вплотную к цитадели оркам.

Жан увидел, как к его месту подбежала Врея с арбалетом в руке, и, схватив глефу и секиру, побежал на второй ярус. На бегу успел только крикнуть, чтобы она особо не высовывалась. В ответ девушка яростно сверкнула глазами и разрядила свое оружие в бойницу — проем как раз закрыло брюхо орка, карабкающегося по лестнице. Тот с воем полетел вниз.

Жан оказался наверху одновременно с первыми орками. Десятки крючьев уцепились за каменные выступы, и теперь по ним лезли наверх чертовы твари, держа свои ятаганы в зубах. Как и предсказывал сотник, толстые веревки не доходили до кошек, последние несколько локтей были из железных цепей. Парень смахнул секирой ближайший крюк, который соскользнул с парапета и полетел вниз, вместе с несколькими уцепившимися за веревку орками.

Впрочем, топор тут же пришлось бросить — через край стены перемахнул первый враг.

Глефа описала замысловатую кривую — ятаган метнулся навстречу, однако рассек лишь воздух, в то время как нижний конец боевого посоха, увенчанный острым лезвием, глубоко погрузился орку в пах. Тот издал протяжный вопль и, потеряв равновесие, полетел вниз, уже внутрь крепости. А над краем стены уже появился очередной клыкастый урод. Тонкое лезвие полоснуло его по горлу, брызнула зеленая кровь. Скорее почувствовав, чем заметив движение сзади, Жан стремительно развернулся, однако орк, уже занесший было над головой парня ятаган, завалился навзничь — в его спину на глубину двух ладоней ушло лезвие секиры Клада.

Спустя секунду или две приятели уже бились спина к спине — все больше и больше орков забиралось на стены. Жан и не думал, что эти твари такие ловкие, люди никогда не смогли бы так быстро вскарабкаться по веревкам или лестницам, но, главное, не смогли бы вот так запросто пройти через огонь, лишь визжа от ожогов. Ему стало страшно — похоже было, что стены захвачены, но, пронзая очередного врага, он увидел, как на парапете появились латники Айдахо — гвардия, самые сильные, самые отчаянные воины. Среди них был и Кирк, который по такому случаю надел глухой шлем, кирасу и поножи. От панциря отлетел топор, метнулась змея кистеня с шипастым шаром на конце, и орк, отброшенный чудовищным ударом, улетел за край стены, сбив по дороге еще двух своих соплеменников.

Похоже, великан наслаждался собственной неуязвимостью. Снова и снова кистень со свистом рассекал воздух, снова и снова шар впечатывался в живую плоть, дробя кости и проламывая черепа.

Отряд латников, как нож сквозь масло, прошел через толпу нападающих, оставляя за собой груды мертвых тел.

Но и латники несли потери. Один рухнул ничком на камни — арбалетная стрела, выпущенная в упор, пробила-таки панцирь и глубоко ушла в тело. Второй зашатался словно от непосильной ноши, когда орк прыгнул ему на плечи и нашел щель для своего кинжала.

Мгновение воин еще держался на ногах, а затем молча ухнул вниз со стены, вместе с так и не отцепившимся от него врагом.

Черненый ятаган полоснул по руке Кирка, проскрежетал по кольчуге и отлетел в сторону. Второй со звоном сломался пополам, не сумев справиться с твердостью шлемного гребня, а третий ударил вниз, в ногу, и штанина мгновенно взмокла от крови. Орк, в грудь которого тут же врезался кистень, издал предсмертный вопль, который сразу и оборвался — повторный удар намертво запечатал все звуки, вбив их в горло вместе с кадыком. Но шаг богатыря стал уже не столь уверенным — если бы стена не была густо полита кровью, то каждый смог бы увидеть, как правая нога силача оставляет влажные темные следы.

Предвкушая расправу, орки бросились в атаку, но вновь и вновь утыканный шипами тяжелый шар описывал смертельный круг, оставляя за собой след в виде смятого мяса и разбрызганных мозгов. Но вот зазвенела тетива, и тяжелый арбалетный болт, без труда прошив кольчугу, навылет пробил левую руку Кирка. Жан, на мгновение оставшись без противников, метнул кинжал, который со свистом пролетел над головой товарища и по рукоять вошел в грудь стрелку, но уже бились, ломаясь о панцирь, другие стрелы, уже несколько коротких стержней торчали в груди друга — даже кованая сталь не спасала от выстрела в упор. И наконец великан сдался — медленно припав на одно колено, он нехотя, словно через силу, повалился набок и затих, закончив свою последнюю работу.

И все же латники отстояли стену. Потеряв с десяток закованных в сталь бойцов, да еще чуть ли не три десятка простых мечников, отряду Айдахо удалось сбросить со стены всех, кто на нее забрался. Уже полыхали штурмовые лестницы, подожженные бушующим пламенем каменной крови, уже один за другим вспыхивали канаты и орки с воплями разжимали обгоревшие руки и, визжа, падали в огонь. Арбалетчики не жалели стрел, хотя тоже несли потери — топоры троллей успешно находили смотровые щели в каменных стенах цитадели. Подножия привратных башен стали непроходимы от разлившейся горячей смолы, поверх которой коптящими языками вздымалось пламя. И вот наконец последний из взошедших на стену орков, по оскаленной клыкастой морде которого с размаху полоснула глефа Жана, отпрянул назад, мгновение пытался удержать равновесие и затем, поскользнувшись на мокром от крови камне, сорвался вниз, в адский пламень, где ему было самое место.

Жан устало облокотился на глефу — каждая мышца ныла, откликаясь на полученные, пусть и не пробившие кольчугу, уда-ры. По рукам стекала кровь, в основном чужая, хотя пальцы получили несколько незначительных порезов от скользнувших по древку вражеских лезвий. Соленый пот, щедро смешанный со столбом стоящей в воздухе копотью, обильно заливал лицо и ел глаза — ночная прохлада нисколько не освежала.

Остаток ночи прошел спокойно — до утра орки не рискнули идти на приступ, понеся серьезные потери. Все эти часы над крепостью стоял стон раненых

— эльфы и лекари оказывали им помощь, а с рассветом воины принялись хоронить павших. Жан, без сил сидевший, привалясь к стене, с каким-то чувством отрешенности смотрел на мертвого Кирка, которого с трудом волокли два кряжистых мужика, на стройное, молодое тело девушки со страшно изуродованным орочьим топором лицом — только по чудесной, залитой кровью косе он узнал Врею. Были и другие, кого-то он знал, кого-то видел впервые.

Мимо прошел Корт — его лицо пересекала багровая борозда, однако ветеран не обращал на рану внимания, лишь время от времени промакивая куском ткани медленно сочившуюся кровь. Сотник взглянул на бледное лицо парня, хотел было что-то сказать, но затем, пожав плечами, пошел дальше, чуть приволакивая правую ногу.

Рядом плюхнулся Клад — ему в этот раз удалось избежать серьезных ранений, если не считать глубокой и первое время обильно кровоточившей царапины на шее — по коже скользнула стрела. Чуть в сторону — и на одного убитого у защитников было бы больше.

— Ну, чего скуксился? — спросил он с деланной бодростью в голосе. — Мы же живы, и то ладно. Зато потрепали мы их здорово, скажешь, нет?

— Потрепали… — безразлично подтвердил Жан, мысленно посылая приятеля куда подальше. Ему сейчас хотелось побыть одному.

— Жаль Кирка, славный был мужик.

— Славный… — снова согласился Жан.

— Но он герой, верно ведь? Задал им перцу, скольких положил, с ума сойти. У тебя на счету сколько будет?

— Не считал.

— Врешь, — убежденно заявил Клад. — Как пить дать врешь. Ты точно считал. Ну, не томи, сколько?

— Ну семь… руками. И четверо из арбалета.

— Ух ты, здорово! У меня только четверо руками. А из арбалета штук восемь или девять, да тут невелика хитрость. Я просто раньше начал, ты еще дрых. Так это, смотри, ежели каждый, ну, пусть по пять положил, то это будет сколько всего? Давай, скажи, ты ведь у нас грамотей.

— Да не знаю я. Думаю, сотен шесть мы положили всего. Вместе с теми, кого катапульты свалили да огонь сжег. Да какая разница… их вон сколько, думаешь, они все силы на стены бросили?

— Может, и не все. Может, у них вдесятеро больше есть, — лихорадочно заговорил Клад. — Это не важно. Главное, их можно бить. А будешь так вот сидеть и по павшим убиваться, скоро сам таким будешь. Покойником то есть. Надо сражаться, сам видишь, их можно бить. Помнишь, что Корт сказал?

Осаду снимают, если цена победы становится слишком велика. Если мы заставим их у наших стен умыться своей зеленой кровью, то им ничего не останется, как уйти. Верно я говорю?

— Ты прав, — ответил Жан и слабо улыбнулся, глядя, как засверкала главная башня в лучах восходящего солнца.

В полутемном зале, освещенном лишь последними лучами заходящего светила, пробивающимися сквозь витражи стрельчатых окон, собрались несколько человек. Именно они сейчас решали судьбу замка, именно от них зависел ход дальнейшей обороны, к ним были обращены взгляды защитников, которые хотя и не могли проникнуть взором сквозь каменные стены, но знали — речь идет о замке и, стало быть, о них, людях, стоящих на стенах.

Днем здесь бывало светло — может, этот зал и не был идеален с точки зрения обороны, но и использовался он, вообще-то говоря, для более приятных целей. Здесь проходили праздники и шумные застолья, здесь раздавались песни бардов, веселые, героические или печальные — в зависимости от того, что пожелают гости. А тем редко хотелось выжимать слезу, куда больше нравились потешные, зачастую довольно фривольного содержания песенки, заставлявшие, бывало, краснеть благородных дам и вызывающие хохот мужчин.

В те дни яркие солнечные лучи, окрашенные цветным витражным стеклом в фантастические цвета, наполняли зал затейливой игрой красок. Или же пламя многочисленных свечей на тяжелых бронзовых люстрах вызывало загадочное мелькание странных теней на драпированных дорогими тканями каменных стенах. Рекой лилось дешевое, но отменного качества пиво, перемежаясь с дорогим вином, слуги несли роскошную снедь, от которой у гостей разбегались глаза и рот наполнялся слюной, и обязательно находилось немало рассказчиков, готовых усладить слух приглашенных своими рассказами о былых подвигах, правдивыми, приукрашенными или полностью придуманными. Им, вне зависимости От степени соответствия рассказов действительности, внимали благосклонно и искренне удивлялись и восхищались, тем самым побуждая рассказчиков пускаться во все новые и новые подробности, все дальше уводившие их от реальности.

Сегодня здесь было тихо — собравшиеся сидели в креслах, изредка вполголоса переговаривались друг с другом. Не все приглашенные прибыли, и серьезный разговор пока не начинался.

Маркиз Рено де Танкарвилль, восседавший на своем законном месте, высоком троне, богато украшенном барельефами и резным каменным орнаментом, был мрачен, как никогда. Он вообще редко пребывал в столь плохом расположении духа, впрочем, сейчас у него для этого были все основания. Рядом, на таком же, только несколько меньшем троне, восседала его супруга, леди Алия, маркиза де Танкарвилль. Сегодня намечался военный Совет и женщине, вообще говоря, здесь места не было, однако она выразила желание, а спорить с ней маркиз был не в настроении.

Несколько кресел, расставленных полукругом, занимали те, кто составлял Совет. Сэр Берн Айдахо, Черный рыцарь, командир гарнизона Форша, прославленный воин, первый меч Брекланда. Сейчас его вороненые доспехи носили следы орочьих ятаганов, однако настроен он был решительно. Отец Тавиус, духовник маркиза и его супруги, представлял церковь — это был маленький, тщедушный человечек в простой коричневой рясе. Он всегда казался застенчивым и даже слегка чем-то напуганным, говорил вкрадчиво и тихо, легко поддавался гневу, но быстро отходил и обычно был вежлив и мягок со всеми, даже с теми, кого отправлял на плаху. А такое случалось нередко — тех, кто достаточно хорошо знал Тавиуса, не обманывали его хилая внешность и ласковые речи, даже кусок льда в разгар зимней стужи не мог быть холоднее того, что заменяло священнику сердце. Присутствовал и старый Бенедикт, придворный маг и злейший враг Тавиуса, на людях рассыпавшийся в комплиментах в адрес монаха. Тот, впрочем, не оставался в долгу ни в том, ни в другом смысле. Бенедикт был еще более мрачен, чем маркиз, если это вообще было возможно, хотя его плохое настроение было вызвано не событиями прошедшей ночи, а тем, кто занимал соседнее с ним кресло. Там сидела прямая, надменно приподнявшая подбородок фигура, не удостоившая пока ни одного из присутствующих ни словом, за исключением, понятно, сухого приветствия. Мага смертельно оскорбило приглашение на Совет эльфа Лериаса, по сравнению с которым старый колдун чувствовал себя беспомощным учеником. Старик бывал вспыльчив и дерзок, однако отходчив. Он служил семейству де Танкарвилль уже не одно поколение, и Рено по-своему даже любил мага, в отличие от Тавиуса, которого с трудом терпел, отдавая, впрочем, должное способностям священника.

Лериасу было совершенно безразлично, кто и какие чувства к нему питает. Он здесь находился как представитель древнего народа, как учитель леди Алии, как самый сильный боевой маг, наконец. Его утонченно-красивое лицо выглядело несколько утомленным — ночью ему пришлось изрядно потрудиться, однако немало обугленных трупов могло наглядно свидетельствовать о том, что магия в бою — вещь немаловажная. В отличие от людей, чей век короток, как вспышка пламени, эльф прожил на этой земле куда больше, чем все присутствующие, вместе взятые. Он не устал еще от жизни, однако и к возможной смерти его народ относился с философским равнодушием, принимая все, дарованное судьбой, с неизменным спокойствием и смирением.

За время своего пребывания в замке Лериас не обзавелся ярыми врагами, поскольку эльфы, при всех их неприятных качествах, не зря все же звались Дивным народом — никто на них зла подолгу не держал. Но и друзей среди людей у них обычно не было. И здесь, в замке, помимо своей ученицы, Лериас из— редка общался лишь с Айдахо, с которым они, неожиданно для всех, нашли общий язык.

Черный рыцарь проводил немало часов в беседах с высоким эльфом, а тот, в свою очередь, не без охоты уделял время общению с прославленным рыцарем, хотя всех остальных откровенно сторонился.

Поскольку Бенедикт постарался сесть предельно далеко от Тавиуса, свободные кресла заняли сотники, Корт и Беннет. Драй, третий сотник, был тяжело ранен во время ночного штурма и сейчас находился между жизнью и смертью, впрочем, куда как ближе к последней. Телохранители Лериаса, знавшие в лекарском деле толк куда больше, чем даже Бенедикт, сделали все возможное. Остальное, по их словам, было в руках судьбы или, как вскользь сухо заметил Тавиус, в длани господней. Эльфы с такой постановкой вопроса не спорили — какая, собственно, разница, кто держит в руках нить человеческой жизни, важно одно — свой долг они исполнили, а дальнейшее уже не в их власти.

Беннет, в отличие от приземистого Корта, был высок и худ.

Черная повязка перехватывала пустую глазницу — око он потерял много лет назад, когда шальная стрела попала в прорезь глухого шлема, убить не убила, но глаз вышибла напрочь. Его жилистые руки, непропорционально длинные, снискали ему славу непревзойденного знатока метательного оружия и принесли заодно неистребимую кличку Бенни-тролль, на которую он первое время смертельно обижался, а затем привык. К тому же его лицо украшал совершенно выдающийся нос, который тоже в полной мере соответствовал прозвищу. Обычно он бывал немногословен, ни бога, ни черта, ни орка не боялся, а после того, как пять лет назад лесные разбойники вырезали его семью, сотник перестал бояться и смерти, относясь к этой опасной даме с незаслуженным пренебрежением, однако костлявая его почему-то щадила. Друзей он не имел, а врагами почему-то не обзавелся — те немногие, кто на эту роль претендовал, долго не жили.

И еще одно кресло было пока пустым, однако вот вдали раздались гулко отдающиеся под каменными сводами шаги, и в дверях появилась еще одна фигура. Человек в дорогих, покрытых золотой насечкой латах, уверенно шагал по выложенному дорогим привозным мрамором полу, наполняя зал лязганьем металла. В руках он держал шлем с пышным белым плюмажем, с плеч спускался зеленый плащ, полы которого скользили по полированному камню.

Он был моложе Берна лет на пять, то есть находился в самом расцвете мужской силы. Орлиный профиль и густые пшеничные волосы делали его предметом томных вздохов многих дам как среди селянок, так и среди тех, в чьих жилах текла голубая кровь. Сам же он с удовольствием уделял толику внимания то одной, то другой, ни с кем не оставаясь надолго. Ко всеобщему удивлению, отвергнутые красавицы зла на него не держали, вспоминая о свиданиях с легкой грустью и надеждой на будущее возобновление отношений. Пока это никому не удалось, у сэра Ланса фон Шенкенберга было достаточно воздыхательниц, чтобы не повторяться.

В свое время его рекомендовал маркизу Айдахо — рыцарю импонировал молодой боец, великолепно владевший всеми видами оружия, искушенный в вопросах этикета и геральдики, способный находить общий язык со всеми, от младшего поваренка до осторожного и недоверчивого Тавиуса, который, кроме Шенкенберга, вообще ни с кем более или менее дружеских отношений не поддерживал. Вообще, Ланс, как и Беннет, умудрялся не иметь в замке врагов, но в отличие от мрачного сотника в основном за счет личного обаяния.

Три года этот жизнерадостный франт, который даже орков этой ночью на стенах убивал изящно и грациозно, возглавлял телохранителей маркиза, два десятка самых лучших, самых элитных воинов. Три года он лично муштровал их и теперь со спокойной совестью мог выставить любого из своих малышей — каждый из “малышей” был на голову выше тщедушного Рено де Танкарвилля — против любого воина Брекланда. Кроме разве что Айдахо. Берн доверял Лансу, а это дорогого стоило, немного нашлось бы в замке людей, к которым черный рыцарь относился с полным доверием.

— Прошу прощения, мой лорд… и вы, леди. Прошу прощения, господа. Извините, что заставил вас ждать. — Шенкенберг склонил голову в поклоне. — Я проверял посты. К тому же вернулись парни, которых я посылал поглядеть вблизи на лагерь наших врагов.

— Присаживайтесь, Ланс, — кивнул в ответ маркиз. — Что докладывают доглядчики?

— Орков порядком прибыло, — проинформировал рыцарь, опускаясь в кресло и проводя пятерней по непокорным волосам. — Подошел еще один отряд, в пару тысяч. Разведчики говорят, что троллей немного, в основном орки. Хотя не исключено, что скоро прибудут еще. Есть и люди, мало, но есть. Парни подобрались к самому лагерю, днем эти твари видят не дальше своего носа, а эти волшебные трубы позволили им рассмотреть лагерь со всеми подробностями. Кажется, у наших противников появились боевые маги, во всяком случае, двое из людей носят на груди что-то вроде этого. — Он кивнул в сторону висящего на груди леди Алии изящного медальона с крупным дымчатым камнем. — Думаю, сегодня они на штурм не пойдут, будут ждать подхода свежих сил.

— Мы едва отбились, — тоскливо протянул Тавиус.

— Мы едва отбились, — повторил Айдахо, сделав ударение на первом слове. — Вас, падре, я на стенах не видел.

— Мое дело не мечом махать, — справедливо отметил святой отец, — а молить господа даровать нам победу. Что я и делал с должным прилежанием.

— Вот именно, с достойным лучшего применения прилежанием. Было бы куда больше пользы, если бы вместо того, чтобы шептать свои молитвы в дворцовой часовне, вы нашли бы в себе силы оказать помощь раненым, — презрительно бросил Черный рыцарь. — Некоторые из них покинули этот мир, так и не дождавшись вашего напутственного слова.

— Если я буду подставлять себя под стрелы, — парировал Тавиус, — то этого слова вообще мало кто дождется.

— Иногда, святой отец, мне очень хочется вышибить из вас дух, — мрачно заметил Беннет.

— Лучше бы вам хотелось вышибить дух из пары-тройки орков, мастер, — огрызнулся священник. — Толку было бы больше.

— Орки — это моя работа, — осклабился сотник. — А вы, падре, были бы для меня неплохим развлечением.

— Ваше зубоскальство здесь неуместно, — окрысился старик. — Оскорбляя меня, вы, в моем лице, оскорбляете господа нашего! И грех этот будет вам помянут…

— Господа, вам не кажется, что ваш разговор не имеет отношения к вопросу, ради которого мы здесь собрались? — сухо заметил маркиз. — Прекратите свару, у нас сейчас есть другие, должен заметить, куда более важные, проблемы. Прошу вас, сэр Берн, я предоставляю вам слово.

Черный рыцарь сделал попытку подняться, но, повинуясь движению руки маркиза, снова опустился в кресло. Несколько секунд он молчал, затем неторопливо заговорил:

— Как бы то ни было, но брат Тавиус в чем-то прав. Ночной бой был тяжелым. Мы потеряли семерых латников, сорок шесть простых мечников и около двух дюжин ополченцев. Это включая убитых и тех раненых, кто в ближайшее время не сможет взять в руки оружие. Потери орков, разумеется, гораздо больше, но если говорить откровенно, то мы действительно едва отбили ночную атаку. Будь у Клана больше сил, они бы, возможно, смогли нас опрокинуть.

— Значит ли это, что оборона замка дала трещину? — спросила леди Алия. Её голос не дрожал, по крайней мере внешне она оставалась спокойной.

— Я бы так не сказал, — покачал головой Айдахо. — Теперь, когда мы знаем, чего можно ожидать от орков…

— А раньше вы не знали? — съязвил брат Тавиус.

— Я дрался с орками в поле, — счел нужным пояснить рыцарь, хотя глаза его гневно сверкнули. — И сейчас впервые нахожусь в осажденной ими крепости. Да, я готов к следующей атаке, если, конечно, они не придумают чего-нибудь посвежее, чем просто бросить толпы этих тварей на стрелы.

— Обычный штурм вы, стало быть, остановите? — уточнил маркиз.

— Да. Думаю, основной нашей ошибкой была излишняя вера в каменную кровь и стрелы арбалетчиков. Теперь мои солдаты просто не дадут оркам взойти на стены. Все необходимые распоряжения уже отданы. Я бы сказал, что враг поспешил и теперь подходящий момент ими упущен.

— Хорошо. Теперь у меня вопрос к вам, благородный Лериас. Что еще могут нам предложить орки?

— Магию, например. Они не слишком изобретательны, но среди них, как я понял, есть и людские маги. Только вы, люди, способны сражаться и на одной, и на другой стороне…

Эльф, как обычно, говорил равнодушно, нисколько не интересуясь тем, как его слова будут восприняты слушателями.

Старый Бенедикт, восприняв сказанное как камень в свой огород, стал пунцовым от возмущения. Берн нахмурился, а маркиз Рено столь же холодно прервал Лериаса:

— Это к делу не относится. Вы сможете нейтрализовать магов Клана?

Лериас, до глубины души возмущенный тем, что его перебили, но сумевший ни жестом, ни взглядом этого не показать, ответил куда суше обычного, что среди его соплеменников уже было бы оскорблением. Что ж, эти неотесанные создания вряд ли способны заметить тонкую игру интонаций. Все равно что поносить глухого, стоя к нему спиной, чтоб и по губам прочитать не смог — глухому не вредно, а у самого на душе легче.

— Насколько это будет в моих силах. Мои знания, разумеется, к вашим услугам, маркиз.

— Благодарю, благородный Лериас, я был уверен, что мы сможем на вас положиться в этот трудный час.

На самом деле уверенность маркиза в этом вопросе была действительно абсолютной. Эльфы, насколько это следовало из старых преданий, всегда были врагами орков — это была застарелая, переросшая в привычку вражда, где компромиссам места не было. К людям же, напротив, эльфы относились вполне терпимо, поэтому то, на чью сторону встанет Дивный народ, сомнений не вызывало.

Собственно, и приглашение Лериаса на совет, и заданный вопрос преследовал цели иные — дать понять всем окружающим, что не только мечи и арбалеты хранят замок Форш.

Сколь бы ни был надменен, неприятен или временами просто невыносим Лериас, он воистину был лучшим из магов, которого мог выставить замок на передовую линию обороны. Рено, как никто другой, знал, что каменные стены и меткие стрелы — защита только от живых. Силы колдовства, которыми он живо интересовался, хотя никогда особо вдумчиво их не изучал, правили бал там, где оказывалась бессильной честная сталь. Конечно, эльф еще молод, по их меркам, может, именно поэтому он и столь тяжел в общении, однако тот же Бенедикт рядом с ним — дитя малое, неразумное.

Старик и сам это понимает, оттого и бесится, да только его эмоции сейчас маркиза интересовали менее всего.

— Запасов в крепости нам хватит надолго, — заговорила Алия, которая по собственному почину взяла на себя труд контролировать этот вопрос. — Однако с такими потерями, боюсь, скоро на стены вам придется поставить и слуг, и кашеваров.

— Надо будет, поставим, — серьезно кивнул Айдахо. — Надеюсь, впрочем, что до этого не дойдет. Хотя подход новых сил к оркам заставляет меня думать, что Кадрусс пал раньше, чем ожидалось.

— Может, вылазку организуем? — без особой надежды спросил Беннет. — Пока их еще немного, мы бы их…

— Прежде всего, их уже много, — криво усмехнулся Шенкенберг. — А потом, здесь еще можно рассчитывать, что они обломают зубы о стены, а вот в поле… К тому же им сюда одна дорога, но ведь и нам тоже одна, верно? И они ее наверняка перекрыли.

— Так вы предлагаете спокойно ждать нового штурма? — спросила леди Алия. Не будучи воином, она полагала, что пассивно сидеть в крепости и ждать, когда противник сделает первый шаг, это не самое лучшее решение.

— Именно, леди. Может, это и звучит несколько неблагородно, но если в открытом бою панцирник способен уложить пятерых орков, а со стены из арбалета завалит и десятерых, то лично я выступаю за второй вариант. В конце концов, с нашими тремя сотнями бойцов мы легионы Клана не одолеем. Зато при хорошо поставленной обороне можно дождаться объединенной армии срединных уделов.

— Дождаться… — хмыкнул молчавший до сих пор Бенедикт. — А придут ли они? Да и когда это будет?

— Придут, — убежденно отрезал Айдахо. — А насчет сроков… тут я назвать день не рискну. Месяца два, три. Может, пять. Бывали осады и подольше.

— Собираться они будут долго, — вздохнул маркиз. Эту “кухню” он знал куда лучше всех присутствующих. — Но торопиться будут только в том случае, если мы будем держаться. Ежели Форш падет, тогда… тогда, пожалуй, войска будут стоять на позициях, пока орки из Брекланда не вторгнутся куда-нибудь еще. Седрик, может, и готов двинуть полки немедленно, но только если ему будет кого спасать. В противном случае он наверняка будет выманивать орков на равнины Кайенны, где можно развернуть конные полки.

— Да, на его месте я бы поступил именно так, — кивнул Айдахо, который достаточно хорошо знал герцога Реверландского. В том, что именно Седрик скорее всего возглавит объединенные силы, сомнений ни у кого не было.

Седрик был личностью в какой-то мере уникальной. В массе своей властители срединных уделов любили побряцать оружием, но преимущественно на турнирах. О том же, чтобы лично вести армии в атаку, никто и не подумывал, для этого существовали полководцы, специально на то обученные, да еще дворяне рангом пониже, графы, бароны, маркизы. Герцог Реверландский сочетал в себе и неплохого правителя, и довольно талантливого военного, причем последний в этой двойственности характеров явно доминировал. Тот же герцог Дарландский, правитель мудрый и даже в какой-то мере добродушный, относился к воинственности своего соседа и дальнего родственника с легкой ноткой иронии, однако в военных вопросах всегда при-знавал его первенство и, вне всякого сомнения, со спокойной совестью вручит ему свои полки. Как и другие правители, впрочем.

Простой народ Седрика чуть ли не боготворил — в глазах черни это был великий воин, отважный, готовый грудью встать на защиту страны. Конечно, мало кто думал о том, что оставлять свое государство без правителя в столь трудное время есть поступок не самый дальновидный — неизбежно начнутся разные мелкие — дай-то бог, только мелкие — свары по поводу того, кому и чем управлять, да кто будет первым, ежели что случится. Знать такую точку зрения народа только поощряла — давно известно, славное знамя и громкое имя стоят подчас больше, чем лишняя тысяча мечей.

Поскольку полководец из герцога был действительно неплохой, то было ясно, что на рожон он не полезет — вести многотысячную армию через леса Брекланда было чертовски опасно, для орков леса и пещеры — места привычные, здесь они, считай, как дома.

— Значит, будем держаться, — подытожил Шенкенберг, как будто у них был другой выход. — Я бы хотел попросить вас, мой лорд…

— Да?

— Мои малыши будут куда полезнее на стенах, чем э-э-э… у дверей ваших покоев. Как и я сам. Не соблаговолите ли вы позволить…

Маркиз на мгновение задумался, потом утвердительно кивнул:

— Вы правы, Ланс. Одобряю. И вот еще что, у меня тут скопилась пара десятков доспехов разного рода, думаю, нелишне будет пустить их в дело. Стоит пожертвовать столь ценимой солдатами формой ради лучшей защиты. Но вам я запрещаю лезть в драку, и попрошу не спорить. Вас, Берн, это тоже касается. Ваше дело руководить обороной замка, а управлять бойцами должны сотники и десятники. Два меча, пусть даже и лучших, особой роли не сыграют, а вот потеря знаний и опыта будет невосполнима.

Айдахо хотел было возразить, но, натолкнувшись на непривычно жесткий взгляд лорда, промолчал, лишь склонил голову в знак согласия, хотя и вынужденного. Шенкенберг же, напротив, шумно возмутился:

— Мой лорд! Я не могу укрываться за спинами других, когда мои малыши скрестят мечи с орками! Это недостойно!

— Будет так, как я сказал, — жестко прервал его маркиз. — Ты мне нужен живым, это обсуждению не подлежит. Сколько у нас осталось способных держать оружие ополченцев, Берн?

— Около сотни стрелков, десятка четыре вполне могут орудовать мечами или, скорее, топорами. Десяток ветеранов вполне могут командовать.

— Хорошо, значит, всего полторы сотни. Как думаешь их использовать?

— Они займут места у бойниц, все мечники пойдут на второй ярус. Когда орки подходят к стенам, особая меткость ни к чему, а умение держать в руках меч или глефу становится на вес золота. Но для стрелков не хватает доспехов.

— Им они не так уж и необходимы, — покачал головой маркиз. — А вот шлемы нужны непременно, желательно глухие, чтоб удар метательного топора выдерживали. Корт, займитесь этим, пусть кузнецы поработают как следует. Особая отделка нам не требуется, была бы прочность. Как думаете, господа, когда ждать следующей атаки? Сегодня, завтра?

— Я бы сказал, не сегодня, — подумав, ответил Айдахо. — Эта ночь наверняка будет спокойной. А вот следующая — вряд ли.

— Добро, значит, у кузнецов есть еще время. Ладно, господа, вы свободны. Вас, благородный Лериас, я попрошу остаться.

Когда замерло эхо рыцарских шагов, маркиз взглянул в холодные глаза эльфа. Они остались вдвоем. Маркиза явно не хотела уходить, однако была вынуждена повиноваться властному тону супруга. По всему было видно, что предстоящий разговор ему не просто не нравился, он его самым настоящим образом боялся. И тем не менее вынужден был его начать, хотя и медлил, словно стараясь оттянуть неизбежное.

— У меня к вам вопрос. Дело в том, что леди Алия… настаивает, что сможет оказать помощь в качестве боевого мага. Мне неизвестно, как далеко зашли ваши занятия, поэтому я хотел бы услышать ваше мнение по этому поводу.

Впервые в глазах эльфа мелькнуло человеческое выражение — смесь удивления, испуга, даже какой-то затаенной боли. Это выражение не укрылось от глаз лорда, хотя причин его он понять не мог.

Лериас молчал, раздумывая над услышанным. Это тоже было непривычным: обычно надменный эльф всегда имел наготове ответ на любой вопрос, что объяснялось огромным жизненным опытом — юный на вид, он был по человеческим меркам немыслимо стар, хотя среди своих все еще считался если и не юношей, то уж никак не зрелым мужем. Если бы речь шла о человеке, Рено решил бы, что собеседник подбирает подходящую к случаю ложь или по крайней мере полуправду, однако эльфы не лгали, что тоже иногда делало их невыносимыми. Они могли что-то умалчивать, могли уклониться или прямо отказаться отвечать, но сказанным словам можно было верить всегда.

Наконец, когда маркиз уже начал проявлять признаки нетерпения, эльф медленно произнес:

— Леди Алия действительно может быть полезна как боевой маг, но… она… В общем, лорд, если вы можете запретить ей, то я… прошу… вас это сделать. Я не могу, да и не хочу говорить вам о причинах, но ни моя, ни ваша жизнь, ни жизнь кого-либо другого в этих стенах не стоит жизни леди Алии. Если замок падет, то ее надо будет спасти любой ценой.

— Да? — вскинул удивленно брови маркиз. — Вот даже как? ЧТО же она такое, что о ее безопасности печется высокородный эльф? Может мне, ее супругу, стоит это знать?

— Этого вам знать не стоит, — опустил голову Лериас. — И ей, между прочим, тоже. Только сам Лемелиск может все рассказать ей, но мне он такого разрешения не давал. Простите.

— Что ж, я приму к сведению ваш совет, — несколько раздраженно бросил маркиз, гордость которого была в немалой степени уязвлена. — Благодарю вас за то время, что вы сочли возможным уделить нашему Совету. Вы можете идти, я вас больше не задерживаю.

Лериас поднялся, слегка наклонил голову в знак прощания и, не оборачиваясь, покинул зал. Маркиз остался один и долго еще молча сидел на троне, думая над тем, что сказал ему эльф.

Затем он медленно встал и направился в свои покои, чувствуя внезапно навалившуюся усталость. Шаги лорда гулко отдавались в пустых коридорах — сейчас здесь никого не было, телохранители ушли на стены, слуги, по причине позднего часа, тоже удалились на покой. В дверном проеме появилась высокая фигура в длинном, до пола, белом платье, и маркиз остановился, подняв глаза на супругу.

Алию поразило то, как внезапно постарел ее муж. Она никогда не видела его таким удрученным, хотя совсем недавно, когда она покидала Большой зал, он выглядел бодрым и решительным. Теперь же перед ней был согнутый годами и заботами человек, в котором лишь с большим трудом можно было узнать Рено де Танкарвилля. Она искренне хотела участвовать в обороне замка, она верила в свои силы и была убеждена, что многому научилась. Ей не терпелось опробовать полученные знания на практике, однако сейчас, взглянув в поблекшие глаза мужа, она без слов поняла, какой ответ будет дан на ее просьбу. Ни слова не промолвив, она опустила голову и тихо затворила за собой дверь.

* * *

Уже шел третий день после первого штурма, а новых схваток так и не произошло. То ли орки вознамерились сидеть у стен Форша вечно, то ли копили силы для решительного штурма, но защитники получили достаточную передышку для того, чтобы залатать прорехи в обороне.

Ополченцы уже вполне сносно владели арбалетами, и если не показывали той меткости, которой вполне заслуженно гордились мечники маркиза, то уж, во всяком случае, могли в определенной степени заменить их у бойниц.

Кузнецы, падая с ног от усталости, все же выдали гору грубо сработанных, местами кривых шлемов, которые тем не менее были вполне способны дать вчерашним крестьянам кое-какую защиту.

Конечно, попавший в лоб топор, брошенный длинной рукой орка, мог и просто оглушить, но это было не так уж и страшно. Оглушенный — не убитый, никуда он денется, со временем очухается.

Два десятка молодых крестьянских парней Корт счел достойными звания мечников, и теперь они, вырядившись в черно-зеленую форму, до седьмого пота прыгали на тренировочной площадке. Впрочем, сотник внимательно следил за тем, чтобы парни не выматывались до полного изнеможения, в конце концов, усталый воин — плохой воин, а очередного штурма ждали скоро, ждали даже с каким-то нетерпением.

Жан, будучи свободным от дежурства, сидел на своем излюбленном месте, меланхолично жуя кусок хлеба с ветчиной, время от времени прикладываясь к объемистой фляге, в которой, к некоторому его сожалению, плескалось не доброе пиво, а простая, хотя и кристально чистая, вода.

Парень задумчиво разглядывал леса, окружающие замок. Сейчас они кишмя кишели орками, это он знал достаточно точно, однако отсюда, со скалы, врагов видно не было. Конечно, если вооружиться той волшебной трубой… однако кто ж ему ее даст.

Было так здорово просто сидеть на теплых камнях, солнечные лучи приятно согревали тело, и даже ледяная вода во фляге казалась гораздо вкуснее, чем обычно. До самого горизонта расстилались зеленые волны — основа гордости и богатства Брекланда. Другие уделы тоже не были лишены хорошего леса, однако столь богатые и бескрайние строевые леса были только здесь. Небо было чистым, ни единого облачка — день будет прекрасным, а значит, орки в атаку скорее всего не пойдут. Стало быть, до вечера можно себя чувствовать в относительной безопасности.

Небольшая стая птиц медленно кружила над дальними холмами — Жан даже удивился тому, как здорово их отсюда видно. Он снова поднес ко рту кусок ветчины, как вдруг пальцы его внезапно разжались, а сам он замер с открытым ртом, не в силах поверить тому, что увидел. Постепенно приходя в себя, но все еще не веря, он снова и снова вглядывался в кружащую стаю. И только убедившись, что глаза его не обманывают, он вскочил, уцепившись за парапет, чтобы не сверзиться вниз, и бегом, слегка припадая на раненую ногу, бросился в главную башню, где несли дозор наблюдатели, вооруженные магическими трубами. Только они сейчас могли подтвердить или опровергнуть то, что сказали ему глаза, и то, что его разум просто отказывался принимать за истину.

— Отсюда прекрасный вид, верно, Берн?

— Да, леди, должен с вами согласиться.

Рыцарь полной грудью вдохнул свежий утренний воздух, потянулся и душераздирающе зевнул. Спать ему хотелось смертельно, ночь снова прошла в бесконечных проверках постов, прохладный воздух помогал мало.

Они уже довольно давно стояли на главной башне, с помощью магических труб Зеннора изучая лагерь орков. Впрочем, следует отдать должное Берну, врагами интересовался, по сути, он один.

Маркиза, бросив лишь несколько взглядов в ту сторону, вскоре потеряла интерес к разглядыванию орочьих толп.

— Вы загоняете себя, Берн, — сочувственно сказала леди Алия, заметив круги под глазами рыцаря. — Вы же не можете все брать на себя, оставьте и другим хоть немного дел.

— Возможно, я беру на себя слишком много, — не стал спорить Айдахо.

— Однако, миледи, если то или иное поручение проконтролировал я лично, то только тогда я смогу быть уве-ренным, что все будет в порядке. В противном случае меня все время будут терзать сомнения.

— Мне вас жаль, вы издеваетесь над самим собой, и это, ко всему прочему, не идет на пользу и замку. Вы все время измотаны, раздражительны. Скажите, орки могут напасть сейчас?

— Ну… не думаю, — несколько ошарашенно ответил рыцарь, изумленный столь резкой сменой темы разговора. — Яркое солнце… да, сомнительно. Думаю, до вечера беспокоиться нам не о чем.

— В таком случае я требую от вас, чтобы вы сейчас отправились спать,

— безапелляционно заявила Алия, давая понять собеседнику, что насчет смены темы он явно глубоко заблуждался. — Я лично прослежу за тем, чтобы вас разбудили, если случится что-нибудь непредвиденное. Впрочем, вы только что уверили меня, что ничего подобного не ожидается.

Айдахо хотел было возразить, однако внезапно рассмеялся и обреченно махнул рукой.

— Уговорили. Мне действительно необходимо выспаться.

Он повернулся было к двери, за которой начиналась длинная винтовая лестница, однако створки внезапно распахнулись, и на смотровую площадку вывалился Жан. Глаза его вылезли из орбит, лицо полыхало красным, открытый рот изо всех сил проталкивал в грудь немного воздуха. Парень без сил кулем свалился на пол и, делая над собой героические усилия, попытался одновременно отдышаться и что-то сказать. Понять его, впрочем, было трудновато.

— Птицы… там… человека… не увидеть…

— Так, друг мой, — спокойно прервала эти бессвязные хрипы Алия. — Ты сейчас замолчишь и спокойно сосчитаешь про себя до ста. И только потом мы с сэром Берном тебя выслушаем. Замок пока не рушится, поэтому небольшую паузу позволить мы себе можем.

Она демонстративно отвернулась, движением глаз указав Айдахо, чтобы он последовал ее примеру.

— Знаете, Берн, я редко приходила сюда раньше. Сейчас я об этом даже жалею, кажется, я много потеряла. Впрочем, преодолеть двести ступенек просто ради удовольствия бросить взгляд вокруг… да уж, это не всегда бывало хорошей идеей. И все же…

— Сейчас вы не сожалеете о том, что эти ступеньки все же были пройдены, ведь верно?

— Да, нисколько. Красота вокруг просто сказочная. Посмотрите вон на те холмы, милорд. Отсюда они выглядят странным наростом над ровной гладью зеленого моря. Но наростом очень гармоничным… отсюда даже видна стая птичек у одной из этих возвышенностей.

— Птички… — прохрипел сзади голос. Жан понемногу приходил в себя, хотя голос ему еще повиновался не в полной мере. — Какие ж это птички? С такого расстояния и рыцаря на коне увидать сложно…

Берн замер, затем вгляделся вдаль и, не говоря ни слова, жестом потребовал у наблюдателя магический инструмент. Взяв в руки массивный предмет, сияющий начищенной бронзой, он приложил его к глазу и долго, не отрываясь, изучал далекие холмы. Затем медленно опустил трубу — от взгляда леди Алии не укрылось то, что руки рыцаря мелко дрожат, а на лбу выступила испарина.

— О господи, — прошептал он.

— Позвольте мне, сэр, — требовательно дернула его за рукав маркиза.

— Ну же, дайте сюда эту штуку.

Она поднесла трубу к глазам и в следующее мгновение выронила хрупкий инструмент. Берн механически поймал его и молча протянул Жану. Тот, польщенный оказанным доверием, приник к отверстию.

Да, теперь холм казался очень близким, прекрасно были видны и “птички” — массивные, словно раздутые существа, поблескивая чешуей, мерно взмахивали кожаными крыльями, которые поддерживали их в восходящих потоках теплого воздуха. Длинные гибкие хвосты были усажены здоровенными шипами, а свисающие из-под брюха лапы были снабжены более чем солидными когтями. Можно было с уверенностью сказать, что и в пасти чудовищ наверняка был припрятан неплохой арсенал.

Твари кружились медленно и лениво — вряд ли они способны были показать высокую скорость, однако от них веяло не просто силой — какой-то полумистической мощью.

— Лериаса сюда, живо, — коротко приказал рыцарь. — Да повежливее с ним.

Солдат заорал в металлическую трубу, горло которой находилось на краю башни. Эта идея принадлежала деду нынешнего Танкарвилля и полностью себя оправдывала — то, что сейчас кричал в трубу солдат, прекрасно слышал другой воин, стоящий именно для этой цели внизу.

— Найдите эльфа Лериаса. Просите срочно прибыть на башню. Повторить.

Из трубы донеслось гулкое бормотание, в котором Жан, при всем желании, не смог разобрать ни слова, однако солдат, видимо, вполне удовлетворенный ответом, повернулся к рыцарю и доложил:

— Его найдут, милорд.

— Драконы… — Эльф выглядел, как всегда, равнодушным, однако Алия заметила, что по его юношескому челу пробежала малозаметная и сразу же исчезнувшая тень. Вряд ли это был испуг, скорее просто беспокойство. — Да, мне рассказывали про них, в прошлое нашествие их видели. Думаю, милорд, это очень серьезная опасность. Они могут не только летать, их глотки способны испускать огонь.

— Да, я слышал старые байки. Оказывается, в песнях трубадуров есть доля истины, — кивнул рыцарь. — Меня интересует один вопрос: как с ними бороться?

— Да в общем-то как и с орками. Стрелы, мечи, магия. Впрочем, мечи против дракона малоэффективны, он так просто к себе никого не подпустит. Опасайтесь хвоста, это куда более сильное оружие, чем лапы или челюсти. Мы сделаем, что сможем. Вам следует подготовить ваших лучников, иначе они наверняка ударятся в панику.

— Это точно, — криво усмехнулся Айдахо. — Я бы тоже ударился, если такое чудовище на меня попрет, да еще и огонь из пасти пускать будет. Стрелы, значит… Что ж, получат они стрелы, в избытке.

Берн ушел инструктировать солдат, а Жан, сидя у каменной стены, слушал, как Лериас рассказывает леди Алии то немногое, что он знал о летающих монстрах. Эльф говорил вполголоса, поэтому кое-чего парень не разобрал, но то, что он все же услышал, бодрости не прибавляло.

Драконы не были магическими существами, как вампиры или оборотни, поэтому против них не требовалось применять специфические средства вроде серебра. Однако тварь обладала чудовищной живучестью, десяток стрел для нее — ничто, почувствовать почувствует, но не более, только взъярится.

Огонь, который изрыгал дракон, был куда менее опасен, чем, скажем, чан с каменной кровью — она, кровь, пылала даже на камнях, тогда как пламя дракона быстро угасало, если, конечно, не поджигало что-нибудь, что может гореть. А вот уж по этой части они мастера, так что пожаров в крепости не избежать.

Магией холода его не взять, мороза драконы не боятся, для силовых ударов — слишком велики, да и незримым тараном легко промахнуться, а сил у мага он отбирает немало. Только огненные шары являются эффективным средством, да и то в основном если в глотку попадут. И конечно, стрелы. Хороши также баллисты, но попасть из них по летающей твари очень сложно.

Наконец эльф закончил рассказ, и Жан, решивший, что на сегодня он узнал достаточно, начал долгий спуск с башни вниз.

Чуяло его сердце, что эта ночь, а может, уже и вечер, не будут такими спокойными, как предыдущие. Впрочем, похоже, нечто подобное решил и Айдахо, поскольку внизу, во дворе цитадели, парень застал настоящее столпотворение. Люди обтягивали все деревянные постройки бычьими шкурами, повсюду сновали мальчишки, таская ведрами воду и обильно поливая кожаные чехлы. Несколько баллист, которые могли выпускать длинные, как копья, и толстые, в руку, деревянные стрелы с зазубренными коваными наконечниками, теперь смотрели не в бойницы, как раньше, а в яркое голубое небо.

— Привет! — Клад схватил Жана за руку. — Ты слышал про этих чудищ? Айдахо сказал, что сегодня они наверняка пустят в бой драконов. Вот бы и впрямь пустили, вот здорово было бы!

— Ты с ума сошел? — осведомился парень у приятеля. — Они ж нас сожрут.

— Подавятся, — беспечно махнул рукой Клад. — Зато живого дракона увижу! Это ж надо, будет о чем внукам рассказать.

— Ты бы до детей дожил, — рассмеялся Жан. — А я их, кстати, первым заметил. А потом оттуда вон, с башни, в волшебную трубу видел…

— Не врешь? Ну, повезло тебе. Не иначе как ты у Берна в фавор попал, он такую вещь не каждому доверит. Ну и как они выглядят?

— Жуть. В длину шагов тридцать, это если вместе с хвостом. Хвосты у них, между прочим, штука опасная, Лериас говорил, что…

— Ого, с тобой уже и эльфы общаются? Далеко, брат, пойдешь…

— Да не, это он вообще-то не мне, а Берну говорил. Я так, слышал просто краем уха. И еще сказал, что хвост тот пострашнее когтей будет, да и с мечами, мол, к нему лучше не соваться.

— Да, я знаю. Айдахо велел готовить дротики и арбалеты. Ну ладно, я побежал. Когда нам на пост?

— Ближе к вечеру, — пожал плечами Жан. — Сотник сказал, что днем пусть мужики стоят, в это время безопасней. А вечером, чую, будет дело. Надо только выспаться хоть немного.

Смеркалось. День еще не отгорел, однако все воины были уже на местах. Лериас предупредил, что ночью драконы в атаку не пойдут — они ночью спят. А орки не полезут под солнечные лучи — значит, атаки надо ждать именно вечером.

Сегодня место Жана было на верхнем ярусе, как, впрочем, и остальных мечников Форша. После первого ночного боя Айдахо приказал любой ценой не допустить орков на стены. Скинуть их оттуда, конечно, скинут, но тогда не избежать серьезных потерь, а теперь, особенно когда в стане противника появились летающие чудовища, каждый воин становился особенно ценен.

Лериас, вместе с Бенедиктом и Кортом, находился на одной из привратных башен — именно туда будет нацелен основной, удар драконов, которые постараются расчистить путь оркам. А эти твари сделают все возможное, чтобы захватить башни и поднять ворота замка, тогда участь защитников будет предрешена. И без того неглубокий ров, теперь практически до краев заваленный трупами зеленых тварей, уже не представлял для них серьезной преграды.

Латники Шенкенберга и Айдахо распределились по всей протяженности стены, которая была обращена к дороге — именно сюда, за неимением лучшего, будут нанесены основные удары. Лишь десяток наиболее опытных и сильных воинов остался в резерве, на случай если где-нибудь враг все же прорвется. Жан поигрывал глефой, рядом готовый к бою арбалет. Клад деловито изучал заточку своего меча. Внезапно гулко ударил колокол на дозорной башне.

— Идут! — хищно усмехнулся Клад, делая выпад и пронзая мечом воображаемого противника. — Сейчас мы им покажем.

Жан взял на изготовку арбалет — скоро он увидел первую цель и, вскинув оружие, отправил по назначению первую в этот вечер тяжелую стрелу.

Если бы он своевременно не заметил драконов и не поднял тревогу, то это обернулось бы для защитников большой бедой.

Увидев чудовищ, половина, если не больше, бойцов просто пришли бы в ужас, а то и кинулись бы бежать. Сейчас же дело обстояло иначе, солдаты были предупреждены о том, что их ждет. К тому же Айдахо, несколько кривя душой, заявил, что драконов довольно легко сбить.

Жан своими ушами слышал, что эльф говорил нечто прямо противоположное, однако опровергать слова командира, естественно, не стал.

В общем, почти все солдаты показали себя с самой лучшей стороны — навстречу десятку атакующих тварей взвилась целая туча стрел. Расстояние было великовато, поэтому не все они нашли цель, но и те, что все же зацепили чудовищ, явно не слишком им повредили. Лишь один из драконов, получив не менее дюжины тяжелых болтов в грудь и в уродливую башку, грохнулся вниз, на камни, остальные уже в следующее же мгновение оказались над стеной. И тогда из их пастей струями полилось бушующее пламя.

Дико заорал Клад — огненный поток ударил прямо в него, в мгновение ока превратив молодого парня в чадящий факел. Сделав несколько неуверенных шагов, он ничком упал на камни, и Жан, схватив стоящее рядом ведро, с размаху выплеснул воду на корчащееся тело друга. А уже в следующую секунду ему пришлось заботиться о собственной жизни — дракон шел в новую атаку.

Медленно развернувшись в воздухе, монстр, в боках которого торчало уже с десяток стрел, раззявил пасть, и из бездонной глотки вырвалась яркая, режущая в полумраке глаза, струя огня.

Жан упал на камни и перекатился в сторону, уходя от смертельного жара, затем, все еще лежа, всадил стрелу прямо в пасть чудовищу.

Взвыв, дракон тяжело взмахнул крыльями и пошел на новый заход.

Внезапно с одной из привратных башен ударила молния, и тварь, дернувшись, косо пошла вниз, молотя в предсмертных судорогах крыльями. Жан взвел арбалет и вновь прицелился…

Лериас одна за другой бил молниями — он видел, что драконы, по сути, смели защитников верхнего яруса, а орки были уже близко, очень близко. Еще минута, и они пойдут на приступ, а останавливать их уже некому. Рядом старый Бенедикт метнул фаербол — детские штучки, огненный мячик лишь опалил чешую на боку твари, вызвав у той вспышку бешенства. Эльф, презрительно скривившись, нанес силовой удар — расстояние было мало, поэтому незримый таран попал в цель, разрывая мясо и круша кости. Сила удара была такова, что у дракона отлетело в сторону одно крыло, и уже в следующее мгновение он рухнул вниз, прямо на головы подступающим к стенам оркам.

Спустя секунду был сбит еще один — Корт, выбрав удачный момент, выстрелил из баллисты — со свистом стрела, больше похожая на небольшое бревно, унеслась к цели, пронзив дракона навылет.

Может, он и смог бы еще улететь, но к этому моменту тварь получила порядочно и других ран, поэтому, постепенно теряя силы, опустилась вниз, на уже горящие от каменной крови камни.

Оставшиеся драконы все же определили, откуда исходит главная для них опасность, и дружно атаковали башню, не обращая внимания на впивающиеся в их бока стрелы и опаляющие шкуру мячики Бенедикта. Вот один из них разверз пасть, намереваясь потоком огня смести защитников с каменной площадки башни, но в следующее же мгновение прямо в темную глотку ухнул посланный Лериасом пылающий шарик фаербола.

Берн, стоя, как было приказано, рядом с маркизом, обозревал поле боя. В настоящее время он был, в целом, доволен ходом сражения — мечники потеряли не более десятка человек, шестеро драконов уже дергались на земле в предсмертных судорогах. Четверо оставшихся развернулись и атаковали башню, с которой били неотразимые молнии эльфа и редкие огненные мячики Бенедикта.

Внезапно летящий впереди дракон вспух, и в следующее мгновение огненное облако накрыло верхушку башни. Берн застонал и бросился туда, на ходу махнув своему десятку гвардейцев следовать за ним. Маркиз попытался было прокричать приказ вернуться, однако Черный рыцарь не счел нужным этого услышать

— на стены уже лезли орки. Лериас был мертв — прекрасное юное лицо было теперь чудовищно, до неузнаваемости обожжено, к тому же огненная волна с силой ударила его о каменный парапет, превратив изящное тело эльфа в мешок сломанных костей. Старого мага сбросило с башни, и теперь он лежал внизу, на камнях, не подавая признаков жизни.

Остальные тоже не уцелели — эльфы-телохранители, четверо мечников и двое латников Шенкенберга были убиты на месте, два бойца, страшно обожженные, еще шевелились, однако жить им оставалось недолго. Но в то же время взрыв дракона смел не только тех, кто находился на верхней площадке башни, — этот же взрыв угробил и оставшихся в живых летающих тварей.

Один из погибших драконов пластом лежал на верхушке башни, свесив со стены усаженный шипами хвост и изодранные кожаные крылья. Из-под его брюха выглядывала нога человека, уже не подающего признаков жизни. Немного необычно, но все же сбылось пророчество старой гадалки — Карт нашел свою смерть не под чистым небом или рукотворной крышей, а задохнулся под тяжелым и липким от крови брюхом сдохшего летающего монстра.

Айдахо оказался на стене в самую последнюю секунду — над парапетом уже показалась клыкастая морда первого орка.

Стремительный взмах стали, и уже в следующее мгновение отсеченная голова полетела вниз, а за ней последовало и тело. Однако новые и новые орки вырастали над стеной, спрыгивая на площадку и выставляя перед собой свои излюбленные ятаганы. Вскоре все латники были связаны боем по рукам и ногам. Всего одиннадцать бойцов, почти неуязвимых для орочьих клинков, противостояли огромной массе нападавших.

Внезапно чудовищный удар потряс вторую, пока не подвергшуюся атаке, привратную башню. По каменной кладке змеей пробежала— трещина, вниз посыпалась щебенка. Один из воинов, стоявших наверху и методично выбивавших из своих арбалетов наиболее рьяных орков, потерял равновесие и, нелепо взмахнув руками, исчез за краем парапета.

Алия подняла к глазам магическую трубу — там, у самого поворота, за спинами рвущейся к стенам массы орков стояли люди.

Их было шестеро — взявшись за руки, они разом взмахнули ими, и башня содрогнулась от нового удара — еще больше трещин рассекло монолитную стену, с грохотом рухнул вниз, раздавив при этом с десяток орков, здоровенный кусок кладки. А группа магов уже готовилась нанести третий удар, кото-рый наверняка окажется для башни последним.

Маркиза выбросила вперед руки, и с кончиков пальцев сорвался небольшой светящийся шарик, который понесся к отряду магов Клана.

Конечно, любой, даже очень неопытный волшебник без особого труда отбил бы фаербол либо просто уклонился от атаки, однако в этот раз на стороне Алии и ее слабенького, не шедшего ни в какое сравнение с ветвистыми молниями Лериаса огненного мячика оказался его величество случай. Маги не заметили опасности, они были слишком заняты построением силового удара, тем более опасного, что он наносился группой. Да и заметь они фаербол вовремя, это мало бы им помогло — надо было бы расцепить руки, разрушить готовящееся заклятие, которое в этом случае могло ударить и по ним самим. Когда группа магов наносит единый удар, они становятся неизмеримо сильнее, однако и столь же неизмеримо уязвимее.

Светящийся шарик расплескался огненной вспышкой по груди одного из магов, тот в мгновение ока оказался охваченным пламенем и, пронзенный болью, непроизвольно вырвал руки из пальцев соседей, разорвав магическую цепь до того, как шестерка успела выплеснуть собранную энергию в сторону полуразрушенной привратной башни. В тот же миг на том месте, где стояли волшебники, взметнулся вихрь, в мгновение ока расшвырявший их в разные стороны — большинство людей остались лежать неподвижно, лишь двое делали слабые и безуспешные попытки подняться.

Последний резервный десяток латников под командованием Шенкенберга и примкнувшие к ним мечники пробились-таки к окруженным бойцам Айдахо и вновь сбросили орков со стен. Однако победа далась дорогой ценой — спасательный отряд потерял половину солдат, а к тому времени, как им удалось очистить башню от зеленых тварей, там лишь трое из десятка Айдахо еще держались на ногах, прикрывая собой изрубленное тело командира.

Жан уже не чувствовал ни боли, ни усталости, не испытывал и никаких эмоций. Казалось, разум уснул, уступив место боевым рефлексам — руки, ноги, все тело действовало заученно, точно и неотвратимо. Шаг вперед… нырок…. удар глефрй… второй удар при возвратном движении шеста… шаг назад… выпад… шаг вперед… Один за другим валились на камни орки, которые не могли достать ятаганами быстрого и гибкого война, однако он явно начал уставать, и кольцо вокруг парня неотвратимо сжималось.

Три латника-гвардейца, очистив свой участок стены, двинулись на выручку зажатому в угол Жану, мечи войнов по рукояти покрывала зеленая кровь орков. Злобные твари, оказавшись меж двух огней, предпочли повернуться лицом к закованным в сталь бойцам, которые казались им более опасными. Вконец измотанный, Жан получил краткую передышку.

Латники явно переоценили свои силы и порядком устали, тогда как орки, похоже, были свежи и полны сил. Один из гвардейцев был убит наповал — тонкое лезвие стилета, брошенного умелой рукой, впилось в глазную прорезь шлема. Двое оставшихся, рубя направо и налево, уверенно теснили орков, хотя те, постепенно собираясь с силами, неминуемо уложили бы обоих, не подоспей на помощь отряд ополченцев, которые практически в упор расстреляли большую часть тварей из арбалетов. Остальных перебили латники и Жан, достаточно к тому времени оправившийся и пустивший в ход не только свою верную глефу, но и пару метательных ножей, каждый из которых уверенно нашел цель. Орки снова отступили — войска Клана понесли чудовищные потери, сотни сожженных, изрубленных, пронзенных стрелами тел остались лежать у стен цитадели. Клан отошел, но он собирался вернуться и закончить начатое.

Алия молча стояла возле кострища — угли почти погасли, и лишь слабый дымок поднимался над местом последнего успокоения благородного эльфа. Маркиза достаточно хорошо знала обычаи Дивного народа, чтобы выбрать для Лериаса и его соплеменников достойный уход из этого мира. Она знала, что учитель одобрил бы ее выбор.

Леди Алия сама поднесла факел к сухим березовым поленьям, обильно политым каменной кровью, поверх которых мрачные воины установили носилки с обезображенными телами эльфов. Взвихрилось пламя, унося к небесам души гордых, часто надменных, иногда просто невыносимых, но и нередко вызывавших восхищение воинов древнего народа. Девушка чувствовала, как по щекам бегут слезы — она очень привязалась к холодному, равнодушному эльфу, который стал ее первым настоящим учителем. В этот миг ей не дано было узнать о причинах столь странного пожелания эльфа — учить человека магическому искусству, да и не стремилась она особо к этому знанию. Всему свое время, когда-нибудь занавес этой тайны раскроется перед ней, а пока она провожала в последний путь своего наставника, который так и не успел в полной мере передать ей свои знания.

И снова, несмотря на все сделанные приготовления, потери защитников были чудовищными, и мало утешал тот факт, что орки снова оставили под стенами Форша чуть ли не тысячу своих бойцов.

Корт, Лериас, Бенедикт… погибшие были не просто воинами или магами, они были одними из тех, на ком держалась оборона цитадели. Берн был страшно изранен — останься в живых эльфы, они, возможно, и смогли бы поставить рыцаря на ноги, но знаний простых лекарей на это не хватало, а Алия, хотя и умеющая залечивать небольшие ушибы и ссадины, ничего не смогла сделать с глубокими ранами, оставленными в теле рыцаря орочьими клинками. Жить Черному рыцарю осталось недолго, до утра или даже меньше.

Алия задумчиво смотрела на легкий дымок, вьющийся над не погасшими еще угольками. Вот и Берн оставляет ее… сначала Лериас, потом он. В этот раз цитадель едва устояла, лишившись лучших из лучших своих защитников. Что же будет завтра… если это “завтра” для них вообще наступит.

Даже не будучи полководцем, Алия не без оснований подозревала, что еще одного штурма такой силы крепость не выдержит. И так уже бойцов оставалось едва столько, чтобы поставить по стрелку у каждой бойницы — и лишь небольшой отряд мог позволить себе занять верхний ярус. А отряды к оркам прибывают и прибывают, они и не особо стараются это скрывать.

Прошлая ночь прошла спокойно — отступившие после вечерней атаки орки, получив хороший удар, не стали атаковать снова, однако сегодня к их лагерю подошли еще две колонны зеленых тварей, не менее трех тысяч.

Да, три тысячи. Вчера у стен легла треть этой армии, но эта, с позволения сказать, треть была столь незначительна перед лицом стоящей под стенами замка не менее чем десятитысячной армии Клана.

— Миледи! — раздался сзади голос.

Алия обернулась. Перед ней стоял один из латников, его доспехи были погнуты, голову стягивала окровавленная повязка.

— Сэр Айдахо хочет вас видеть.

— Да? Хорошо, сейчас иду.

— Поспешите, миледи, — после паузы добавил солдат. — Боюсь, ему недолго осталось.

Алия кивнула и, бросив последний взгляд на погасший погребальный костер, направилась в покои рыцаря. Она быстро шла по темным коридорам замка, думая о том, что скоро, возможно, по этим, ставшим для нее родным переходам, промчатся толпы злобных орков, сокрушая на своем пути все, что может быть разрушено и сожжено.

Айдахо лежал на кровати, простыни были испещрены пятнами крови — лекари справились с большинством ран, однако часы воина были сочтены. Они это знали, да и он сам, не раз в своей жизни видевший, а то и наносивший смертельные удары, прекрасно понимал, что уже не жилец. И тем не менее его голос, хотя и еле слышный от слабости, был спокоен.

— Рад видеть вас, маркиза.

Он повернулся к хлопотавшему возле него лекарю и взглядом приказал ему покинуть комнату. Тот молча повиновался.

— Вот и настало время прощаться, Алия, — прошептал Айдахо, делая попытку приподняться на подушках и морщась от боли.

— Не думайте об этом, Берн! Я совершенно уверена, лекари поставят вас на ноги… — Алия старалась говорить со всем возможным убеждением, но рыцарь лишь слабо улыбнулся.

— Нет, Алия, нет. Даже бог не сможет меня вылечить. Ладно… я прожил не такую уж короткую жизнь, и мне не жаль тех лет, которые для меня потеряны. Меня печалит только мысль, что я оставляю вас в такое тяжелое и почти безнадежное время… — Он закашлялся, на губах выступила красная пена, струйка алой крови стекла из уголка рта и мгновенно впиталась в простыню.

Алия промокнула губы рыцаря чистой тканью.

— Друг мой, не надо слов, они тяжело вам даются…

— Пустое… час, два — вряд ли мне осталось больше. Я хочу попросить вас об одной услуге…

— Все, что угодно, Берн.

— Спасибо… вы сказали эти слова, и я… попрошу у вас… вряд ли это вам особо понравится. Но вы пообещали, это моя последняя воля и вы должны выполнить ее…

Он снова закашлялся, красное пятно у его головы стремительно увеличивалось в размерах. Алия снова стерла кровь с лица Айдахо.

Затем, вспомнив то, чему ее учил Лериас, стиснув в левой ладони амулет, правую положила на грудь воина и сосредоточилась. Маркиза чувствовала, как медленно перетекает тепло с ее пальцев на истерзанную грудь воина, как унимаются многочисленные внутренние кровотечения. Наконец она открыла глаза и, чувствуя тяжесть во всем теле, медленно убрала руку — она сделала все, что могла, и не ее вина, что могла она так мало.

— Спасибо… — одними губами прошептал Айдахо. — Вы, возможно, подарили мне лишний час жизни. Но все бесполезно… Да, так вот о моей просьбе…

Он с трудом приподнялся, словно для того, чтобы придать вес своим словам. Его рука шевельнулась и накрыла пальцы миледи. Алия почувствовала слабое пожатие этой некогда не знавшей усталости руки.

— Я прошу вас, леди. — Голос рыцаря звучал четко и ясно, но девушка видела, сколько сил он тратит на это. — Я прошу вас, при первой же возможности, пользуясь любыми средствами, покинуть эту цитадель. Когда-то, присягая на верность вашему мужу, я клялся хранить его, его семью, его дом. Я не уберег его дом, я не смогу защитить ни его самого, ни вас. Поэтому я прошу, чтобы моя душа упокоилась с миром, вы должны бежать из замка. Воспользуйтесь услугами разведчиков Шенкенберга, думаю, они смогут вывести вас в безопасное место. — Вы не можете отказать умирающему, Алия, правда ведь?

— Да!..

— Пообещайте! — Пальцы Айдахо сжались, на губах снова показалась кровавая пена. — Я хочу это услышать, обещайте…

— Да, я обещаю вам. При первой же возможности, — торопливо кивнула маркиза, кладя руки на плечи рыцарю и стараясь уложить его на подушки. — Я все сделаю, как вы скажете, но сейчас прилягте, прошу вас.

— Хорошо… — самыми уголками губ улыбнулся Берн, и глаза его потускнели. Он без сил опустился на подушки. — А теперь оставьте меня, маркиза… и позовите этого малого… Жана… который тогда, в лесу… пусть… придет, я хочу… его… видеть…

Жан вошел в комнату, недоумевая, почему именно он понадобился умирающему воину. Подойдя к постели, он припал на одно колено и коснулся губами руки рыцаря. По лицу Айдахо уже разливалась смертная бледность.

— Милорд хотел меня видеть? Берн открыл глаза и улыбнулся.

— Что ж, парень… прощай… я рад, что тогда в лесу… не убил тебя на месте. Ты говорил, что хотел защищать ее… я тоже… хотел и… защищал, пока… мог… Больше не могу… я… оставляю ее… на тебя. Служи и защищай леди Алию… до конца… и если сможешь… помни, она должна… остаться в живых… даже если ради этого… погибнут все остальные… это очень… важно…

— Да, милорд, — склонил голову Жан. — Я сделаю все, что смогу.

— И даже… больше… — Рыцарь выговаривал слова медленно, словно прикладывая неимоверные усилия. Возможно, так оно и было. — Замок обречен… помощи не будет, еще один-два… штурма и нас… сметут. Уведи ее из замка… не знаю как, но… уведи. Может… со скалы… на веревках… или еще как…

— Есть путь, — быстро сказал парень. — Я знаю выход из замка, он идет через Пещеру, долго идти, лабиринт, но выйти можно. Выход в лесу, вдалеке от дорог, потайной.

— Откуда… ты знаешь… об этом… ходе?

— Я ходил по Пещере. Заблудился. Искал выход, очень долго, потом нашел. Там, на стенах, остались знаки, что я делал. Я смогу снова найти этот путь.

— Хорошо… — прошептал рыцарь. — Вот и уводи… ее. Сил удивляться у него уже не осталось. Мелькнула мысль, что, может быть, появление этого юноши там, в лесу, было продиктовано какими-то высшими, неподвластными человеческому разуму силами.

Если бы знать, что из замка есть выход, то он мог бы… хотя нет, пока стены были прочны и у защитников оставалась надежда, леди Алия не покинула бы замок. А вывести всех через ход наверняка невозможно, если орки заметят беглецов, они уничтожат крошечный отряд.

Погруженный в свои мысли, Айдахо не сразу заметил, что парень что-то обеспокоенно говорит.

— Что?.. Я не… расслышал…

— Леди Алия, говорю, не пойдет. Она нипочем мужа не бросит.

— Оглуши… свяжи… увези силой… не пойдет, знаю, хотя и… обещала мне… Кто-то, может… сочтет тебя… трусом… или предателем… это не важно… лишь бы ее спасти… Сделаешь?

— Да, милорд, — серьезно кивнул Жан. — Я сделаю это.

— Кони… пройдут там… этим твоим… ходом?

Жан попытался вспомнить все туннели, по которым ему довелось бродить. Получалось, что узкие и тесные переходы вели, как правило, в тупики, а вот те дороги, которые в конечном счете вывели его к свету, были, в целом, довольно просторными. Ну, насчет коня говорить сложно, хотя…

— Попробовать можно… — ответил он. — Может, и пройдут.

— Хорошо… теперь иди… делай свое дело, парень… помни… служить и… защищать…

Жан встал. На глаза навернулись слезы. Рыцарь лежал неподвижно, и кровь уже не текла из уголка рта, кашель не сотрясал могучее тело. Сэр Берн Айдахо, Черный рыцарь, первый меч Брекланда, командир гарнизона замка Форш, был мертв. Еще несколько мгновений постояв возле смертного одра благородного воина, Жан вышел, тихо притворив за собой дверь.

Он шел, и в душе зрела решимость. Да, то, что он задумал, кто-то сочтет трусливым бегством. Кто-то, может, расценит как подлое предательство, однако это было необходимо. Сейчас, после смерти Кирка и Клада, не осталось никого, кому он мог бы доверять, как самому себе. Оставалось надеяться, что те, к кому он сейчас намеревался обратиться за помощью, не скрутят ему тут же руки и не потащат на суд маркиза.

Этих двоих он приметил давно, хотя пока успел лишь переброситься с ними несколькими словами. Близнецы были похожи, как две капли воды, пока в каком-то малозначительном бою по лицу одного из них не скользнула шальная стрела, оставившая тонкий, но отчетливо заметный шрам. С тех пор его звали не иначе как Меченым — без насмешки, а просто в знак того, что раньше близнецов путали все, кроме разве что матери. Оба были незлобивы, отменно сильны и к тому же оказались отличными рубаками, благодаря чему вскоре их заприметил и Айдахо, который отбирал в гвардию лучших из лучших. Они вошли в это число и чудом уцелели, до последнего защищая тело своего командира на привратной башне. Оба были легко ранены, не настолько, впрочем, чтобы от этих ран ослабнуть.

Жан нашел Меченого в трапезной, где тот цедил пиво в полном одиночестве. Жан даже улыбнулся про себя этому подарку судьбы — он и не рассчитывал, что так легко удастся поговорить с гвардейцем наедине.

— Привет, Меченый.

— Привет, Жан. Садись вон, бери кружку да наливай. Слышал, Берн тебя видеть хотел?

— Нет больше Берна, — вздохнул парень. — Умер.

— Умер? Вот черт… хотя я в общем-то подозревал, что он долго не протянет. Его сильно изрубили, да и нам всем досталось, кому больше, кому меньше. Он шел впереди, поэтому и перепало ему больше всех. Давай, Жан, выпьем в его память, лучше командира нам, пожалуй, не сыскать.

— Да уж… знаешь, Меченый, ты мне нужен.

— Для чего?

— Есть дело, — сказал Жан, с опаской думая о том, как со стороны будет звучать излагаемая им чистая правда. Как бред сумасшедшего или как речь предателя. Во всяком случае, если бы ему предложили что-нибудь вроде того, что он сам сейчас намеревался предложить гвардейцу, он бы сначала пырнул наглеца мечом, а потом стал бы разбираться, что к чему. Оставалось только надеяться, что гвардеец лучше умеет держать себя в руках. — Знаешь, зачем меня Берн к себе позвал? Перед самой-то смертью?

— Думаю, не для того, чтобы тебя облобызать и в рыцари посвятить, верно, парень?

— Верно. Он отдал приказ. Последний приказ, Меченый, понимаешь?

— Давай, не тяни. Я ж вижу, тебя распирает. Правда, если приказ этот секретный, тогда уж лучше молчи, мне чужие тайны не нужны, своих хватает.

— Какие тут тайны… Айдахо сказал, что крепость падет. Неизбежно.

— Это и так всем ясно, — флегматично пожал плечами Меченый, делая очередной глоток. — Может, еще один штурм и переживем, а может, и нет. Знаешь, что каменной крови уже почти не осталось?

— Да ты что? — опешил Жан. — Ее ж много было. Все говорили, что…

— Много было, да много и истратили, — кивнул гвардеец. — Когда в первый раз она орков почитай что и не остановила, то уж во второй-то раз ее и вовсе не жалели. А вот теперь остались крохи, горшков тридцать всего или сорок. Ладно, ты давай, рассказывай, что Берн сделать велел…

Жан путано и сбивчиво передал свой разговор с Айдахо. Для ясности пришлось помянуть и то, как он сам попал в замок, чтобы объяснить столь странный выбор рыцарем себе преемника.

— Она не уйдет, — покачал головой Меченый. — Я ее достаточно хорошо знаю, почитай, год охранял, много чего видел. Она упряма и своевольна, да что с нее взять, девчонка еще. Нет, добром она не пойдет…

— В этом-то и дело, Меченый. Поэтому… ты не думай, я правду говорю, грех шутить с памятью покойника… в общем, он так и сказал, мол, хоть силой увезти, но чтоб жива осталась.

— Силой? — задумался гвардеец. — Силой, это можно. Только тут не двое надобно, тут хотя бы с десяток бойцов бы набрать.

— Нет, обойдемся втроем. Ты, я да братец твой.

— Ладно, посмотрим. Будь готов на всякий случай. Ежели штурм сегодня будет, чует мое сердце, сломят нас орки.

Беннет, последний оставшийся в живых сотник маркиза, пытался организовать оборону, однако у него это получалось плохо. Раньше всем ведал Корт, если, конечно, не передавал бразды правления Берну, который в вопросах обороны разбирался весьма неплохо.

Сотник спросил было совета у Шенкенберга, однако и здесь ничего хорошего не добился — тот всю свою недолгую жизнь был скорее придворным, чем воином, хотя среди фехтовальщиков ему, особенно теперь, после смерти Айдахо, равных не было. На стены вывели всех, кто был способен натянуть арбалет.

Раньше, может, и интересовались, кто, мол, хочет, но теперь те времена прошли. Девки и мальчишки лет четырнадцати, а то и моложе, старики, щурившие подслеповатые глаза, — все шли к бойницам.

Мечников осталось мало, едва сотни полторы, да еще уцелело десятка два латников — вот, считай, и вся армия. Когда же Беннет увидел, сколько в крепости осталось каменной крови, он вообще спал с лица и полностью потерял надежду на победу. Он еще суетился, отдавал неглупые, в общем, приказы, однако его упавший дух не остался незамеченным бойцами. Впрочем, они-то и сами не особенно верили в возможность пережить еще одну атаку.

Маркиз Рено, облачившись в доспехи и держа в руке легкий, по его стати, тонкий меч, тоже порывался пойти на стены, однако Шенкенберг отговорил лорда. Сам же он снова принял под свое командование два десятка латников, резерв на случай прорыва орков. А в том, что прорыв непременно будет, рыцарь нисколько не сомневался, так что был совершенно уверен, что помахать мечом ему сегодня еще предстоит.

— Думаете, сегодня они атакуют? — поинтересовалась Алия у мужа. Памятуя о том, что в прошлый раз ее фаербол сорвал, можно сказать, разрушение крепостных ворот, маркиз уже не возражал против присутствия супруги на поле боя, тем более события последних дней начисто выбили у него из головы странные слова эльфа.

Теперь они вместе стояли на обзорной башне — месте, с которого было прекрасно видно все поле боя. Рено не обольщался на свой счет. Он знал, что если ему и придется отдать какую-нибудь команду, то выполнять ее вряд ли кто станет. Если Беннет в вопросах тактики и выглядел беспомощным рядом с Айдахо или тем же Кортом, то уж он-то, маркиз Рено, покровитель искусств и любитель изысканных песен менестрелей, разбирался в этих премудростях еще меньше, чем сотник. Впрочем, поскольку рядом был человек, знающий о войне еще меньше, чем он, маркиз подсознательно старался выглядеть мудрым и компетентным.

— Нападут, — веско сказал он. — Одна из башен почти развалена, защитников осталось мало. Они не так уж и глупы, понимают, черти, что если дать нам время оправиться, то потом им же самим труднее будет. Нет, сегодня штурм будет, я в этом уверен. Только, думаю, все же вечером, сейчас солнце для них еще слишком яркое. Разве что тучи натянет.

— Крепость устоит? — тихо спросила Алия, не слишком-то нуждаясь в ответе. По крайней мере в правдивом ответе.

— Конечно! — ответил Рено де Танкарвилль настолько фальшиво, что Алия не смогла скрыть улыбки. — Непременно устоит.

— Они двинулись, — важно сказал наблюдатель.

Ранее здесь стоял один из мечников, теперь же каждый боец был на счету, поэтому солдаты ушли на стены, а место наблюдателя занял сын одного из воинов, мальчишка лет двенадцати, который аж раздувался от гордости. Еще бы, ему, совсем еще ребенку, доверили магическую трубу, через которую было так здорово видать армию врага. Он старался даже говорить по-взрослому, степенно, как подобает солидному мужчине.

Рено усмехнулся и взял трубу, затем передал ее жене. Алия, приникнув к окуляру, увидела перед собой как на ладони движущиеся к крепости толпы орков. Клан редко наступал сомкнутым строем, обычно войска шли хаотичной толпой, которая зачастую вызывала больший страх, чем, скажем, даже аккуратный, со всех сторон закрытый стеной щитов и сверкающий сталью копейных наверший, несокрушимый короб тяжелой пехоты.

Первые отряды уже втянулись на извилистую дорогу, которая очень скоро должна была вывести их к стенам замка, где эту чудовищную, неисчислимую толпу поджидала горстка мечников вместе с детьми и стариками, державшими в руках арбалеты. До начала атаки оставались считанные минуты.

— Их больше, чем в прошлый раз, — заметил маркиз, чувствуя, как непривычные доспехи давят на плечи. — Гораздо больше. Видимо, они бросили в бой основные силы. И заметь, пошли в атаку днем, прямо под солнцем. Признаюсь, такого я не ожидал. Видать, очень уж им не терпится до нас добраться, похоже, мы им здесь здорово насолили. Похоже, они решили покончить с нами одним ударом. Думаю, они будут разочарованы, огонь их остановит.

— Сомневаюсь. — Маркиза лучше знала положение с запасами.

— И зря, — поучительно заявил Рено. — Я уверен, что…

В чем был столь уверен маркиз, узнать Алии так и не довелось. Дикий визг мальчишки, разом забывшего все правила хорошего тона, заставил ее повернуться навстречу неведомой опасности. Однако Рено среагировал еще быстрее

— он изо всех сил толкнул жену, от чего она отлетела в сторону и упала на створки ведущей на винтовую лестницу двери, которые от столкновения распахнулись. Алия, мгновение попытавшись удержать равновесие, с воплем покатилась по каменным ступеням, успев в последнюю секунду заметить, что воздух позади нее, на площадке обзорной баш— ни, внезапно засиял нестерпимо ярким светом. А в следующее мгновение, ударившись головой о стену, маркиза потеряла сознание.

Два дракона зашли на новый круг, и снова струи огня ударили по площадке. Необходимости в этом не было, два человека уже не шевелились, однако драконы были тварями глупыми — а жечь все вокруг доставляло им удовольствие. Все же здесь их постигло разочарование — башня была каменной, да и площадка была тоже выложена аккуратно подогнанными гранитными плитками, и хотя там, под ними, было дерево, огонь добраться до него не мог.

Впрочем, драконы не особо расстроились. Один из них, сложив кожистые крылья, приземлился на башню, вцепившись чудовищными когтями в парапет, и принялся рвать на куски и жадно глотать еще дымящееся мясо. Второй хотел было присоседиться, однако, натолкнувшись на возмущенное щелканье зубов, полетел искать другую добычу и спустя пару минут был убит наповал тяжелой стрелой, выпущенной из баллисты.

— Где леди Алия? — крикнул Жан, бешено вращая глефу вокруг себя и время от времени делая короткие выпады, большинство из которых заканчивались воплем раненого врага. Приняв верхним лезвием удар ятагана, парень нанес удар снизу, в пах. Невысокий орк, едва достававший парню до плеча, выронил оружие и взвыл, а уже в следующую секунду глефа полоснула его по шее, исторгнув фонтан зеленой крови.

— Не знаю! — рявкнул Меченый, ловко отбивая щитом брошенный троллем топор, попутно отсекая когтистые пальцы не в меру ретивому орку. — Кажется, она на обзорную башню пошла.

— О господи! — выдохнул парень, выбрасывая свое оружие вперед как копье. Лезвие глубоко засело в груди уже почти вскарабкавшегося на стену клыкастого урода, который, хрюкнув, рухнул вниз, сшибая тех, кто поднимался по штурмовой лестнице вслед за ним. — Смотровую драконы сожгли.

— Может… она… жива… — в промежутках между размашистыми ударами предположил Меченый. Расправившись с очередным противником, он смахнул со лба пот и рявкнул: — Иди, ищи ее. Мы тут вдвоем управимся. Надо будет, позовешь.

Жан сбежал со стены и бросился к башне. В прошлый раз он, казалось, потерял все силы, пока преодолел бесчисленные ступени винтовой лестницы, сейчас же парень летел, как на крыльях, не чувствуя усталости.

Маркизу он нашел у самого выхода на площадку. То, что выходить туда не стоит, он понял, увидев в дверном проеме здоровенную лапу с острыми кривыми когтями, которая как раз пыталась содрать панцирь с того, что еще совсем недавно было живым человеком, а теперь больше напоминало головешку.

Парень поднял девушку на руки и понес вниз, радуясь, что спускаться, особенно с грузом, куда легче, чем подыматься.

Алия слабо застонала, однако в себя так и не пришла. Что ж, это было парню на руку, по крайней мере ему не пришлось терять время на пустые препирательства со своенравной маркизой.

Когда он, шатаясь под тяжестью безвольного тела, вышел во двор крепости, то понял, что положение защитников в корне изменилось. Не в их пользу.

— Смотрите, это огры! — в ужасе завопил кто-то из солдат, когда из-за поворота вынырнули четыре здоровенные туши. Казалось, эти создания не имеют права на жизнь — массивные, выше, чем сидящий на лошади всадник, заплывшие огромными складками жира двухголовые чудовища волокли с корнем выдранный ствол дерева, верхушка которого была грубо обтесана. Для чего предназначалось бревно, сразу всем стало ясно.

— Эй, на башне! — пронзительно заорал Беннет. — Жгите этих уродов, они ж на ворота прут!

— Нечем жечь, сотник, все уж вылили! — прокричал в ответ боец, в упор всаживая стрелу в наступающего монстра. Тот, похоже, не слишком-то заметил стрелу, ушедшую в жировые складки почти на всю свою длину. — Поищите, может, хоть один горшок где завалялся.

Спустя несколько секунд ворота затряслись от мерных, страшной силы ударов. Монстры, раскачивая огромное бревно, методически били по створкам ворот, в стороны летели щепки, дерево постепенно поддавалось.

Беннет, задыхаясь, взбежал на стену, выплеснул неизвестно где найденный горшок с каменной кровью на левую голову ближайшего к воротам исполина и швырнул вниз факел. Тот, кувыркаясь и оставляя за собой след искр, полетел вниз и, коснувшись залитой черной жидкостью грубой кожи, зажег ее.

Раздавшийся дикий вопль был способен оглушить человека до потери сознания — огр выпустил бревно и принялся хлопать себя по голове и плечам, стараясь сбить огонь. Координация у него была плохая — спустя несколько секунд его когти пробороздили по его же голове, выдирая глаз. От нанесенной самому себе травмы огр вообще сошел с ума, а когда сосед попытался его оттолкнуть, сцепился с ним, стараясь ухватить огром-ными лапищами за горло. Тот, впрочем, в долгу не остался. Сцепившись в клубок, гиганты катались по земле, давя неосторожных орков, которые даже были вынуждены на время приостановить атаку. Наконец переплетенные туши замерли на краю обрыва, качнулись было в обратную сторону, но все же не удержались и сорвались вниз, в пропасть. Со стен раздались восторженные крики.

И тем не менее таран продолжал бить в ворота. С каждым ударом все больше и больше прогибались толстые доски, все ближе и ближе был тот момент, когда не выдержат и слетят с петель могучие створки и толпа орков хлынет во двор крепости. Один из огров, время от времени ревя от боли, бросал бревно и выдирал стрелы, засевшие у него в шкуре, но затем снова брался за свой инструмент.

— Эй, Меченый, ты жив еще?! — заорал, срывая голос, Жан, перекидывая маркизу через плечо. — Давай сюда, скорее!

— Иду! — проревел тот, в три прыжка преодолевая лестницу. — О черт, что с маркизой? Жива?

— Жива, голову ушибла, — пояснил Жан. — Уходим, они вот-вот ворвутся. Давай живо, веди ее лошадь. Да и свою не забудь.

Лошади уже стояли оседланные, и даже в переметных сумах лежала кое-какая провизия — Жан заранее об этом позаботился.

Возле парня уже собралось шестеро бойцов — кое-кого он знал, двое были почти ему не знакомы. Но кони были на конюшне — было бы слишком подозрительно выводить их во двор перед боем. Поэтому сейчас они тратили драгоценные секунды в ожидании, пока не подбежал наконец Меченый, ведя за собой четырех лошадей.

— Уходим! — выдохнул он. — Быстрее, ворота сейчас падут. А ворота уже действительно держались на честном слове — одна из массивных створок треснула, в нескольких местах таран пробил ее почти насквозь. Огромные огры без устали махали бревном, нанося по истерзанному дереву удар за ударом. Один из колоссов бросил взгляд на стену, и он стал для него последним — тяжелая стрела из баллисты, выпущенная практически в упор, пробила правую голову огра, вышибив из него те немногие мозги, которые там находились. Левая голова пронзительно заверещала, а толстые лапищи, бросив таран, принялись было вытаскивать стрелу с массивным зазубренным наконечником, но удар был смертелен, постепенно колени великана подогнулись, и тяжелая туша с шумом рухнула в пыль.

Оставшийся в живых огр был, видимо, слишком глуп, чтобы помышлять об отступлении. Он, выронив таран, который теперь был тяжеловат даже для него, принялся изо всех сил колотить по остаткам ворот тяжеленной булавой, время от времени пиная поддающиеся створки своими здоровенными ногами. И наконец преграда рухнула.

Внезапно навстречу огру вылетел Шенкенберг на боевом, закованном в латы коне. Несколько метательных топоров бессильно отскочили от брони, а рыцарь, наставив тяжелое копье, пустил благородное животное в галоп. Огр тупо смотрел на приближающегося всадника, на левой башке толстые губы растянулись в дурацкую улыбку, правая оскалила желтые, неровные зубы. Булава медленно поднялась над головой и нацелилась на удар.

Орки, прорывавшиеся сквозь разбитые ворота замка, в упор лупили по коню из арбалетов, вслед стрелам летели топоры троллей, однако эту стальную махину остановить было уже невозможно — они столкнулись.

Копье глубоко ушло в жирное брюхо огра, выставив окровавленный наконечник из его спины. Одновременно с этим тяжелая булава обрушилась на рыцаря, смяла подставленный щит, расплющила смельчака и размозжила хребет коню. Но и сам огр, получив смертельную рану, пошатнулся и тяжело завалился назад, раздавив нескольких зазевавшихся троллей.

И все же замок, можно сказать, пал. Уже сплошным потоком лезли через перегородившую чуть ли не половину прохода тушу орки, потрясая ятаганами, уже схлестнулись с ними последние оставшиеся в живых мечники и взявшиеся за оружие ополченцы. Уже взмах кривого клинка оборвал жизнь Беннета, пробив добрую кольчугу. И брат Тавиус, оказавшийся во дворе в недоброе время, теперь тупо сидел, прислонясь к стене, и преувеличенно внимательно разглядывал торчащий из его живота арбалетный болт. Губы священника что-то шептали, однако с каждым мгновением шепот становился все неразборчивей, пока не утих совсем.

Один за другим гасли последние очаги сопротивления, а оро-чья волна все шла и шла, и не было ей конца.

Жан, точным ударом глефы отправив очередного орка к его неизвестным, но наверняка гнусным богам, пятился, вместе с Меченым прикрывая отход уцелевших воинов, которые один за другим вливались в темный зев Пещеры. Сейчас их было не больше дюжины, но Жан прекрасно знал — до выхода из подземелий доберется ладно если половина. Один из коней дико заржал, пронзенный сразу несколькими стрелами, и рухнул, задергавшись в предсмертной агонии.

— Давай, парень, — рявкнул Меченый, ухватив Жана за плечо и буквально швырнув его в дверь. — Закрывай!

— А ты…

— Закрывай! — заорал гвардеец, снося ближайшую клыкастую башку с плеч. — Быстро, мать твою!

Последнее, что смог увидеть Жан перед тем, как захлопнуть тяжелые дубовые створки, была арбалетная стрела, навылет прошившая плечо воина. А в следующее мгновение тяжелый засов лег в пазы. Дверь была заперта… но вряд ли это остановит преследователей.

Уже час Жан вел отряд по темным коридорам. Уже час, как погоня буквально дышала им в затылок — орки взломали дверь в считанные минуты и теперь уверенно нагоняли крошечный отряд.

Твари не только прекрасно ориентировались в кромешной тьме, но и обладали неплохим нюхом, не дававшим им сбиваться со следа. Тем не менее, сорвав с петель дубовые створки, они потратили еще немного драгоценного для беглецов времени на поиски факелов среди загромождавшей Пещеру утвари. К сожалению, искомое они обнаружили быстро, слишком быстро.

Один раз их удалось ненадолго задержать, обрушив небольшой участок стены, камни перегородили проход чуть не доверху — Жан с ужасом подумал о том, что стена держалась в буквальном смысле слова “на соплях” и вполне могла бы обрушиться на головы им самим. И снова задержка преследователей была незначительна — орки в мгновение ока разобрали завал, но беглецы все же выиграли несколько спасительных минут.

Двое мечников, не говоря ни слова, остановились, а затем, развернувшись, двинулись в сторону звуков приближающейся погони.

Спустя несколько секунд позади раздались звон стали и яростные вопли

— твари начали терять бойцов. Впрочем, их было много, и они могли позволить себе потери.

И еще раз два солдата грудью заслонили отряд, выигрывая время для товарищей и маркизы. К Алии сознание возвращалось медленно, однако постепенно она начала воспринимать окружающее.

— Что… что случилось… где я? — прошептала она, приподнимаясь на носилках, которые несли Двое гвардейцев.

— Так… теперь сюда… нет, не в этот проход, сюда вот, в левый…

— Жан оглянулся на маркизу. — Замок пал, леди. Мы пытаемся бежать.

— Как… пал? Я не помню… я была там, на башне, но…

— На вас напали драконы, миледи. Боюсь, что маркиз погиб… Теперь в этот поворот, парни, скоро будет дверь, там мы их задержим. Да, так вот, миледи, орки разбили ворота и вошли в замок. Погибли почти все, но мы успели увести вас у них из-под носа. Правда, теперь они нас преследуют и, судя по звукам, приближаются.

При этих его словах еще один солдат остановился и развернулся навстречу погоне. Это был совсем еще молодой, совершенно неопытный парень, и Жан, который и сам-то не относился к ветеранам, понял, что мальчишке долго не продержаться. Однако этот мальчишка сделал больше, чем может сделать простой воин. Он, видимо, заметил трещины в потолке и стенах туннеля и, когда орки были уже в двух шагах от него, вышиб опорный столб, поддерживающий крепеж свода. Тяжелые глыбы, обрушившись сверху, похоронили и смельчака, и чуть ли не два десятка орков. Остальные же долго возились, — расчищая узкий проход от валунов и искалеченных трупов своих сородичей.

Наконец они миновали дверь, и Жан, помня, сколь легко она открывается с той стороны, предложил воинам сделать остановку и завалить ее чем-нибудь. По счастью, как и ранее, здесь встретились просевшие, изъеденные временем участки стен, которые удалось развалить. Нагромоздив груду валунов перед створками дверей в надежде, что их не удастся открыть так легко, измотанные солдаты двинулись дальше. Маркиза настояла на том, чтобы передвигаться самостоятельно, однако была еще очень слаба, и шедшие рядом воины буквально тащили ее на себе.

— Как ты находишь дорогу здесь? — спросила, задыхаясь, маркиза.

Жан, который, как назло, забыл, в какой именно проход сейчас им надо идти, лихорадочно искал на стенах свои метки, однако или влажность, или что иное погубило белые отметины, но найти их он не мог.

— Я как-то здесь заблудился, миледи, — пробормотал он, поднеся факел вплотную к стене и дюйм за дюймом изучая камни. Наконец на одном из них он обнаружил еле различимые следы. — Так, пойдем сюда.

— Заблудился и?.. — потребовала продолжения маркиза.

— И долго искал выход, — ответил Жан, двигаясь по выбранному им пути. — Тогда я тут почитай что все излазил и возле проходов метки оставлял. Сам придумал для себя метки, чтоб понятно было. Если круг — значит, иду в проход. Если круг зачеркнут, значит, там тупик и я вернулся. Если круга нет, то я, ясное дело, в этот проход не ходил. Поэтому если мы пойдем по этим кругам, то выйдем на поверхность.

Далеко разносящееся по каменным туннелям эхо донесло до них грохот ударов — орки добрались до двери и теперь долбили ее, пытаясь прорваться сквозь завал.

— Это их задержит надолго? — дрогнувшим голосом спросила Алия. Жан в ответ лишь покачал головой:

— Не думаю. Поэтому нам надо спешить.

И снова потянулись бесконечные переходы. Еще одна пара бойцов ушла в вечность, на некоторое время задержав преследователей, которым удалось-таки разбить каменную дверь.

Теперь орков подгоняла ярость — упрямая добыча никак не давалась в руки, каждый раз уходя буквально из-под носа. Они ломились по туннелям, однако здорово мешали друг другу — если бы не желание каждого прорваться вперед и первым вонзить ятаган в спину ненавистным людям, то беглецов настигли бы уже давно. Но неуемная ярость в сочетании с заметной безмозглостью заставляли тварей толкаться, пихать друг друга, а то и устраивать скоротечные потасовки — лязг клинков, и в опустевшем коридоре очередной зеленокожий труп.

Теперь их осталось всего четверо. Жан, показывавший дорогу, двое бойцов да маркиза, которую они поддерживали под руки. Алия уже почти совсем оправилась, но ноги все же слушались ее не очень хорошо, поэтому часть пути гвардейцы несли ее чуть ли не на руках. Послушные лошади — их осталось всего три, в том числе и любимая Ласточка маркизы, следовали за хозяевами как привязанные.

— Мы уже близко, — обрадованно воскликнул Жан, — еще чуть-чуть!

Однако и погоня приближалась. Орки, потеряв чуть ли не половину бойцов, теперь и вовсе утратили осторожность, ослепленные злобой. Шедший впереди внезапно замер, прислушиваясь, другой наткнулся на него, обрушив на неуклюжего соратника поток брани. Тот, не долго думая, наотмашь полоснул ятаганом по жилистой шее, однако спустя мгновение и сам был убит. Это дало путникам еще несколько мгновений, которые, в конечном счете, и оказались решающими.

Жан с силой навалился на перегораживающую выход скалу, и та, как и в прошлый раз, мягко отъехала в сторону. Один за другим беглецы выбрались на свободу. Здесь было тихо, дорога далеко, а укромная лощина не интересна орочьим патрулям.

— Скорее на коней! — торопил Жан маркизу и гвардейцев. — Быстрее, они вот-вот появятся.

— А ты? — спросила Алия, которую рослые и сильные воины как пушинку забросили в седло. — Давай, забирайся сюда.

— Нет, леди. Я с вами не пойду, — покачал головой Жан. Он давно решился, да и выхода другого не было. От неизвестных опасностей пути опытные, тренированные бойцы защитят ее куда лучше, чем он, простой мечник. — Они догонят, орки бегают очень быстро, а сейчас они к тому же чертовски злы. Вам понадобится вся скорость, какую только сможет выдержать Ласточка.

Парень ткнул кончиком глефы в круп кобылы. Та, возмущенно заржав, пустилась вскачь, вслед за ней умчались и гвардейцы.

Жан глубоко вздохнул. Что ж, вот и конец. Теперь он, только он один, стоит между преследователями и ею, той, кого он так стремился защитить. Нет, не было ни лихой кавалерийской атаки, ни сомкнутого строя щитов. Да и орки не тряслись в панике, завидев великого бойца. Был только он, уставший, еще не оправившийся от ран молодой парень в легкой кольчуге и сильно изодранном черно-зеленом платье мечника, опиравшийся на верную, хотя и порядком за сегодняшний день зазубрившуюся глефу.

По хорошему тракту лошадь уйдет от погони, но здесь, в лесу, среди древесных корней, густого кустарника… там, где коню придется выбирать дорогу, орк рванет напролом, выигрывая секунду за секундой. Беглецам надо совсем немного времени — оторваться, а там и тракт недалеко, по нему скакать очень быстро, и тогда не страшна никакая погоня. Совсем немного времени — он даст им это время, даст, чего бы это ему ни стоило.

Парень знал, что живым ему не уйти. Но знал также и то, что стремительный конь уже уносит вдаль, в безопасность ту, ради которой он был готов на все. Ту, которая давно стала для него смыслом жизни. Парень привычно взял глефу на изготовку — ну вот, теперь уже скоро. Снова откатилась в сторону скала, и оттуда выглянула клыкастая башка, ошалело вращая привыкшими к тьме глазами, теперь слегка ослепшими от последних лучей заходящего солнца. Глаза так и не успели привыкнуть к свету — лезвие боевого посоха врезалось в уродливую морду, кроша податливые кости. Орк молча мешком свалился под ноги другим рвущимся из подземелья тварям, давая Жану возможность нанести еще один удар… и еще один… и еще…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КЛИНОК И КОГОТЬ

Мать свою я не помню — она умерла, когда мне еще не исполнилось и года, поэтому я всегда воспринимал в качестве матери Аманду. И надо отдать ей должное — она относилась ко мне на удивление хорошо, если принять во внимание многочисленные сказки о злобных мачехах. Возможно, она делала это в пику отцу, кто знает. К тому времени как я стал всерьез задумываться над этим вопросом, отца тоже уже не было в живых и никто не смог бы пролить свет на их взаимоотношения.

Тина, самая старая служанка нашего замка, которая пережила троих графов Андорских, всеми силами старалась привить мне любовь к той, что дала мне жизнь, хотя, надо сказать, не очень в этом преуспела. И здесь тоже сказалось влияние Аманды, которая, по неизвестным мне тогда причинам не имея возможности иметь своих детей, всю свою любовь, все тепло своей души отдала нам, мне и Лотару, а потом, позже, и Зулину. Я боготворил мачеху — такую нежную и заботливую, особенно в сравнении с вечно мрачным отцом, которого присутствие детей всегда раздражало. В лучшем случае он мог терпеть это как неприятную, но необходимую обязанность.

Однако ему это удавалось далеко не всегда, и призрак отцовского гнева постоянно витал над нашими головами.

Леди Зита, графиня Андорская, вышла замуж за богатого и уже немолодого графа Эриха без любви и даже без тени привязанности — выгода от этого брака была обоюдная, — семейство леди Зиты было не прочь породниться с одним из старейших дворянских родов, чем немало упрочило свое положение в обществе, а сам граф с превеликим удовольствием прибрал к рукам немалое приданое своей нареченной. Впрочем, это дело обычное — может, и мне не суждено жениться по любви, кто знает. Браки, как известно, заключаются на небесах, однако готовят их на грешной земле.

Отношения моей матери с отцом складывались плохо с самого начала, по крайней мере так мне удалось понять из велеречивых россказней Тины, которая души не чаяла в своей госпоже и, видимо, именно поэтому, заведомо невзлюбила Аманду, когда та появилась в замке.

Насколько я понял, леди Зита была не просто девушкой из хорошей семьи. Ее родители были очень богаты — самые богатые люди в округе. Разумеется, они были благородного происхождения, иначе никакие мешки золотых марок не заставили бы отца “разбавить благородную кровь”, однако их социальный статус был наинижайшим среди дворянства — глава рода носил всего лишь рыцарский титул и не мог перечислить даже семи поколений собственных предков.

Однако необходимое условие было соблюдено, а огромный сундук, набитый золотом, довершил остальное, и свадебные трубы возвестили о появлении в древних стенах замка Андор новой хозяйки.

Леди Зита, в основном благодаря финансовой поддержке родителей, получила прекрасное воспитание, была особой утонченной во всех отношениях, как говаривала Тина — “леди до кончиков ногтей”. И конечно, она не имела и не могла иметь ничего общего с графом, у которого в жизни были только две страсти: война и охота. Все остальное, включая женитьбу, рассматривалось как неприятные обязанности. И мы с Лотаром неизбежно попадали именно в эту категорию.

Довольно долго леди Зита не могла осчастливить графа наследником. Причины этого сокрыты от глаз людских и известны, пожалуй, только им двоим, хотя я не раз слышал разговоры челяди, что если бы те силы, которые граф тратил на сеновалах наших деревень, да направить в будуар графини, то… Впрочем, эти сплетни неизбежны — чернь всегда отличалась бесцеремонностью в таких вопросах. Я их не виню, им просто никто не говорил, что такое поведение дурно.

Прошло около четырех лет, когда наконец Модестус заявил, что леди понесла и вскоре у его сиятельства появится законный наследник. При этом даже старый, видавший виды лекарь и маг, рискуя собственной шкурой, сделал ударение на слове “законный” — всем было известно, что незаконных детей у графа, который еще ни разу не пренебрег “правом первой ночи”, было более чем достаточно.

Беременность протекала тяжело — этот вопрос Тина старалась осветить во всех подробностях, как будто мне это было интересно.

Тем не менее, не желая обидеть старую няньку, я делал вил, что слушаю внимательно, и неожиданно для себя самого запомнил многое из ее россказней. Леди Зита была слишком хрупкой и изнеженной, чтобы вынести эти роды, да еще и произвести на свет двойню. Она сильно подурнела и оплыла, к тому же ее все время мучила тошнота — последнее вызывало у графа столь очевидные неприязненные чувства, что леди Зита и сама теперь старалась не показываться мужу на глаза лишний раз.

Лотар родился раньше меня на два часа. Это он всегда умел — быть первым. Может, уже тогда начало проявляться в нем это стремление всегда лидировать, а может, просто так распорядились звезды, не знаю, однако из-за этого события я был обречен всю жизнь оставаться младшим братишкой, которому не стоит вылезать вперед. За первые двадцать лет своей жизни эту заповедь я усвоил очень хорошо.

Мать после родов тяжело заболела, и даже известное далеко за пределами графства мастерство Модестуса не смогло вернуть ей здоровье. Старик был не чужд астрологии и не раз помногу часов проводил в своей крошечной обсерватории на верхней площадке донжона. После одного из ночных бдений он заявил отцу (разговор велся без свидетелей, однако Тина умудрилась подслушать его и разболтать всем остальным), что, по мнению звезд, леди Зита отдала детям всю свою жизненную силу, ничего не оставив для себя. А посему бороться за ее жизнь бесполезно.

В тот день старый волшебник был близок к смерти, как никогда ранее. Бешенство отца было неописуемо, несколько последующих дней каждый в Андоре мечтал лишь об одном — не попасть на глаза взбешенному графу. Один из деревенских торговцев мелкого пошиба на свою голову сунулся тогда к отцу с какой-то жалобой. На нем граф и сорвал свою злобу, приказав отсчитать “этому уроду” сто плетей за то, что посмел побеспокоить его сиятельство своими гнусными и низменными проблемами. Наш палач потом не раз жаловался все той же Тине, что и рад был бы пощадить толстого дурака, однако его сиятельство лично присутствовал при экзекуции и внимательно следил, чтобы удары наносились в полную силу.

Поскольку палачу совершенно не хотелось занять место осужденного, он под грозным взглядом господина старался как мог. Несчастный скончался на семьдесят втором ударе, после чего граф несколько остыл.

И тем не менее Модестус, как всегда, оказался прав — в лекарских делах не было во всей округе более знающего человека, чем наш старый колдун. Леди Зита постепенно угасала, и как раз в канун того дня, когда нам с Лотаром должно было исполниться по одиннадцать месяцев, отдала богу душу.

Возможно, это было одной из самых важных причин того, что отец не слишком-то баловал нас с Лотаром родительской любовью.

Впрочем, “не слишком баловал” — это еще мягко сказано.

Пожалуй, за те годы, что остались в моей памяти, ни я, ни брат ничего, кроме попреков, а то и пинков, от отца не получали. В какой-то мере, возможно, он винил нас в смерти матери, хотя, как мне кажется, никогда не любил ее. Во всяком случае, тепла в его глазах я не видел никогда, а вскоре в них появилось другое выражение — красный огонь войны.

Мне было всего восемь лет, когда началась война за Темный Портал. И сейчас никто не знает, как и почему открылась та самая дверь, через которую к нам сначала по одному, затем небольшими группами, а вскоре и целыми армиями стала просачиваться нечисть.

Был ли в том злой умысел неведомого мага-человеконенавистника или просто жуткая шутка природы, а может, и кара господняя, насланная на детей его,

— так или иначе, Портал появился, и для срединных уделов начались тяжелые времена. Темные силы теснили людей, несколько лордов, надменно отказавшиеся от помощи соседей и понадеявшиеся на толстые стены своих замков, были сметены, их цитадели разрушены, а деревни преданы огню и мечу.

Вражеские армии были многочисленны, однако не настолько, чтобы с ними нельзя было бороться. К тому же составляющие основную массу темных легионов орки были злобны, кровожадны, умели прекрасно махать своими кривыми мечами, однако обычно оказывались слишком тупы, чтобы представлять серьезную угрозу для соединенной армии Альянса, как стал называться союз, сформированный на второй год войны из лордов срединных уделов и остатков Древнего народа. Куда большую опасность представляли собой тролли — очень сильные физически, они к тому же были куда умнее своих дальних родственников орков и недаром занимали все командные должности в Темной армии. Огры — те вообще не принимались в счет, обладая чудовищной силой, они отличались поразительным отсутствием мозгов. Ну а черные всадники вообще были редкостью, да и своим они приносили неприятностей не меньше, чем противнику, поэтому с ними Альянс сталкивался редко.

И тем не менее война затянулась на пять лет, и толь— ко к концу этого срока соединенной армии Альянса удалось разбить главные силы орков на Зеленых холмах. Великий Байд, главный маг Альянса, запечатал Портал, отдав этому все свои силы и, как последнюю плату, свою жизнь. Повсеместно праздновали победу и радовались наступающим мирным временам — народ устал от войны. В стране царила разруха, многие деревни были сожжены дотла, торговля пришла в упадок, простонародье голодало. Все с нетерпением ждали окончания этой кровавой бойни, и вот оно наконец наступило. Увы, радость была преждевременной…

Отец, вместе со своими вассалами, тоже присоединился к армии Альянса и участвовал в том сражении. Он вернулся домой овеянный славой и привез с собой телегу трофеев — орочьи мечи, метательные топоры троллей и, как венец этой коллекции, огромную булаву огра. Граф утверждал, что он справился с огром в одиночку, однако слуги шептались на кухне по поводу метких эльфийских стрел, не раз помогавших подобным героям. Наверное, они были правы, о тех немногих, кто сумел выстоять один на один против огра, слагались легенды, и имя графа Андорского в них почему-то не упоминалось. Да и те легенды были больше похожи на сказки, поскольку эту булаву я видел своими глазами и, даже не будучи опытным воином, прекрасно понял, что тот, кто сумеет не просто поднять это огромное оружие, а еще и сражаться им, вряд ли станет опасаться одного, пускай даже и не в меру отважного, бойца.

В одной из телег был еще и странный ящик, который так и остался запертым. Я ни разу не видел, чтобы отец открывал его.

Наверное, там было что-то очень ценное, потому что в пути его охранял целый десяток воинов — даже сам граф ограничивался двумя телохранителями. Потом мы с Лотаром излазили весь замок, но так и не смогли обнаружить то место, куда было спрятано это сокровище.

Постепенно я перестал и думать о содержимом странного ящика и только много лет спустя узнал, что же именно так берегли солдаты.

И еще отец привез с войны женщину. Она приехала в скромном портшезе, практически лишенном украшений, и в первый день никто не увидел ее лица. Однако наутро граф вывел ее на балкон замка и громогласно объявил, что отныне леди Аманда является его супругой и графиней Андорской. Не всем эта новость пришлась по душе, а Тина, казалось, с первого взгляда возненавидела новую госпожу, однако мнение окружающих графа никогда не интересовало. Не стал он прислушиваться к нему и теперь. Я бы сказал, к счастью — может, впервые я был согласен с отцовским решением, хотя его-то как раз мое согласие ни капли не трогало.

Поначалу Модестус, похоже, относился к новой госпоже с чем-то вроде страха, стараясь не попадаться ей на глаза и, по возможности, не разговаривать с ней тогда, когда все же был вынужден находиться рядом. Иногда становилось просто смешно — приглашенный на Совет, где обычно присутствовала и юная графиня, старый маг старался занять самый темный угол и все время хранил угрюмое молчание в слабой надежде, что его не заметят. Но продолжалось это недолго, то ли любопытство колдуна постепенно пересилило его неприязнь к новой хозяйке, то ли у них состоялся разговор по душам, в ходе которого были утрясены все возможные противоречия, в общем, так или иначе, со временем они с Амандой вполне ладили, хотя я не раз замечал в его взгляде, устремленном на графиню, странную печаль.

Аманда была красива. В ее возрасте, а было ей на вид лет восемнадцать, от силы двадцать, все девушки, к которым боги хоть чуточку благосклонны, непременно очаровательны. Но даже признанные красавицы графства казались дурнушками рядом с Амандой — она была изумительно прекрасна. Не так, как леди Зита (я, конечно, сужу с чужих слов, только не слишком хороший портрет моей матери может послужить для сравнения этих двух женщин), — Аманда была пугающе красива: волосы цвета воронова крыла, тонкий стан, длинная шея, нежная бархатная кожа, изумительный разлет бровей над огромными черными глазами — она притягивала взгляды мужчин и заставляла их терять разум. И в то же время она всегда оставалась верна отцу, даже в периоды его длительных отлучек — это тоже вызывало пересуды придворных дам, которые считали такое поведение по меньшей мере глупостью. Кажется, отец тоже придерживался подобного мнения, во всяком случае, сам он обета верности давать не собирался, и немало молодых парней таили злобу на своего господина, замечая подозрительное сходство своих детей с графом Андорским.

Мы с Лотаром всегда были предоставлены сами себе и вынуждены были ограничиваться обществом друг друга, по крайней мере до появления Зулина. Близкого общения с чернью отец не поощрял, хотя и не запрещал открыто. Однако чувство самосохранения не раз заставляло нас с братом избегать слишком тесной дружбы с мальчишками из окрестных сел или детьми замковых слуг.

Моим истинным и, пожалуй, единственным в то время другом стала Аманда. Она была всегда очень сдержанна в любых темах, касающихся ее прошлого, и все же сразу было видно, что она отнюдь не из простых. Даже ее речь выдавала полученное образование, а ее знания иногда поражали даже Модестуса, который был нашим самым главным учителем во всем, от геральдики и придворного этикета до основ магии. Лотар с самого начала тянулся к старому колдуну, меня же более прельщало общество Аманды, которая, зачастую лишенная доброго отношения не только со стороны некоторых слуг, видевших в ней узурпатора, но и со стороны жесткого и сухого отца, сама тянулась к тому, кто был готов ответить на ее добрые чувства. Поэтому мы общались много и с удовольствием…

Аманда много рассказывала о войне — складывалось впечатление, что она была участницей многих важных событий этих лет и близко была знакома с теми, чьи имена золотыми буквами были вписаны в историю нашего народа. От нее я услышал многое о природе тех сил, с которыми насмерть бились воины Альянса, узнал сильные и слабые стороны врага, а также понял, что не бывает абсолютного зла или абсолютного добра.

Никто не знал, откуда пришли орки. Впрочем, иногда мне казалось, что Аманда немало умалчивает, особенно в вопросах, касающихся родины Клана. Обо всем остальном она говорила охотно, к тому же по ее словам выходило, что этой войной дело не закончится, поэтому мне надлежало знать тех, с кем, возможно, еще предстоит скрестить меч.

Орки составляли костяк Темной армии — многочисленные и злобные, они обычно сражались до последнего. Это были приземистые существа — Аманда даже как-то сделала несколько набросков, чтобы пояснить свои захватывающие рассказы

— довольно сильные, с кожей, слегка отливающей зеленью. Они не любили солнечного света, хотя и могли его терпеть. Поначалу люди думали, что яркие лучи способны обеспечить их безопасность, и это жестокое заблуждение стоило им очень дорого — орки нападали и днем, но предпочитали все же сумерки. Они неплохо владели своими кривыми мечами, зачастую пользуясь сразу двумя, не признавая щитов. Физически они не были особо сильными, один на один с ними справился бы любой, хоть сколько-нибудь опытный воин. Орки брали числом.

Тролли были иными — это вообще была другая раса, хотя и состоящая в некотором родстве с орками. Высокие и жилистые, тоже имеющие зеленую, но куда более насыщенного цвета кожу, они были очень опасными противниками, но в сече грудь в грудь пасовали перед великолепно обученными рыцарями Альянса. В отличие от орков, тролли никогда не носили шлемов — их шишковатые головы украшал жесткий гребень из очень густой щетины, начинавшийся на макушке и спускавшийся ниже лопаток. Излюбленным оружием троллей был метательный топор, которым они владели превосходно, или арбалет, с которым они управлялись чуть хуже. Только несокрушимый короб щитоносной пехоты мог устоять без особых потерь при столкновении с большим отрядом троллей. В рукопашной они были почти беспомощны, но и не ввязывались в нее, предпочитая укрываться за спинами орков.

Жуткие огры — самые страшные бойцы Темной армии — поражали воображение и лишали солдат воли к сопротивлению. Откуда появились эти чудовища

— массивные, гораздо выше конного воина создания, все тело которых представляло собой огромный мешок жира и могучих мышц; они имели две головы, посреди лба каждой из которых зловещим красным светом мерцал видимый даже в темноте единственный глаз. Счастье Альянса, что огров в темной армии было мало, к тому же они были глупы, и кроме того, их огромное тело представляло собой прекрасную мишень для эльфийских лучников и людей-арбалетчиков. Огры пользовались огромными деревянными булавами, утыканными острыми шипами, одного удара которой вполне хватало, чтобы вышибить дух из закованного в броню рыцаря.

Аманда рассказала, что у всех стрелков был суровый приказ — не подпускать огров к рядам пехоты любой ценой. К счастью, двигались они медленно, но были довольно живучи. Аманда рассказала, как однажды один из огров, как еж утыканный стрелами и толстыми арбалетными болтами, ворвался все-таки в самую середину короба и, прежде чем умереть, перебил несколько десятков солдат, а искалечил втрое больше. Собственно, в основном именно после этих рассказов относиться к отцовским трофеям я стал несколько скептически.

Были и другие… Малочисленные, но смертельно опасные стаи оборотней рыскали по лесам, безжалостно убивая неосторожных.

Странные крылатые твари, пьющие человеческую кровь — Аманда называла их вампирами, — наводили ужас на армию во время ночевок, поскольку могли нападать только ночью, а днем отсиживались в пещерах или вырытых в лесу норах. Помню рассказ о том, как на закате дня небольшой отряд мечников наткнулся на пещеру, буквально набитую вампирами. Два часа солдаты рубили и кололи, перебив не менее трех сотен чудовищ, однако солнце скрылось за горизонтом и оставшиеся монстры пришли в движение… ни одному мечнику не удалось покинуть пещеру живым. К счастью, люди быстро поняли, что и те и другие панически боятся серебра, и с тех пор каждый арбалетчик имел в своем колчане несколько стрел с посеребренными наконечниками — достаточно было легкой царапины, чтобы вампир в корчах падал на землю. С оборотнями, правда, было посложнее, но и они как огня боялись серебра, убить же их простым оружием было очень и очень сложно, раны их заживали чуть ли не мгновенно. Не раз случалось, что оборотень уходил живым и невредимым, оставляя позади десяток трупов.

Услышал я и легенду о драконе. Страшное летающее создание напало на отряд солдат и перебило его почти полностью — лишь трое остались в живых, но, похоже, сошли с ума — их рассказам никто не хотел верить. По словам этих несчастных, их атаковала огромная, не менее тридцати шагов в длину, ящерица, покрытая чешуей и имеющая два огромных кожистых крыла. Из усеянной острейшими, в полтора локтя зубами пасти вылетала струя огня, которая мгновенно превращала бойцов в чадящие факелы горящей плоти. Больше этого чудовища никто не видел — возможно, эта троица просто перепила в придорожной таверне…

И конечно, черные всадники… О них я слышал много разного, и похожего на правду, и откровенных сказок. Аманда говорила о них с содроганием и, как мне не раз казалось, делала при этом какой-то малозаметный жест, как бы отгоняя от себя нечистую силу. По ее словам, черные всадники были олицетворением самого зла и распространяли его вокруг себя. Как-то Модестус, выслушав один из рассказов Аманды, живо заинтересовался черными всадниками и принялся донимать леди требованиями подробностей, бормоча под нос странные слова насчет “управления вероятностью” или “контроля над случаем”. Я не очень понял, что именно он имел в виду, как можно управлять случаем, случай — на то он случай и есть. Однако из рассказов мачехи вскоре понял, что именно так взволновало старика.

Когда черный всадник появлялся на поле боя, то солдаты, признавая в нем командира, сразу же делали попытки напасть на него. И тогда начинали твориться странные, непонятные и всегда неприятные случайности. У лошадей отлетали подковы, у луков рвались тетивы, мечи ломались при первом же ударе. На ровном и сухом месте боец мог подвернуть ногу, а упав — наверняка ломал ее, если вообще не разбивал себе голову о неожиданно оказавшийся рядом камень. У рыцарей ни с того ни с сего лопались подпруги, и закованные в сталь воины рушились с лошадей на землю вместе с седлами. Убить черного всадника было совершенно невозможно — даже если кому и удавалось в горячке боя выстрелить, то стрелы бессильно отскакивали от черного панциря, а уж о том, чтобы подойти к загадочной фигуре на расстояние удара, не могло быть и речи — странная магия надежно хранила их, обрекая нападавших на смерть или жестокие увечья.

Рассказы мачехи и трофеи отца сделали свое дело — я с ранних лет готовил себя к воинской жизни. Это было нормальным, тем более как младший сын я не мог претендовать на слишком уж большую часть наследства, а жить в замке из милости брата не хотел, хотя наши с ним отношения складывались не так уж и плохо. Ко всеобщему удивлению, Лотар совершенно не испытывал тягу к воинским наукам, зато очень сблизился с Модестусом, и старик охотно делился с братом своими обширными познаниями. К явному недовольству отца, брат показал неплохие врожденные способности к боевым видам магии, которые, к примеру, у меня отсутствовали почти начисто.

Отец вообще был не слишком обрадован тем, что его сын и наследник ударился в магию, однако перечить не стал. Постепенно Лотар во многом догнал, а кое в чем и перегнал своего учителя, и о его мастерстве начали поговаривать в деревнях, причем не столько с уважением, сколько с суеверным страхом. Я тоже несколько раз порывался поучиться у Модестуса чему-нибудь полезному, однако, как я уже говорил, боги не дали мне Дара — я едва научился кое-как заговаривать раны, но дальше этого дело не пошло. К тому же меня куда больше привлекали мечи.

Отца это в какой-то мере даже порадовало. Во всяком случае, видя мое стремление, он приставил ко мне Брена — старого мечника, прослужившего в Андоре уже не один десяток лет. Этот иссеченный шрамами ветеран умел превосходно владел любым оружием, с радостью учил меня, еще неопытного сосунка, искусству владения мечом, секирой или боевым посохом и впоследствии стал моим вторым — после Аманды — другом. Правда, от этого друга мне не раз перепадали синяки, в основном наставленные тяжелым деревянным мечом.

Как я уже говорил, надежды народа на мирную жизнь оправдались далеко не полностью. Несмотря на закрытие Портала и разгром Темной армии Клана, в лесах осталось немало орков, объединившихся подчас в очень даже солидные отряды. Они промышляли грабежами, но не упускали случая и просто насолить людям. В леса эльфов они не совались — лучники Древнего народа быстро сумели остудить пыл налетчиков. Вообще в лесу эльфы были дома и покидали его с неохотой и только из-за нависшей над страной угрозы. Отношения с людьми у них были сложными, и, как следствие, Альянс благополучно распался вскоре после завершения Последней битвы. Если бы она дей-ствительно оказалась последней…

Да, эльфов они старались не трогать — несколько попыток проникнуть в Древние леса закончились для разбойников плачевно.

Аманда не раз рассказывала — и откуда она только знала подобные вещи? — что увидеть в лесу эльфа, если он того не хочет, совершенно невозможно. О присутствии лучников орки обычно узнавали только тогда, когда первые стрелы вонзались в зеленые горла, безошибочно находя щели в доспехах. Вскоре они оставили эти поползновения, однако ничто не мешало им вымещать злобу на мирных жителях, а армия не могла надежно контролировать обширные угодья знати.

Время от времени вспыхивали деревни, оставляя на пепелище только трупы — орки не щадили ни женщин, ни детей. Нападали они внезапно, и редко когда помощь успевала прийти вовремя. Даже торговые караваны теперь двигались только под усиленным конвоем, к глубокому огорчению торговцев, вынужденных платить солдатам за охрану своей безопасности. Впрочем, некоторые сочли требования солдат непомерными — но когда большой обоз торговца зерном из Шера был разграблен, а караванщики вырезаны поголовно, то щедрость толстосумов превысила всякие границы.

Довольно долго, почти год, Андор почти не страдал от набегов, возможно, потому, что остатки орков сосредоточились в основном на юге, там, где когда-то находился Портал, сожженный страшной магией Байда. Хозяйство постепенно пришло в норму, граф даже смог приобрести большие угодья у соседа, который перенес несколько плохих лет и отчаянно нуждался в деньгах. Замок Андор снова стал возвращать себе былую славу…

— Простите, милорд… — Хант слегка склонил голову, что, при некотором желании, можно было интерпретировать как вежливый поклон.

— Что такое?

В голосе графа сквозило откровенное недовольство. Еще бы, его оторвали от ужина, который был сегодня просто великолепен. Да еще тот факт, что он лично подстрелил здоровенного фазана, который сегодня украшал его стол. Леди Аманда, сидевшая на противоположном конце стола, отставила в сторону бокал с вином, а мы, быстренько проглотив последние куски, настроились слушать солдата. Ясно было, что просто так он не счел бы возможным прерывать обед своего господина.

Когда-то давно Хант был сотником в Андорском замке. Понятно, что до этого он был десятником, а до того — рядовым, но речь не об этом. Не знаю, какую службу он сослужил отцу, но по возвращении с войны Хант был назначен главой гарнизона замка — случай беспрецедентный, поскольку должность эта всегда считалась предназначенной для тех, кого личная доблесть или удачное рождение снабдили рыцарскими шпорами.

Лично я против Ханта никогда ничего не имел, хотя был он нелюдим, сторонился любого общества, кроме общества своих солдат, а временами бывал просто груб. Боец он был отменный, это признавали даже и те, кто не был доволен его назначением на столь завидный пост. Правда, при этом обязательно язвительно добавляли, что махать мечом — не самое необходимое умение для командира гарнизона.

Так или иначе, но теперь Хант был, по сути, третьим лицом в замке — себя с Лотаром я, безусловно, не считаю. Аманда с ним тоже вполне ладила, а Модестус — не очень, называя Ханта за глаза, а иногда и в глаза тупым солдафоном.

— Мой лорд, — пробасил сотник, — к нам прибыл гонец из Заозерья. С дурными вестями.

Заозерье я знал, мы с Лотаром там как-то раз побывали, это была чуть ли не самая граница Андора. Паршивая в общем-то деревенька — стояла она на самом краю порядком заболоченного леса. Конечно, особых трясин там не было, но промокнуть можно было изрядно. А вот пригодных для пахоты земель там было мало, поэтому год от года жители деревни слали к отцу ходоков с просьбой скостить подати. Кажется, недавно и приходили…

— С дурными? — нахмурился граф. — Какие у них там, черт их раздери, могут быть дурные вести? Я даже скостил с них половину налога, так эти лентяи что, придумали повод не платить и оставшееся? Или они снова считают, что сторожевой отряд выпивает слишком много пива?

— Нет, мой лорд, тут дела куда хуже. Дело вот в чем… Сначала тревожную новость принес мальчишка из этого самого Заозерья. Парню было вряд ли больше лет, чем мне, и выглядел он до смерти перепуганным. Было отчего…

По его словам, он видел в лесу большой отряд “чудищ” — по описанию даже я, никогда их не видевший, безошибочно узнал орков и троллей. Он тут же бросился в деревню, стараясь двигаться незаметно, чтобы не попасть к страховидлам в лапы, где и рассказал о своем открытии десятнику. Тот немедленно отрядил бойца, который и доставил парня пред грозные очи графа. Конечно, считать мальчишку никто не учил, однако его слова о том, что чудищ было куда больше, чем жителей в его деревеньке, не на шутку встревожили отца.

— Добрались и до нас, — хмуро сказал он, теребя пальцами рукоять меча, с которым не расставался почти никогда, разве что в постели. — Не думал я, что они пойдут на нас…

— Чему удивляться, милорд? — заметил Хант. — Они, может, и рады бы мимо ваших владений пройти, да там, на севере, эльфы. А если уж они в Древний лес сунутся, так там им быстро рога поотшибают. Эльфы, они для орков страшнее всего.

— Мы тоже не подарок, — усмехнулся граф, только улыбка эта вышла несколько зловещей. — Поднимай своих парней, Хант. Эту мразь надо найти и уничтожить. В замке оставишь пару десятков арбалетчиков и десяток мечников во главе с Бреном.

— Мало, милорд. Для обороны нужно больше людей. — Несмотря на нелицеприятное мнение о нем Модестуса, Хант был опытным воином, в чем-то, возможно, куда опытнее графа, однако отец не собирался прислушиваться к мнению солдата. Даже если этот солдат — командир гарнизона его родового замка.

— Я сказал! — отрезал он, и у Ханта сразу пропало желание спорить. — Выступаем через час.

— Милорд сам поведет отряд?

— Да.

Больше не было сказано ни слова. Хант пожал плечами, снова изобразил свой полупоклон и вышел, спиной выражая неодобрение.

Потом я узнал, что отец все же прислушался к мнению сотника, однако сделал это по-своему — по его приказу Брен разнес на стены арбалеты, и все мужчины из замковой прислуги теперь твердо знали — в случае чего, их место — на стенах. Стрелки из них были, понятно, никакие, однако даже неприцельный залп полусотни тяжелых арбалетов способен отпугнуть неприятеля. Впрочем, Андор был неприступен, по крайней мере за всю историю замка никто и никогда не мог взять его приступом.

Солдат провожали торжественно, девки из замковой деревни осыпали их цветами, а я видел, как Хант хмурился, и не понимал его — разве война не праздник? Что может быть веселее лихой битвы, ради которой солдаты и оттачивали свое умение в долгих тренировках на плацу. Если бы я мог, я бы тоже стоял там, среди них… увы, отец даже слушать не захотел.

— Любуешься? — Брен подошел почти бесшумно. В обычное время я бы его заметил, но сейчас был поглощен торжественным зрелищем.

— Брен, ну почему отец не позволил мне…

— Ты еще мал, — сказал, как отрезал, воин, нахмурив седые брови и с явным неодобрением наблюдая за процессией.

— Вчера я трижды тебя зацепил! — возмутился я, однако Брен лишь равнодушно пожал плечами.

— Мал и слаб… И не торопись, парень, на твою долю еще выпадет махать мечом. Чует мое сердце, война еще не завершилась.

— Что ж в этом плохого? — Я был очень удивлен. Мне всегда казалось, что для таких бойцов, как Брен и Хант, сражения милей всего на свете. — Или ты хочешь, чтобы твой меч ржавел от безделья?

Старый мечник долго молчал, затем вздохнул:

— Лучше бы ржавел…

Отряд ушел, а я долго стоял на привратной башне и глядел вслед колонне. Мог ли я тогда предполагать, что эти солдаты, большинство из которых и никого не убили-то в своей жизни, скоро действительно вступят в бой. Бой, когда противник дерется за свою жизнь, а значит — с удвоенной яростью. Впрочем, даже если бы я и знал об этом, все равно в то время я вряд ли бы проникся какими-либо, отличными от зависти, чувствами. Меня настолько злило то, что я не могу участвовать в походе, что все остальное уже не имело никакого значения.

Они вернулись спустя два дня, и во многих домах запричитали женщины. Нет, отряд не был разбит, однако и победой это вряд ли можно было назвать — из ста бойцов в замок пришли только двадцать шесть человек.

Орки не хотели принимать боя, и если бы граф счел нужным, то он мог бы дать им уйти. Однако он не захотел этого и, по мнению многих, правильно сделал — этот отряд мог принести очень много бед. Их было много, почти полторы сотни, в срединных уделах уже давно не видели такой крупной орды. Когда орки поняли, что уклониться от схватки не удастся, они напали с яростью обреченных, и только меткость арбалетчиков Ханта спасла отряд от полного уничтожения. А потом орки и люди смешались в одну кучу, и арбалетчикам пришлось взяться за мечи.

Схватка была жестокой — ни один орк не захотел сдаваться, впрочем, это и неудивительно, после всего, что они творили в мирных деревнях, вряд ли кто-то из зеленых мог рассчитывать на снисхождение. Их кривые мечи собирали кровавую жатву среди воинов графа, однако люди оказались сильнее. Снова, в который уж раз, спасало людей тупое нежелание орков носить кольчуги — не только разбойники, но и легионы Клана пренебрегали доспехами, и лишь немногие натягивали легкую стальную рубаху на свои жилистые, покрытые свалявшейся шерстью торсы.

Последние воины орков пали, защищая паланкин, грудью прикрывая его от арбалетных болтов. К счастью, в орде не было огра, иначе нетрудно было бы предсказать исход сражения. Однако и орков хватило — почти две трети отряда было перебито. Двенадцать воинов пришлось оставить в деревне — везти их в замок было равносильно смертному приговору. Кто знает, сколько из них сумеет оправиться от ран.

Хант, трижды раненный в этом бою, рассказал, что, когда отец откинул полог паланкина, прямо ему в грудь ударила стрела, выпущенная той, кто находилась внутри. Короткий тяжелый болт, как бумагу, прошил нагрудник доспехов отца, и граф как подкошенный рухнул, не успев даже вскрикнуть. Остальные бросились в атаку, но стрел больше не было…

Из паланкина вытащили самку тролля и зарубили на месте — ее наряд говорил о том, что это не простая… женщина. Она пыталась сопротивляться, однако ее длинный и тонкий кинжал не смог противостоять кольчугам воинов и их смертоносным обоюдоострым мечам. И недаром ее защищали до последнего вздоха — похоже, что именно она командовала отрядом, хотя Аманда не могла припомнить подобного случая… Пока Марик, один из учеников Модестуса, исполнявший обязанности отрядного медика, приводил графа в чувство, солдаты переворошили кучу шкур, устилавших паланкин, и обнаружили крошечного тролля, не более чем трехгодовалого возраста.

Его хотели тут же прирезать, однако уже пришедший в себя отец не позволил им этого…

Так в замке появился Зулин.

— Милорд, позволительно ли мне будет…

— Говори! — приказал отец, хотя прозвучал этот приказ довольно тихо. Прошло всего три дня, и граф был еще очень слаб.

Рана оказалась довольно тяжелой, хорошо хоть стрела не была отравленной, были и такие случаи. И все же на несколько недель Модестус запретил ему вставать с постели, в чем его поддержала Аманда, знающая о врачевании едва ли меньше самого колдуна.

Теперь граф лежал на взбитых подушках и принимал решения в этой не слишком благородной, но довольно полезной для здоровья позе.

В опочивальне, которая на некоторое время стала залом Совета, собрались многие из тех, чье слово иногда все же достигало ушей упрямого отца. Аманда, Модестус, Брен и Хант, ну и, разумеется, мы с Лотаром. Начиная с десяти лет сыновья лорда непременно должны присутствовать на подобных собраниях. Обычно я рассматривал это занятие как неприятную обязанность, однако сегодня, учитывая, о чем намерен-вести речь Раббан, собрание обещает быть далеко не таким скучным, как обычно.

Раббан замялся, и мне представилось, что он все же не решится сказать то, что задумал. Я бы на его месте рисковать не стал.

Впрочем, Раббан был лицом особенным — его предки служили еще первому графу Андорскому, во всяком случае, так утверждал он сам, а проверить его было более чем сложно — не многие из рода графов Андорских вели летописи, да и не слишком это интересовало лорда.

Однако постепенно громогласные заявления мажордома возымели действие, и сейчас отец его в какой-то степени даже ценил. Не думаю, что это помешало бы ему, будучи в плохом настроении, отправить толстяка на плаху, однако когда настроение бывало получше, то он позволял управляющему даже спорить с собой, чего не дозволялось в замке никому.

За исключением определенной тяги к самовосхвалению, в остальном Раббан был весьма неплохим человеком. Пожалуй, то, что замок не приходил в упадок, было в немалой степени его заслугой.

На этой почве он нашел общий язык и с Амандой, которая, хотя и не слишком стремилась заниматься решением повседневных вопросов, все же уделяла им куда больше внимания, чем отец. Да и с другими обитателями Андор-холла он не ссорился, а зачастую и оказывал неоценимую помощь, выбирая подходящие моменты и донося до ушей графа просьбы его подданных в таком виде, что тот иногда даже шел навстречу. За это Раббана ценили.

Вот и сейчас он выступал, в определенной мере, посланцем местного населения, хотя, подозреваю, выражал и свое собственное отношение к делу. Я-то знал, о чем он поведет речь, и намеревался изо всех сил ему возражать — редкий в общем-то случай, обычно управляющий просил у графа милостей — налог там с некой деревушки чуть уменьшить или свадьбу кому из сервов разрешить с девкой из другой деревни. Бывало, Раббан и за провинившихся заступался.

Наконец мажордом все же набрался смелости и пробормотал, глядя в пол:

— Прикажите прирезать этого ублюдка, милорд…

В глазах у отца появились первые всполохи пока еще сдерживаемого гнева, и Раббан затараторил, понимая, что очень скоро ему заткнут рот, и стараясь успеть высказать все, что хотел.

— Чернь волнуется, милорд… говорят… дурно в дом… этакую нечисть… девки сглазу боятся… намедни у Эдны выкидыш был… месяца три не доносила всего-то… Старики вон беду чуют… Ночью в Заречье град прошел, все всходы побило… И воины недовольны, говорят, дурной знак…

— Мо-о-олчать!!! — взревел граф, порываясь подняться и тут же бессильно падая на подушки.

Некоторое время он тяжело дышал, на губах показалась кровь, и Модестус забормотал какие-то свои лечебные заклятия. Аман-да чуть не бегом принесла графу кубок с отваром на травах, он выпил, закашлялся, некоторое время ловил ртом воздух, затем постепенно пришел в себя и продолжил уже спокойным тоном. Только от этого тона всех присутствующих мороз продирал по коже. — С каких пор ты, падаль, осмеливаешься оспаривать мое слово? Или я уже не господин в этих землях? Приказ был ясен — щенок будет жить! И каждый, кто хотя бы в мыслях посмеет… будет сурово наказан. Я не допущу, чтобы кто-нибудь посмел учинить самосуд…

Сонный отвар сделал свое дело, и голова графа бессильно упала на подушку, глаза закрылись и дыхание стало ровнее.

— Эту тварь надо убить, — убежденно заговорил Раббан, обращаясь теперь к остальным, поскольку граф слышать его не мог. — Нет, ну видано ли такое, держать в доме эдакую нечисть?

— А по-моему, очень даже “чисть”, — вставил я. — Его как раз вымыли, какая ж он нечисть?

— Ха-ха, — без тени улыбки проговорил Хант. — Мне очень смешно. Но я все же согласен с управляющим. Что может выйти хорошего, если эта проклятая тварь будет слоняться по замку? Вырастет, убежит и наверняка приведет с собой врагов. Вон сколько их еще по лесам бродит. А тролли растут быстро, это вам не люди.

— Я не убиваю детей, — нахмурившись, бросил Брен, и на его скулах заиграли желваки. — Я сражаюсь только с воинами. И вам, кстати, совершить это злодейство не дам.

— Какое же это убийство? — всплеснул руками мажордом. — Убийство, это когда человека жизни лишаешь. А тут… все равно что жабу растоптать. И вообще, без орков и троллей мир становится чище.

— Опомнись, Раббан, — очень тихо проговорила Аманда, в ее голосе звучала дрожь. — Ты сам-то понимаешь, что предлагаешь? Вы только что убили его мать, а он же уже не грудной, понимает. Пойми, он еще совсем мал… да, его мать была врагом, но сам-то он, кажется, не причинил тебе зла, верно ведь?

— Если я выращу волчонка вместе с овцами, то рано или поздно он устроит себе пир. Из свежей баранины. И его не остановит, если до этого я год буду его гладить и хорошо кормить, — вместо управляющего ответил Хант. — Это проклятое племя надо изводить под корень.

Модестус обвел взглядом собравшихся и негромко сказал:

— Мужество воина не только в том, чтобы убивать. Тролль будет расти вместе с детьми господина, пусть он лучше узнает людей, сдружится с ними. Может, когда-нибудь орки и люди смогут жить в мире… и кто знает, не положит ли начало этому миру тот, кого вы сегодня зовете ублюдком и нечистью. Легко взмахнуть мечом… куда труднее смотреть в будущее и думать о своем народе.

— Очень глубокомысленно! — съязвил Раббан. — Очень умно и высокопарно, но искренно ли, а, старик? Твоих детей убивали орки? Твой дом горел, подожженный их факелами? Или, может, на твоих глазах орки разрывали на куски твою жену? Молчишь… Да если бы на твою долю пришлась хоть малая толика того, что досталось людям во время войны, то ты первый схватил бы нож.

— Все ваши споры яйца выеденного не стоят, — с таким знакомым, почти отцовским, холодком в голосе заметила Аманда. — Граф, как мне кажется, приказал, так что вам остается только подчиниться. Или кто-то горит желанием вывести Эриха из себя?

Да, это был удар ниже пояса. Одно дело строить козни на словах и совсем другое — рисковать обрушить на свою голову гнев графа. Как правило, это заканчивалось в лучшем случае плетьми, а если особо раздразнить лорда, то дело могло дойти и до плахи. Все присутствующие это знали, и кроме нас, его сыновей, и Аманды, хоть раз, но находились достаточно близко от такого состояния. Повторять это никому не хотелось.

Насупившись, Раббан замолчал. Хант скрипел зубами, и его рука то и дело теребила рукоять меча. Модестус отвесил в сторону Аманды легкий поклон, на что та ответила легкой улыбкой. В этот момент я понял, что она из жены графа уже превратилась в графиню — не титул определяет умение править. Она это умение, безусловно, приобрела — может, ей и раньше приходилось ставить на место подданных, кто знает, прошлое Аманды было покрыто мраком, и никто посторонний не допускался в эти сокровенные уголки ее памяти, но в том, что она была не простой деревенской девчонкой, я ни капли не сомневался.

Не знаю, были ли сказанные Модестусом слова отражением мыслей отца и, принимая решение сохранить жизнь маленькому пленнику, действительно ли он руководствовался этими доводами…

Вряд ли, скорее приказ он отдал, повинуясь минутному настроению, а уж потом Модестус и Аманда смогли придумать, как объяснить это людям и не вынуждать лорда отказаться от своего слова. Впрочем, он вообще не имел такой привычки — менять свое мнение, даже если его упрямство шло во вред ему самому. Отец всегда говорил, что слово лорда должно быть тверже алмаза, правда, при этом добавлял, что принимать решение надо обдуманно. Сам же он не всегда следовал этому своему мнению и часто отдавал приказы по горячке, как, возможно, и в этот раз. Так или иначе, но Зулин, как звали юного тролля, остался жив, и более того, стал нашим товарищем по играм. Возможно, с годами отец и сам уверовал в то, что на том собрании так красиво высказал старый колдун, во всяком случае, в своем решении он остался тверд, и постепенно и замковая челядь, и жители окрестных деревень привыкли к странному созданию, поселившемуся в Андорской твердыне.

С тех пор прошло много лет, но я почему-то помню каждое слово, сказанное тем вечером…

— И все-таки ты намерен уйти… — Голос Аманды был сух, как скала под летним солнцем. Она неодобрительно покачала головой, однако Лотар счел нужным не обращать на это внимания. Последнее время он вообще предпочитал жить своим умом и отказывался прислушаться к советам, даже если они исходили от графини или Модестуса.

— Мое решение твердо. — Он стоял в нескольких шагах от трона, на котором сидела мачеха, и в упор смотрел на нее. — И я его не изменю, что бы вы, леди, ни делали.

— Ты выбрал не лучший момент… впрочем, это я уже говорила. Граф болен, и его состояние становится все хуже. Может, тебе стоит подумать о том, что это его убьет…

— Это смешно, леди, — криво усмехнулся Лотар. — Отцу всегда было безразлично, где я и что со мной. Его всегда волновала во всем свете одна-единственная персона — граф Андорский. К тому же мы с ним уже не раз говорили о моем отъезде.

— Вот-вот, — вмешался Модестус, который так же, как и Рейн, был приглашен на эту беседу. За последнее время он порядком сдал, ходил с трудом, быстро уставая, и магическим экспериментам предпочитал полудрему под теплыми лучами солнца. И все же Аманда, по всей видимости, серьезно рассчитывала на его поддержку, тем более что Лотар все еще относился к придворному магу с немалым уважением. — И не это ли послужило причиной болезни графа? Во всяком случае, вы, юноша, могли бы подождать выздоровления отца. Проявите немного терпения, и…

— К дьяволу! — Лотар отбросил свою маску спокойствия и нервно зашагал по комнате. — Мы с отцом разные люди, поймите, леди. И я не хочу терять годы на организацию приемов для этой зажравшейся местной знати. Когда я вижу их набитые дерьмом головы, я прихожу в бешенство. Разве я так уж много просил? Всего лишь разрешения жить так, как я хочу, спокойно изучать магию и никому не мешать. Так нет же, отец даже не стал меня слушать. Видите ли, старший сын, продолжатель рода… По рангу не положено! А я не хочу подчиняться идиотским традициям, которые мешают мне жить.

— Но…

— Я не закончил, — резко оборвал брат робкую попытку мага вклиниться в его речь. Тот насупился и обиженно замолчал. — Когда я сказал отцу, что запланированное им мое будущее меня лично не устраивает, он знаете что сказал? Знаете, конечно. Он сказал, что если я не хочу вести себя как сын графа, то он подумает, а стоит ли считать меня его сыном.

Да уж, все присутствующие об этом разговоре знали более чем достаточно. Да что там, чуть ли не каждый простолюдин в округе слышал о том, что юный Лотар поссорился с отцом и старый граф, в пылу ярости, пообещал лишить сына не только наследства и титула, но и ррава именовать его, графа Андорско-го, отцом, что было просто неслыханной по тяжести угрозой.

Собственно, к этому шло давно. Лотар все больше и больше погружался в изучение магии, сначала под руководством Модестуса, затем уже самостоятельно, пользуясь огромной библиотекой астролога. Как-то маг даже признался Рейну в минуту откровения, что он уже начинает побаиваться Лотара — тот прошел по пути постижения тайн намного дальше, чем большинство известных Модестусу знатоков колдовства. В то же время старик сетовал на то, что Лотар, при его тяге к знаниям, совсем мало уделяет внимания более “полезным” направлениям — лекарскому делу, например. Но нет, виконта куда больше привлекала “сильная” магия, опасная и для самого мага, и для окружающих.

Отец долгое время смотрел на эти, как он считал, детские шалости сквозь пальцы, пока однажды Лотару не удалось сотворить молнию, которая сожгла два дома вместе с ничего не подозревавшими крестьянами. Сам брат при этом совсем не выглядел расстроенным, напротив, его распирало чувство гордости от достигнутого успеха.

Тогда-то граф впервые и высказал сыну все, что он думал по поводу его занятий этим непотребным делом.

Лотар, разумеется, пропустил все это мимо ушей. Тогда он еще был, можно сказать, ребенком, но характер имел тот еще. Модестус, счастливый от обладания, на старости лет, способным учеником, сумел в очередной раз погасить гнев лорда, и все вернулось на круги своя — граф опять на долгое время потерял интерес к увлечению сына. Тем более что дети его вообще интересовали мало, да и Рейн, младший брат Лотара, вполне оправдывал чаяния графа, обнаруживая задатки хорошего воина. В отличие от братца, он старательно изучал военное дело и уже в свои пятнадцать лет достиг в этой области определенных успехов, во всяком случае, Брен, его наставник, был вполне доволен юношей.

Тем не менее в один далеко не прекрасный день граф снова вспомнил о старшем сыне и потребовал от него, чтобы поведение виконта соответствовало статусу, который давал ему титул. А это значило, что сын должен был больше времени уделять наукам, без которых граф не мыслил себе благородного дворянина

— а именно фехтованию, политике, геральдике и прочей, с точки зрения Лотара, ерунде.

Однако тут нашла коса на камень. Лотар впервые не подчинился прямому приказу отца, отказавшись в резкой, а по мнению Рейна, прямо-таки в грубой форме прекратить “эти глупости”. Это было почти сразу после того, как в замке отпраздновали шестнадцатилетие братьев, поэтому Лотар уже чувствовал себя вполне взрослым и способным принимать решения.

Отец этой его уверенности не разделял. Впрочем, виконт во многом унаследовал характер графа, поэтому ссора все разрасталась.

Действительно ли она послужила причиной болезни отца или поводом было что-то более обыденное, однако не прошло и недели, как граф слег. По выражению лица Модестуса было ясно, что состояние его все время ухудшается и никаких возможностей поправить здоровье милорда у старого лекаря уже не осталось.

Слуги поговаривали, что астролог давно впал в маразм и не способен вылечить даже насморк.

Так прошел почти год. Время от времени наступали кратковременные улучшения состояния лорда, пару раз он съездил на охоту, а как-то даже нашел в себе силы воспользоваться своими правами — замуж выходила хорошенькая дочка мельника из замковой деревни, и пока солдаты графа следили за тем, чтобы ее нареченный не наделал глупостей, сам Эрих развлекался с девицей. Впрочем, на пользу ему это не пошло — сразу после той ночи он снова слег. К несчастью, на эту девчонку положил глаз и Лотар — разумеется, будучи замужем, она не отказала бы виконту, но тот факт, что отец его опередил, привел парня в бешенство и уж, во всяком случае, никак не способствовал улучшению отношений в семье.

Отец несколько раз вновь поднимал тот же разговор, дошло даже до того, что он просил сына оставить колдовство и встать на путь истинный, однако Лотар остался непреклонен. Во время последнего из подобных разговоров лорд и высказал мысль о том, что непокорный сын не заслуживает права называться сыном графа. В ответ сын заявил, что если милорд ставит вопрос именно так, то он, Лотар, готов отказаться от титула и прочих привилегий и покинуть графство. Взбешенный отец выкрикнул, что будет этому только рад, поскольку это избавит его от необходимости в один прекрасный день отправить сынка на плаху.

В тот же день — это произошло буквально через неделю после того, как виконту исполнилось семнадцать, — Лотар начал готовиться к отъезду. Возможно, что уезжать ему и не хотелось, но вошедшее в кровь наследственное упрямство не позволяло ему пойти на попятный. Отцу тем временем становилось все хуже и хуже, и уже Модестус с некоторой долей уверенности заявлял, что граф не переживет осени. И, поскольку воля графа не была объявлена официально, считалось, что наследником графской короны будет именно Лотар. Поэтому и Аманда, и многие другие придворные не раз пытались убедить его отказаться От сделанного им выбора.

— Я не хочу больше оставаться здесь — закончил Лотар, стараясь придать голосу безапелляционность. — Я уйду. В конце концов, графство не останется без присмотра. Вы, леди Аманда, прекрасно справитесь с управлением, а корону вполне можно доверить и Рейну. — Он кивнул в сторону брата. — Тем более что он вполне подходит для этой роли.

— Ты поступаешь жестоко, Лотар, — покачала головой Аманда.

— Возможно… но меня ничего не связывает с этим домом.

— Кроме уз родства, — вставил молчавший до сих пор Зулин. Худой, жилистый тролль сидел на корточках у стены, красноватый гребень, берущий начало на его голове и спускавшийся почти до талии, взъерошился, что говорило об испытываемых троллем отрицательных эмоциях.

Зулин давно был взрослым — тролли растут куда быстрее людей, поэтому сейчас это был уже вполне сформировавшийся воин. Говорил он редко, глухой и скрипящий голос был неприятен для всех, кто мало его знал. Рейн и Лотар, для которых Зулин сначала был товарищем по детским играм, а впоследствии просто добрым другом, привыкли к нему, и по их коже уже не проходил мороз, когда уродливый тролль открывал рот.

Вообще говоря, уродливым он был только с человеческой точки зрения — возможно, среди своих соплеменников он вполне сошел бы за красавца. Высокий, на полголовы выше рослого Рейна, он обычно горбился, так что даже Лотар мог смотреть на него свысока. Длинные худые руки, свисавшие до колен, заканчивались гибкими пальцами, увенчанными острыми когтями. Странное на людской взгляд, изрытое бороздами лицо венчал здоровенных размеров нос, торчащий между красными, глубоко посаженными глазами. Вопреки мнению крестьян, Зулин не питался исключительно сырым мясом — хотя в еде он и был более чем неприхотлив. А вот характер у него был исключительно “не трол-левый” — по выражению Аманды. Рейн тогда поинтересовался, а какой же характер у нормальных троллей, — леди пожала плечами и сказала, что этого ему лучше не знать.

Год назад, в лесу, один из местных жителей, когда-то потерявший всю семью, вырезанную орками, накинулся на Зулина с кинжалом. Получив две глубокие раны, тролль вырвался из рук нападавшего и бежал — потом он объяснил Рейну, что вполне мог бы убить серва, однако это вызвало бы к нему еще большую ненависть со стороны крестьян, и он выбрал бегство. Впрочем, самому серву это не помогло

— пришедший в бешенство от столь явного нарушения своего приказа граф приказал вздернуть негодяя, что и было исполнено в кратчайший срок. Зулин болел недолго

— раны на нем заживали, как на собаке, однако день или два Рейн порядком волновался за жизнь приятеля. Лотар отнесся к этому куда спокойнее — он вообще в последнее время сильно отдалился от прежних друзей, и теперь его интересовали исключительно старинные манускрипты да еще, изредка, мнение о них Модестуса. Последнее, впрочем, случалось все реже и реже — старик уже давно перестал быть для виконта авторитетом, хотя и сохранял его расположение.

С тех пор всей одежде Зулин предпочитал тонкую кольчугу, сделанную по приказу графа специально для него. Он и теперь был в ней — единственное, что на нем было надето. Обувь он тоже не носил, отчасти оттого, что сшить сапоги на его когтистые лапы было само по себе сложно, отчасти потому, что без них он чувствовал себя увереннее. Зато он любил украшения, и сейчас в его ухе покачивалось массивное золотое кольцо, украшенное зеленым, под цвет кожи тролля, изумрудом.

Несмотря на свое миролюбие и даже, можно сказать, добродушие, Зулин и в самом деле мог быть опасен. Как и любой тролль, он превосходно владел метательным топором — их излюбленным оружием, тем более что в коллекции графа имелись оригинальные его образцы. Наслушавшись рассказов Аманды о том, что во время войны тролли часто оказывались совершенно беспомощными в ближнем бою с тренированными мечниками, он занялся и фехтованием, достигнув в этом деле определенных, хотя и не блестящих результатов.

— Самое ценное, что есть у человека, это его семья, — продолжал скрипучим голосом тролль. — Тобой движет злоба, Лотар, и потом ты будешь об этом жалеть.

— Да что ты знаешь о семье! — взорвался виконт, которого вывели из себя бесконечные и, по большому счету, бесполезные увещевания. — У тебя ее отродясь не было. Твоя мать была убита еще…

— С чего ты взял? — В голосе Зулина мелькнуло удивление. — Моя мать, когда я видел ее последний раз, была жива и здорова… А, понял… если ты имеешь в виду ту, кого зарубили ваши солдаты, то она не была моей матерью.

— Да? — удивленно вскинула свои идеальные брови Аманда. — Ты никогда не говорил об этом.

— Вы не спрашивали… — истинно по-человечески пожал своими узкими плечами тролль.

Вообще говоря, эта тема изначально считалась закрытой для обсуждения. Рейну и Лотару категорически запрещено было даже упоминать о том, как юный тролль оказался в Андор-холле.

Постепенно это вошло в привычку, и сегодня, пожалуй, в первый раз, Лотар позволил себе напомнить троллю о его прошлом.

— И кем же она была? — Похоже, что сейчас Аманду этот вопрос интересовал чуть ли не больше, чем предстоящий отъезд Лотара.

— Прошу не забывать, что я тогда был мал, — насмешливо ответил Зулин, скаля в улыбке свои кривые желтые зубы. — Мне кажется, меня похитили. А может, она была моей нянькой. Но уж не матерью точно.

— Мы несколько отклонились от рассматриваемой темы, — заметил Модестус, задумчиво крутя в руках свой магический кристалл, с которым, как и любой уважающий себя маг, не расставался никогда.

Лицо Лотара тут же напряглось, Аманда нахмурилась, а Рейн согласно кивнул. Зулин, способный помногу часов сидеть в этой чертовски неудобной для человека позе, все так же скрипуче продолжил:

— Так вот, Лотар, я прошу тебя повременить с отъездом. Подожди осени… Если наш лекарь прав и граф не дотянет до первого снега, тогда и…

— Ты не слишком ли рано хоронишь меня? — раздался позади суровый, хотя и слабый голос графа. Впрочем, в последний год мы привыкли его слышать именно таким.

Эрих стоял в дверях. Стоял прямо, гордо расправив плечи, однако лицо его было бледным, как никогда. Затем, печатая шаг, направился к своему трону и тяжело уселся. Было видно, что движения даются ему с трудом.

Он некоторое время молчал, обводя собравшихся тяжелым взглядом. Последнее время граф почти не вставал с постели, да и в те редкие часы, когда он, по настоянию лекаря, выползал погреться под лучами весеннего солнца, ему было трудно двигаться без посторонней помощи. Поэтому все присутствующие поняли, что сюда он явился для того, чтобы сказать что-то очень важное, слишком важное, чтобы произнести это лежа в постели. Он даже нашел в себе силы надеть мантию и графскую корону, и сейчас на престоле восседал не просто человек — властелин, намеренный диктовать свою волю.

Граф молчал. Он думал о тех, кто сейчас стоял перед ним, — думал о них, может быть, впервые в жизни, не как о своей собственности, а как о живых людях со своими нуждами и потребностями. Граф Эрих знал, что умирает, знал это, пожалуй, даже лучше старого целителя, который все еще надеялся на чудо.

Сам же он в чудеса не верил — речь шла не об обычных магических штучках, которые на его пути попадались достаточно часто, а об истинных чудесах, которые время от времени фигурировали в песнях менестрелей или в передаваемых из уст в уста слухах. Пророчества, чудесные исцеления — все это грело душу какому-нибудь смерду, однако для него, графа Эриха Ан-дорского, было просто пустым звуком.

Будучи долгие дни прикованным к кровати, он неожиданно для себя все чаще и чаще задумывался о прожитой жизни. Почему-то люди думают об этом тогда, когда их жизненный путь подходит к концу, и граф исключением не был. Сейчас он испытывал чувство вины перед ними — может, и не в полной мере, но это чувство все же присутствовало.

Этот полутемный тронный зал помнил слова многих его предков.

Разные слова — гнева и милости, объявления войны и провозглашения мира, вопли боли и крики радости. Сегодня старые стены услышат его слова, те, которые выразят принятые им решения. Как обычно, он от них не отступит, даже если кому-то они и не понравятся.

— Дети мои, подойдите ко мне.

В этот раз голос его звучал почти по-прежнему, твердо и властно. Сыновья приблизились. Эрих снова надолго замолчал, словно впервые рассматривая юношей. Самому себе он признавался, что слишком мало времени уделял им, но сделанного не воротишь.

Лотар. Старший, хотя и на считанные минуты. Невысокий крепыш, слишком мало времени уделявший упражнениям, закаляющим тело, но все свои силы отдавший наукам. Он унаследовал его, Эриха, характер — такой же неуступчивый и упрямый, столь же ценящий свое мнение и так нелегко его меняющий. Да, граф был с Лотаром не в ладах, однако по-своему и гордился им. Правда, вслух он бы никогда этого не признал, поскольку общество не признавало лордов, увлекающихся магией. Исключением был Байд-полуэльф, но его происхождение многое оправдывало и позволяло выделяться из общей массы.

Рейн. Прямая противоположность брату — высокий и статный, не по годам развитый, он, казалось, в полной мере соответствовал понятиям графа о наследнике. Со временем из него вышел бы прекрасный воин, однако много повидавший на своем веку Эрих знал, что этого не произойдет. Характер парень явно унаследовал скорее от матери, чем от отца, — он был мягок и добр, зачастую слишком добр. А эти качества мало подходят для правителя и воина, им нужна жесткость, даже, может быть, жестокость — чернь необходимо держать в узде железной рукой.

Граф видел, что Рейна тянет к Аманде — их частые беседы оказали особое влияние на становление мировоззрения юноши. О да, Аманда была мягкой, временами даже застенчивой и робкой, и это могло обмануть многих, только не самого графа, который знал истинную цену этой женщине. Временами он даже ненавидел ее, а то и боялся — никто не знал, что на уме у этой красавицы, которая за прошедшие годы не только ничуть не подурнела, но, напротив, лишь расцвела и стала еще более прекрасной. Он бросил взгляд на изумительную фигуру графини и с тоской подумал о старом договоре, политом его “голубой” кровью, — договоре, который он так никогда и не нарушил, все так же соблюдая свое правило о крепости слова благородного лорда. Наверное, Аманда была единственной женщиной, которую он когда-либо любил. Это было странное чувство, в котором в единый клубок сплелись и любовь, и ненависть, благодарность и отвращение. Что ж, она была с ним до конца его дней, также свято блюдя договор, и за это он был ей признателен. Скоро, очень скоро договор будет расторгнут, и кто знает, как она себя поведет. Он верил, что Аманда останется для тех, кто знал ее в этих стенах, такой же доброй и милостивой госпожой, какой она была все эти годы, или, на худой конец, просто исчезнет из Андора, отправившись по своим, столько лет ждавшим, неизвестным графу делам. Но в самом потаенном уголке души графа жил страх — уж он-то знал, чего можно ждать от хрупкой изящной девушки. Да, самому себе он готов был в этом признаться — он, не дрогнув, пошел бы на стрелы и клинки орков, но ее, изящную высокую брюнетку, он временами боялся как огня, и только железная воля позволяла держать эти чувства при себе, никогда и никому их не выдав.

— Модестус… — Граф повернулся к магу, и тот почтительно склонил голову. Старик стал совсем сед и дряхл, а поди ж ты, еще и его, Эриха, переживет. — Модестус, принеси… это…

— Господин граф желает… — Глаза придворного мага расширились от удивления и голос предательски дрогнул.

— Да, — коротко сказал Эрих. — Немедленно. Пусть Зулин поможет тебе.

Маг в замешательстве бросил испуганный взгляд на Аманду, но та лишь едва заметно пожала плечами и чуть кивнула. От Эриха, впрочем, этот быстрый обмен мнениями не укрылся, но против обычного, это неповиновение не вызвало у него приступа гнева. И все же он приказал колдуну поторопиться. Модестус судорожно поклонился господину и поплелся выполнять.прика-зание, жестом позвав за собой Зулина, который, совершенно не понимая, о чем идет речь, молча поднялся и двинулся вслед за астрологом.

Старика не было довольно долго, и все это время граф молчал, мрачно разглядывая то стены, то своих близких. Лотар придал лицу упрямое выражение и всеми силами старался показать, что на попятный не пойдет. Рейн откровенно скучал — зная брата куда лучше, чем кто-либо другой, он прекрасно понимал, что отговорить его вряд ли кому-нибудь удастся. Братья стояли перед графом, однако его рассеянный взгляд зачастую проникал сквозь них, как сквозь пустое место. Аманда неторопливо полировала свои идеальные ногти, как будто происходящее вообще ее не касалось.

Наконец дверь распахнулась, и появился Модестус. Старик был непривычно мрачен, всем своим видом показывая, до какой же степени он не одобряет решения графа. Вслед за ним Зулин нес длинный деревянный ящик. Лотар и Рейн переглянулись — да, тот самый, что прибыл под усиленной охраной, когда граф вернулся из похода. Тролль поставил ящик перед троном и, поклонившись, отошел в сторону и снова занял излюбленную позу.

Взгляд графа ожил, и он, распрямившись на своем троне, жестом подозвал сыновей.

— Преклоните колена, — приказал он, и оба юноши склонились перед ним. Граф с трудом встал, видно было, как он закусил губу от боли, терзавшей его измученное тело. И все же голос его был тверд, хотя и несколько слаб: — Вас, дети мои, посвящаю я в рыцари этим мечом, что хранил мне верность многие годы. Будьте достойны высокого звания рыцаря, сражайтесь со злом, защищайте слабых, храните верность дамам вашего сердца. Пусть этот удар будет последним, который вы стерпите без воздаяния.

С этими словами он коснулся лезвием своего меча каждого из юношей, затем вновь тяжело опустился на сиденье.

— Что ж, дети мои… Вы выросли и теперь готовы идти своим путем, даже если это не нравится вашему отцу. Что ж, так тому и быть. Сейчас я, будучи в здравом уме и твердой памяти, объявляю свою волю, чему все вы, здесь собравшиеся, будете свидетелями.

Рейн, ты наследуешь Андорское графство и титул. Молчи… — властно прервал граф попытку сына вставить слово. — Я так решил, значит, так и будет. Может, ты и не в полной мере соответствуешь моим представлениям о наследнике, но ты мой сын и, следовательно, будешь правителем Андора. После моей смерти, разумеется. Ты, Лотар, получишь Йенский замок. Он достаточно уединен, чтобы ты мог заниматься своей любимой магией, никому не мешая. Я знаю, что светские развлечения тебе претят, что ж, ты будешь от этого избавлен.

Граф снова замолк, собираясь с силами. Произнесенная речь порядком его утомила, однако сказал он еще не все. Повинуясь его безмолвному приказу, Модестус открыл ящик и извлек из него два предмета, завернутые в грубый холст.

— Я хочу также передать вам в наследство эти вещи. Они были захвачены мной в бою… — вновь заговорил граф, и никто не заметил, как при этих его словах Аманда слегка поморщилась, как будто слова Эриха ее задели. — Тебе, Рейн, я вручаю этот меч.

С этими словами он развернул холстину и извлек из нее чудесной работы оружие. Длинный прямой меч, чуть ко роче и легче двуручного эспадрона, был выполнен в странной, не виданной Рейном манере и уж, во всяком случае, ни в коей мере не соответствовал орочьему оружию, которое граф в изобилии привез с войны.

Обоюдоострое лезвие, с зацепами возле гарды, было странного цвета, и, присмотревшись, Рейн с удивлением понял, что кровосток меча высеребрен — это оружие годилось и против оборотней. Эфес был выполнен в форме странного зверя, чем-то похожего на медведя — металл был не то черненым, не то действительно черным, хотя о таком Рейн и не слышал. Если это, конечно, вообще был металл.

В целом оружие производило впечатление какой-то удивительной законченности и целесообразности, не говоря уже о том, что меч был просто красив. По телу новоиспеченного рыцаря пробежали мурашки — он представил, как его рука сжимает этот эфес, как сверкает в воздухе серебряный клинок.

— Возьми его, сын. — Граф протянул Рейну меч, и тот, поклонившись, принял его двумя руками, как подобает принимать дарственное оружие. — Теперь испытай его, нанеси удар вот по этим доспехам…

Рейн сжал меч в руке, чувствуя, как удобно лежит в ладони странная и почему-то теплая рукоять. Он, не торопясь, подошел к латам, стоявшим на стойке в углу зала. Это были очень старые доспехи, когда-то неплохие, а сейчас уже порядком изношенные и проржавевшие, несмотря на регулярную чистку и смазку. В свое время металлу пришлось выдержать немало ударов, серебряная насечка была выщерблена, кое-где броню стягивали заплаты. И тем не менее латы были еще достаточно прочны, чтобы покрыть зазубринами лезвие клинка. Юный виконт несколько неуверенно оглянулся на отца, но тот спокойно кивнул ему в знак того, что не стоит опасаться за целостность оружия.

Как правило, любые более или менее прилично сделанные доспехи выдерживали рубящий удар меча. Хороший клинок в опытных руках мог пробить кирасу колющим ударом, особенно если держишь меч двумя руками, а противник лежит у твоих ног. Хотя это уже напрямую зависит от качества кирасы. Топор, как правило, способен пробить любой доспех, кроме разве что магических гномьих лат.

Арбалетный болт, особенно в упор, как правило, пробивает панцирь, но, попадая под углом, может и отскочить. В общем, мечом не рубят доспехи, это, верный способ сломать клинок или, в лучшем случае, превратить лезвие в тупую, зазубренную железку — плечи лат, как правило, наиболее прочны, да и к тому же часто украшены затейливыми драконами, змеями или прочей живностью, причем задача у всех этих украшений одна — защищать от удара сверху, нанесенного мечом, а то и топором.

Поэтому Рейна терзала неуверенность, ему было жаль повредить это чудо, которое он сжимал в правой ладони. Тем не менее уверенность графа придала ему смелости и, взмахнув клинком, виконт с силой нанес удар по правому плечу лат, где над сталью кирасы вздымал голову позеленевший от времени бронзовый дракон.

Раздался звон и скрежет, сверкнули искры…

К непомерному удивлению Рейна, лезвие без труда рассекло спину грубо скованного, но от этого не менее прочного дракончика, затем пробила панцирь на ширину лезвия и там остановилось, завязнув в деревянном манекене, на который были надеты латы. Будь на месте куклы человек, сейчас он умирал бы, истекая кровью из рассеченного плеча. Юноша поднес к глазам лезвие — на светлом клинке не было ни царапины, ни заусеницы, как будто мгновение назад меч разрубил не сталь, а головку сыра.

— Это… — прошептал он, — это… чудо! Отец, я… я не знаю, как вас благодарить за этот бесценный дар.

— Пусть он верно служит тебе, — ответил Эрих, поворачиваясь к Лотару. Модестус заволновался и попытался что-то сказать, но граф жестом заставил его умолкнуть на полуслове. Старик поник, смирившись, но руки его заметно дрожали. Аманда тоже слегка нахмурилась, но так ничего и не сказала.

Лорд развернул холст и извлек на свет божий второй предмет, хранившийся в ящике. Это была книга — очень толстый фолиант в кожаном переплете, снабженном массивными золотыми застежками. От нее прямо-таки веяло древностью.

— Эта книга, видимо, очень древняя, — сказал Эрих, протягивая инкунабулу Лотару. — В ней содержится описание магических заклятий… как мне говорил Модестус, очень сильных. Впрочем, он лучше скажет об этом.

Старик вспыхнул, но, повинуясь жесту господина, нехотя заговорил, пряча глаза:

— Да, это древняя вещь. Многое из того, что написано здесь, принадлежит не людям. Кажется, даже не эльфам, хотя книга написана на их языке. Я просил, чтобы граф сжег этот том, знание, которое он содержит, не должно попасть в мир, но… лорд не послушал моего совета. Здесь описана магия крови, самая древняя и самая страшная из магий. У меня она вызывает только ужас и отвращение…

— Что ж, а у меня это может вызвать только восторг, — насмешливо заявил Лотар, торопливо принимая из рук отца фолиант и отвешивая родителю глубокий поклон. — У меня хватит смелости изучить древнее знание. Бояться непознанного просто смешно.

— Что ж, изучай, — проговорил Эрих. — Раз уж ты решил посвятить жизнь магии, то так тому и быть. Я знаю, что это будет для тебя лучшим подарком, но это же является и одной из причин, по которым я выделяю тебе замок Йен. Что бы ты ни сотворил с этим колдовством, это никому не повредит.

Рейн заметил, как при этих словах нахмурился Модестус, а Аманда осуждающе покачала головой, тем не менее возражать графу никто из них не решился. Его это поразило — похоже, и старик, и мачеха знали об этом фолианте куда больше, чем говорили вслух, и знание это было далеко не самым приятным.

— Теперь подойди ко мне ты, Зулин.

Тролль поднялся с корточек и приблизился к трону, по такому случаю даже стараясь распрямить спину, что, впрочем, удавалось ему плохо.

— Ты вырос в этом замке, Зулин… — Теперь в голосе графа не было властности, он говорил тихо, как бы размышляя. — Я не хочу сказать, что ты чем-то мне обязан, нет. Я хочу просить тебя, как бы ни сложилась жизнь, не оставляй Рейна, будь ему добрым другом и прикрывай его спину в трудный час.

— Лорд, я… — начал было скрипуче тролль, но граф, словно не слыша его, продолжал:

— Я не могу сделать тебе такой же подарок, как я сделал своим детям. Моя казна и так всегда открыта для них, для тебя и графини. Тем не менее мне бы хотелось передать тебе одну вещь. Это не дар, скорее можно сказать, что предмет этот возвращается к законному владельцу.

Он протянул руку. На ладони лежал странной формы кулон — черный, почти как и на подаренном Рейну мече, металл извивался в прихотливом танце, переплетаясь в хаотичном на первый взгляд, но при ближайшем рассмотрении кажущемся на удивление гармоничном и законченном узоре. В центре находился полупрозрачный камень, также отливающий черным цветом. Причудливые завитки плавно перетекали в кольцо, через которое была продета сделанная из того же металла тонкая цепь.

— Этот камень висел на твоей шее, когда ты попал в наш замок. Я сохранил его, и теперь настало время тебе получить его назад. Носи, этот амулет твой по праву.

Увидев амулет, Аманда вздрогнула, и глаза ее расширились, словно от удивления. Рейн, который давно уже наблюдал за мачехой, заинтересованный ее несколько странным отношением к происходящему, заметил ее реакцию, но в тот же момент и графиня обратила внимание на направленный в ее сторону взгляд пасынка и сразу же взяла себя в руки. Снова по ее виду можно было сказать одно — она нисколько не интересуется происходящим и смертельно скучает, хотя и не настолько, чтобы дерзнуть самовольно покинуть зал.

Затем Эрих вновь жестом подозвал к себе Рейна. Юноша сделал несколько шагов по направлению к трону, однако граф приказал ему подойти вплотную. Уши виконта с трудом улавливали еле слышный шепот отца. Он склонился еще ниже.

— Если… когда я умру… не перебивай, я знаю, что это произойдет скоро. Так вот, моя последняя воля, ты должен позаботиться об Аманде. Всякое может случиться, возможно, она захочет покинуть замок. Я… надеюсь на это… В этом случае не препятствуй ей, отдай ей все, что она захочет, и потом добавь еще столько же. Ничего не жалей… ничего… кроме меча и книги. Если же она останется, ты должен оказывать ей все почести, которые полагаются графине и вдове графа Андорского. По закону наследником может быть только мужчина, это хорошо… — Граф, измученный долгой речью, натужно закашлялся. Немного успокоившись, он продолжал: — Она умна, но не думай, что она слаба и покорна. Верь ей… но полностью не доверяй… Она может быть надежным другом… но не дай тебе боже стать… ее врагом…

Он снова зашелся в кашле. На губах выступила кровь, лицо стало еще бледнее. Граф жестом отстранил сына, давая понять, что все сказал. Затем лорд поднялся и, ни на кого не оборачиваясь, вышел из зала. Спина его была пряма и шел он твердо, однако было в этой твердости что-то натянутое, натужное.

Эхо шагов графа затихло под сводами зала, а оставшиеся все еще продолжали хранить молчание. Даже Лотар, который получил все, что хотел, и даже больше, не торопился высказывать свой восторг вслух. Аманда выразительно поглядывала на Рейна, надеясь, что он поведает обществу о прощальных словах Эриха, однако тот делал вид, что этих взглядов не замечает, и задумчиво разглядывал стены.

Зулин крутил в руках висящий на шее медальон, рассматривая его с разных сторон и решая, что же такого в нем интересного. Модестус мрачно смотрел на толстую книгу в руках у Лотара, и по его лицу было видно, что в нем правила приличия борются с желанием немедленно силой отнять фолиант у владельца.

Молчание затягивалось, похоже, никто первым нарушать его не собирался. Внезапно раздался топот ног — кто-то, спотыкаясь, бежал по коридору. Дверь распахнулась, и на пороге появился мальчишка — сын одной из служанок, он давно был приставлен к мелким работам в замке — где-то убрать, что-то принести. Мать его не возражала, да и с чего бы — и какой-никакой, а доход, и мальчишка при деле, и, глядишь, так в замке потом и останется.

Мальчишка стоял, выпучив глаза и надсадно дыша. Наконец, кое-как справившись с ходившими ходуном легкими, он через силу прошептал:

— Там… там господин граф… мертвый совсем…

Лотар уехал почти сразу после похорон.

Погребальная процессия была довольно пышной — сюда собрались все мало-мальски знатные семьи округи. Мажан, священник замка и духовник графа, провел все необходимые обряды, попутно роняя слезу — он знал графа еще с пеленок и был одним из очень немногих людей в замке, кто был искренне к нему привязан. Леди Аманда, вся в черном, как того требовали обычаи, принимала соболезнования, а Лотар, даже приличия ради, не мог скрыть своего нетерпения и явно не мог дождаться окончания церемонии.

В тот день, покинув зал собраний, граф едва дошел до своих покоев — силы, затраченные на изъявление своей последней воли, полностью его истощили, и, потеряв сознание, он свалился у входа в опочивальню. Граф был жив еще два дня, однако в себя так и не пришел, несмотря на все усилия старого целителя, — жизненная сила лорда иссякла, и ничто уже не могло ее восполнить.

Уже немало поколений властелинов Андора находили последнее прибежище в огромной усыпальнице, расположенной под самим Андорским замком. Здесь находились саркофаги, в которых в полном боевом облачении, с мечами и щитами, укрытые роскошными плащами, покоились тела почивших воинов, защищенные от разрушительного действия времени благодаря искусству Модес-туса, каждое лето много времени уделявшего сбору одному ему ведомых трав, которые потом долго сушились, а затем, по мере необходимости, шли на приготовление дурно пахнущего варева, которым старик умащивал высокородных покойников. Специально поставленный на эту работу слуга регулярно чистил доспехи, и горе ему, если внимательный взгляд здравствующего хозяина Ан-дор-холла заметит пятнышко ржавчины.

Рейн, Лотар, Хант и Брен — последний исключительно на правах наставника новоиспеченного графа — медленно внесли гроб в усыпальницу. Печатая шаг, они подошли к приготовлен-ному для графа Эриха постаменту. Потом, позже, тело будет уложено в высеченный из мрамора гроб, пока же граф будет покоиться в обычном, деревянном, хотя и богато отделанном драгоценными тканями.

Водрузив гроб на уготовленное ему место, все четверо склонили головы и, после минутной паузы, молча вышли.

Уже на следующий день Лотар собрался в дорогу. Собственно, особо долгие сборы ему не потребовались — после избрания Рейна наследником, согласно последней воле отца, его брат собирался покинуть Андор-холл как можно быстрее, как будто сам воздух замка был ему чем-то неприятен.

Он стоял во дворе и придирчиво осматривал повозки — сюда было загружено его личное имущество, а также то, что он частично выпросил, частично просто отобрал у Модестуса — многочисленные древние манускрипты из личной библиотеки старого мага. Был здесь и хороший запас продуктов — посвятивший жизнь магии и поэтому не особенно отягощавший свой организм разного рода упражнениями рыцарь, несмотря на свои юные годы, стал порядком прихотлив в еде, а какое-нибудь блюдо, проглоченное не вовремя или приготовленное не так, вызывало у него, помимо расстройства телесного, еще и весьма заметное расстройство духовное, в результате чего поварам изрядно перепадало на орехи. Впрочем, все это было готово заранее, и сейчас присутствие Лотара во дворе больше вносило смуту в действия слуг, чем оказывало реальную пользу.

— Поговорим? — спросил, подходя к брату, Рейн.

Лотар хотел что-то съязвить, по обычной своей привычке, но затем передумал и махнул рукой. Вместе они поднялись на крепостную стену и, выбрав уголок подальше от людских глаз, присели на каменный парапет. Лотар молчал, ожидая, что Рейн первым начнет разговор, ради которого отвлек брата от “важных” хозяйственных дел.

— Может, все же останешься? — неуверенно спросил Рейн.

— Не очень-то тебе этого хочется, верно? — насмешливо бросил Лотар, прикладываясь к небольшой фляге, после чего протягивая ее брату. Тот лишь отрицательно качнул головой.

— Ты не прав. И я, и Аманда, и Зулин хотим, чтобы ты остался с нами…

— Да-да, особенно Аманда, — почему-то с несколько ядовитым оттенком в голосе подтвердил молодой маг, пожимая плечами и вновь делая глоток из фляги.

— Дорогая моя мачеха, видимо, немало огорчена моим уходом.

— Кстати о ней, Лотар. В последнее время ты, как я заметил, проявляешь к ней неприязнь. С чего бы, она всегда была нам доброй матерью…

— Ох, не смеши меня, малыш. — Имелась у Лотара такая дурная привычка, часто доводившая Рейна до бешенства, однако сейчас граф даже не обратил на колкость внимания. — Не смеши, я же вижу, какими глазами ты на нее смотришь. Мать, как же… она столь же молода, как и тогда, когда прибыла в замок, мой милый братец, и поверь, ей недолго ходить во вдовах. Подозреваю, что в ближайшем будущем она опять станет графиней Андорской. И, замечу, не вдовствующей.

— То, какими глазами я на нее смотрю, никого не… — вспыхнул было Рейн, однако брат оборвал его.

— Да, конечно, никого не касается. Если черни угодно пускать глупые и бес-поч-вен-ны-е… — он с наслаждением выговорил это слово по слогам, — слухи, то запретить это ни мне, ни тебе не удастся. Нет, мое отношение к Аманде несколько изменилось по другим причинам. Скажем так, ты к ним не имеешь никакого отношения.

— И все же?

— Видишь ли, мой мальчик… — Когда Лотар начинал говорить таким покровительственным тоном, Рейну хотелось его убить. Или хотя бы чуть-чуть покалечить. — Есть вещи, которые знать не стоит. Скажу одно, не стоит полностью ей доверять. Я говорю это для твоего же блага. Да, согласен, она действительно была верной женой графу и неплохой… мачехой для нас. Обрати внимание, мальчик, мачехой, не матерью. И твое счастье, малыш, что она не мать тебе, — многозначительно добавил он.

Последнюю фразу Рейн понял или счел, что понял. Вряд ли в полной мере признаваясь даже самому себе в этом, он, несомненно, был влюблен в прекрасную вдову. Не то чтобы их союз был чем-то из ряда вон выходящим, такие случаи встречались и ранее, поэтому намеки Лотара были не просто недалеко от истины, они приближались к ней вплотную.

И тем не менее его очень беспокоили слова Лотара, которые странным образом перекликались с последними словами отца. Он не мог понять причин столь непонятного, можно даже сказать, почти что неприязненного отношения к Аманде — во всяком случае, сам он никогда не видел от мачехи ничего дурного, напротив, даже «если отбросить на миг его влюбленность, Аманда была прекрасной женой для графа, неплохой хозяйкой, мягкой и заботливой матерью для братьев.

— Отец был прав, — продолжал тем временем Лотар, — я получил все, что хотел. Йен — не такой уж плохой замок, не крепость, конечно, но крепость мне и не нужна. Зато далеко отсюда, да и вообще места там уединенные, что меня вполне устраивает.

— Я заметил, Модестус очень бы хотел спалить эту книгу…

— Да, это уж точно. Последнее время старик впал в маразм — это сокровище достойно изучения, а не огня. Я этим и займусь, благо времени будет достаточно.

— Было бы достаточно средств, — заметил Рейн.

— Ты считаешь мои деньги? — неожиданно окрысился брат. — Я в такой же мере наследник, как и ты… И я не отнимаю у тебя последний кусок хлеба, только то, что причитается мне по закону!

— Ты не понял, — деланно рассмеялся граф, хотя и порядком уязвленный этой беспричинной вспышкой агрессивности. — Я вообще считаю этот дележ несправедливым. Если уж мне отошло графство, то ты должен забрать львиную долю золота.

— Брось! — так же резко остыл, как и вспыхнул, Лотар. — Брось, мальчик, я взял достаточно средств, чтобы не один год спокойно посвятить изучению магических наук. Тебе предстоит жениться, растить детей — на все это нужны средства, и немалые. Так что будь за меня спокоен. И давай договоримся — перестань меня отговаривать. Я уже все решил, и назад дороги нет, даже если бы такая мысль у меня и возникла. Ладно, пойдем, за этими тупыми холопами необходим глаз да глаз…

Они неторопливо спустились со стены — Лотар лукавил. Ему не хотелось покидать родные пенаты, однако он понимал, что сейчас здесь он лишний. Отец в какой-то мере проявил свою немилость — лишил титула и, по большому счету, наследства.

Лотар понимал, что из Рейна получится куда лучший граф и властитель, чем из него, да и не прельщали его особенно ни трон, ни графская корона. Свою любимую магию он хотел постигать в тишине, а какая тишина при графском дворе — даже Эрих, способный своим мрачным настроением и временами буйным нравом, отпугнуть от себя даже верных и преданных друзей, и то не смог избежать хоть и редких, но время от времени случавшихся пиров, балов, турниров и прочих развлечений для знати, которые его, Лотара, не только не привлекали, но казались ему бессмысленной тратой драгоценного времени — человеку отпущено так мало лет жизни, что просто чертовски жалко отдавать часть времени сну, танцам или бряцанью оружием.

Рейн же, безусловно, если и не в полной мере создан для этой жизни, то уж по крайней мере может под нее подстроиться. И в том, что рано или поздно Аманда станет женой или любовницей брата, Лотар нисколько не сомневался — он, может, и не так уж давно понял, что именно представляет собой его стройная и обворожительная мачеха, но понял все же достаточно, чтобы ни в коей мере не желать жить с ней под одной крышей. Впрочем, объяснять Рейну свои взгляды он не собирался, будучи убежден, что каждый должен учиться на собственных ошибках.

Поэтому к решению отца Лотар отнесся спокойно и даже с легкой ноткой радости — все складывалось как нельзя лучше. Чего он не мог предположить — это дара графа Эриха, дара, который теперь мог возвести его, Лотара, в один ряд с великими чародеями, даже… даже сделать его столь же могущественным, как сам Байд.

Если этому, конечно, ничто не помешает. И никто…

— Я смотрю, — Рейн кивнул в сторону повозок, — ты взял только простых лошадей. Почему?

— Это же очевидно, — пожал плечами брат, — потому что породистые кони нужны тебе, малыш. Тебе предстоит носиться по арене с этой дурацкой деревяшкой, тебе предстоит гарцевать перед избранницей. — Он ухмыльнулся, давая понять, что очень хорошо себе представляет, что это будет за избранница. — А я вообще не слишком-то люблю лошадей, а уж норовистый породистый рысак и вовсе не по мне. Да, и вот еще что…

Лотар порылся в кармане и протянул брату небольшую коробочку. Тот открыл ее — на черном бархате сверкал перстень.

Граф, разумеется, знал его — это кольцо не было особо ценным, но граф любил его и носил почти постоянно. Правда, Рейна несколько удивило это — он, хотя особо и не присматривался, думал, что кольцо будет похоронено вместе с хозяином.

— Отцовский перстень? Хочешь взять на память? — как можно безразличнее спросил он, несколько покоробленный тем, что Лотар снял драгоценность с мертвого тела.

Тот, догадавшись о чувствах брата, усмехнулся и покачал головой:

— Нет, малыш, я хочу, чтобы ты носил его.

— Я? Этот перстень? — опешил Рейн. — Но… и вообще, он не слишком-то мне всегда нравился…

— Я прошу тебя. Видишь ли, я успел немного почитать эту книгу. — Лотар задумался, подбирая слова. — Там действительно написаны интересные вещи, и это кольцо стало моим первым опытом. Я бы с радостью взял другой перстень, но только в этом есть такой камень — смотри, он меняет цвет. Днем он вроде зеленый, а при свете свечей покажется розовым.

— Да, ну и что? Это не редкость… — пожал плечами Рейн. Тщательно ограненный камень действительно был довольно зауряден, кроме разве что неплохой отделки и столь же неплохой оправы.

— Вот именно, не редкость. В кольца его вставляют часто, но в основном для бедноты. В драгоценностях лордов его увидишь не часто, а в наших сундуках такого вообще нет. Можно было бы заказать, но время поджимало, да и не терпелось мне.

— И все же что в этом кольце такого необычного?

— Этот камень в какой-то мере сродни туманным кристаллам, которые необходимы любому магу. Сам он ни на что не способен, но легко принимает наведенную магию… ну, как бы это попроще сказать… в общем, в камень можно заложить заклинание, которое будет действовать века, тогда как в любом другом кристалле оно выдохнется через месяц-другой.

— И что же ты заложил в него? — поинтересовался Рейн, догадываясь, к чему клонит брат.

Он, разумеется, знал о предметной магии — да взять хотя бы те магические огненные палочки, которыми испокон веку растапливали камин в замке и зажигали свечи. Или лечебные ткани, которыми не без выгоды торговали бродячие маги на ярмарках, — небольшой кусок материи здорово ускорял заживление ран, если, конечно, рана не была смертельной, а “заряженный” магом лоскут был достаточно свежим. Такие латки часто охотники берут с собой в лес — там помощь, в случае чего, оказать некому.

Идея упрятать заклинание в какую-нибудь вещь была не нова.

Правда, далеко не каждому это удавалось — да и держалась в предмете магия обычно недолго. Эльфы и гномы — те умели делать амулеты и магические вещи на века, но людям с ними было не тягаться. Эльфы особенно любили делать волшебные кольца, видимо, для Лотара это оказалось заразительным, а гномы предпочитали зачаровывать оружие и доспехи.

— Так что же? — повторил свой вопрос Рейн. Лотар усмехнулся.

— Себя.

Граф вопросительно уставился на мага, требуя объяснений. Тот не заставил себя долго ждать.

— Я настроил камень на себя. Смотри, вот он лежит на моей ладони, и камень обычного зеленоватого цвета. Вот я до него дотрагиваюсь — видишь, ничего не изменилось. Теперь возьми кольцо и надень его.

Рейн послушно надел перстень на левую руку и стал ждать продолжения объяснений. Он давно привык к тому, что Лотар, когда находит благодарного слушателя, бывает не в меру многословен, хотя и больше любит эффектные демонстрации, чем понятные объяснения.

— Отлично. Теперь правой рукой коснись камня, Рейн поднес к кристаллу палец и тут же отдернул его — камень начал слегка светиться.

— Не бойся, не укусит, — насмешливо бросил Лотар, и граф, уже смелее, коснулся крупного зелено-голубоватого камня.

Кристалл вспыхнул, и внутри его заплясала огненная стрелка.

— Теперь смотри внимательно…

Лотар отошел на несколько шагов, затем стал неторопливо обходить Рейна кругом.

— Она поворачивается! — удивленно воскликнул молодой граф, не веря своим глазам. — Она все время показывает на тебя.

— Вот именно. Где бы я ни находился, как бы далеко ни было это место, стрелка всегда покажет его тебе. Всякое может случиться, но с помощью этого камня ты сможешь прийти мне на помощь. К тому же я нашел еще одно такое кольцо, чуть попроще… ну, скажем, купил, на ярмарке. Поверь, графу оно не к лицу, совсем простенькое, да и огранка подкачала. Но оно настроено на тебя, и в случае чего… в общем, ты понимаешь.

— Спасибо! — пробормотал растроганный Рейн. — Значит, ты… не совсем рвешь с нами, ведь правда? Скажи, Лотар, мы… мы встретимся еще?

— Встретимся, малыш. Непременно. Да, и хочешь совет?

— Буду рад.

— Помнишь отцовский меч?

— Тот, с которым он почти никогда не расставался?

— Да… так вот, ты тоже не расставайся с тем клинком, который отец подарил тебе. Поверь, я знаю, что говорю. Может, он тебя сможет от многого уберечь…

Аманда стояла у окна, задумчиво глядя на зеленые холмы, — она любила это место, здесь всегда было тихо, да и вид открывался изумительный. Рейн стоял рядом и тоже молчал.

В последнее время отношения между ними приобретали все более и более странный характер. Графа неудержимо тянуло к юной и прекрасной мачехе, настолько, что его уже не интересовали приличия. Аманда думала о том, что мальчик просто видит в ней первую в своей жизни действительно красивую женщину (насчет своей внешности она нисколько не заблуждалась) и от этого немного потерял голову. Нельзя сказать, что молодой и привлекательный граф был ей неприятен, иногда, в минуту откровенности с самой собой, она готова была признать, что молодой Рейн ей нравится, но ее слишком беспокоило как то, что она была куда старше парня, так и ее социальное положение — как ни крути, но она была мачехой юноши.

Рейн же не давал ей прохода, нисколько не скрывая своих чувств и всеми силами добиваясь взаимности. Возможно, он был несколько навязчив, но юноша не мог не чувствовать, что и ее, Аманду, тоже тянет к нему. Последние дни графиня стала всерьез опасаться того, что Рейн просто придет ночью в ее опочивальню, и даже стала закрывать дверь, чего раньше не делала никогда. С другой стороны, ей было приятно преклонение парня, и уничтожить в нем эти чувства она не хотела бы.

Вот и сейчас, как бы ни хотелось ей уединения, он тенью следовал за ней и ничего поделать с этим она не могла, по крайней мере, не оскорбляя парня при этом. Поэтому она смирилась с тем, что Рейн маячил за ее спиной, и лишь надеялась на то, что у юного графа хватит сил держать себя в руках. В последнем она несколько сомневалась.

— Аманда…

— Да? — не оборачиваясь ответила она, прекрасно зная, о чем он намерен поговорить в очередной раз.

— Аманда, почему бы вам… нет, тебе… Аманда, молю, согласись стать моей женой. Поверь, моя любовь к тебе…

— Рейн, мы же…

— Погоди, я знаю, что ты хочешь сказать. Ты уже говорила это, но я не могу и не хочу смириться с твоим ответом. Я люблю тебя, и ничего с этим нельзя сделать. Почему какие-то условности и ветхие от древности приличия должны задавить во мне светлое и доброе чувство? Я не смогу жить без тебя, любовь моя. И если любишь, то имеет ли смысл думать о годах или о том, что скажут об этом соседи?

— Имеет, Рейн, ох как имеет, — вздохнула Аманда.

Она живо представила себе всевозможные пересуды среди местной знати

— от сплетен, что “эта парочка нарочно свела графа в могилу, творя непотребство за его спиной”, до мнения о “совращении малолетних” с целью вернуться к управлению графством.

Причем и в том и в другом случае ей достанется куда больше, только вот Рейн этого упорно не понимает. Сплетни хуже любой грязи, ту хоть смыть можно, а даже многократно опровергнутый слух заставляет кого-нибудь глубокомысленно усмехаться — нет, мол, дыма без огня.

Иногда ей хотелось все бросить и уехать из Андор-холла куда-нибудь за тридевять земель, но куда, вот в чем вопрос. У нее нет корней, некуда податься, ее нигде не ждут и вряд ли где будут особо рады вдове графа Андорского. Потребовать от Рейна какое-нибудь уединенное поместье? Возможно, это и был бы более или менее приличный выход из положения — разве что парень будет страдать. Переживет, конечно, но… но все равно его жалко, да и она, по большому счету, привыкла к его присутствию рядом, а в этом предполагаемом поместье будет так тоскливо и одиноко.

А парень, возможно, действительно ее любит. Кто ж может сказать, что такое на самом деле любовь — где та тонкая грань, что отделяет ее от романтической влюбленности, от бурной страсти, от банального телесного влечения? И он в чем-то прав, если, конечно, искренен в своих чувствах — а в этом Аманда почти не сомневалась, она вообще хорошо чувствовала фальшь, — нельзя убивать любовь, она заслуживает жизни даже тогда, когда заранее обречена. Счастлив тот, к кому она пришла, — не каждому дано испытать это, и среди лордов, и среди сервов так часты браки по расчету, когда о любви не идет и речи — в лучшем случае спустя много лет вырабатываются привязанность и взаимная симпатия, в худшем — между супругами возникает равнодушие, постепенно переходящее в неприязнь, а затем и в ненависть. Поэтому каждый росток любви, сколь бы мал он ни был, стоит лелеять и беречь, как прекрасную драгоценность.

Рейна же с каждым днем все сильнее и сильнее тянуло к Аманде и душой, и, что она замечала все чаще и чаще, телом — ему уже не раз удавалось поймать ее врасплох и поцеловать, и хотя каждый раз она отталкивала его, парень наверняка чувствовал, что, желай она того, могла бы пресечь его стремления куда более резко.

Он не глуп, наверняка сознает, что и ей он небезразличен. Сам же он, в очередной раз сумев прикоснуться губами к ее руке или к нежной коже ее плеча, открытого глубоким декольте длинного платья, млел от восторга и потом надолго погружался в построение воздушных замков…

— Аманда, милая, поверь, ты одна нужна мне для счастья… хочешь, только скажи — и я все брошу, мы уедем с тобой куда-нибудь далеко, где никто и слыхом не слыхивал об Андоре. Я готов на все, лишь бы быть вместе с тобой. Любовь моя, не отталкивай меня, умоляю, будь моей.

— Рейн, прости, но я… я не могу… это не объяснить… просто… ну, в общем, не могу, и все.

Видимо, в ее голосе мелькнула нотка неуверенности, поскольку он тут же перешел в решительное наступление. Аманда почувствовала, как сзади ей на плечи легли его руки, и тяжело вздохнула. “Снова он за свое”, — мелькнула мысль. Господи, ну почему бы ей не объяснить ему все, почему? Она могла предположить, чем кончится такое объяснение… он вполне может ее убить. А в худшем случае — и себя тоже. Нельзя сказать, что она так уж боялась смерти, в ее жизни были моменты, когда костлявая проходила совсем рядом, касаясь ее складками своего черного плаща, но жизнь временами бывает так прекрасна.

Его теплые губы коснулись ее шеи, и она, против воли, почувствовала, как его горячее дыхание вызвало сладостную волну, пробежавшую по ее телу. Боже, как давно она не была с мужчиной, как давно!

— Рейн, нет… — тихо прошептала она, почему-то чувствуя, что сейчас он не остановится, что внутри себя он переступил через какую-то незримую черту, которая до сих пор более или менее успешно удерживала его от необдуманных поступков. — Перестань, не надо… — снова без особой надежды на успех попросила она. Он, разумеется, не перестал, продолжая целовать ее шею, постепенно перемещаясь к ушку.

Внезапно она, к своему удивлению, поняла, что ей не хочется, смертельно не хочется его отталкивать, изголодавшееся по любви тело жаждало ласки, и Аманда едва удержалась, чтобы тут же не повернуться к Рейну лицом и не найти его губы, которые вдруг показались ей настолько желанными, что держать себя в руках стоило немалого усилия.

Может быть, он почувствовал эту перемену в ее отношении, а может, просто воспользовался ее минутным настроением, однако внезапно он, крепче обняв графиню за плечи, властно привлек ее к себе. Теперь его губы двигались по щеке, неумолимо приближаясь к ее губам. Его нежные легкие поцелуи сейчас казались ей восхитительно ласковыми и возбуждающими. Держаться больше не было сил, и Аманда прижалась к Рейну в долгом, перехватывающем дыхание поцелуе.

Казалось, оторваться друг от друга они не смогут вечно — но вот наконец он чуть отодвинулся и, шепча что-то нежное, снова принялся ласкать губами и языком ее шею, слегка покусывая горящую от возбуждения кожу. Поцелуи были жаркими и сильными, однако, она заметила, что Рейн сдерживается — видимо, боится оставить синяк.

Затем он захватил губами мочку ее уха, и она почувствовала, как куда-то уплывает…

Собрав остатки силы воли, она слегка оттолкнула графа и срывающимся голосом прошептала:

— Прекрати… ты с ума сошел… я не могу…

Рейн отступил от Аманды на полшага и откровенно любовался ею. Она отвернулась, тряхнув роскошными локонами густых черных волос, рассыпавшихся по плечам, не осознавая, что это зрелище, в свою очередь, еще более распаляет влюбленного юношу.

Она злилась на себя — за то, что поддалась порыву, за то, что вообще допустила это. “Я не имею права! — твердила она себе, мысленно выговаривая каждое слово резко и зло, как будто вбивала гвозди в неподатливое дерево. — Я не должна рушить жизнь этого мальчика. Помни о договоре, девочка, помни. Спасти одну жизнь для того, чтобы потом уничтожить другую? Нет, я запрещаю тебе, и не думай… о господи, как же это было чудесно!!!” Ее руки вцепились в край стрельчатого окна так, что пальцы побелели. — казалось, еще чуть-чуть, и камень рассыплется в крошку.

Его горячее дыхание снова коснулось ее шеи, но теперь она была уже не в силах ждать, когда он перейдет к делу, — она сама прильнула к нему, и их губы снова встретились. Руки Аманды легли Рейну на плечи, и, первый раз в жизни обнимая парня не как мать, а как рвущаяся к любви женщина, она чувствовала, как перехватывает его дыхание, как его руки, еще секунду назад сжимавшие ее талию, теперь уверенно проникают туда, куда еще вчера… да что там вчера, еще час назад она не пустила бы их ни за что на свете. Вот ладонь Рейна накрыла ее грудь, и Аманда, на мгновение оторвавшись от его влажных, горящих желанием губ, прошептала:

— Окно… нас же видно…

Он не возражал. Быстро опустившись в стоявшее в углу мягкое кресло, он опять привлек ее к себе. Оказавшись у него на коленях, она снова приникла к его губам, вкладывая в этот поцелуй всю страсть, которая сжигала ее тело, истосковавшееся по мужской ласке, всю сладость запретного, но от этого еще более желанного плода.

Внезапно он встал, и она оказалась у него на руках, ни на мгновение не разомкнув объятий и не отпуская его губы. Усадив, вернее, скорее уложив ее в кресло, он опустился рядом с ним на колени, и в следующее мгновение она снова целовалась с ним, обнимая его плечи, а руки Рейна опять гладили ее грудь. На этот раз она чуть не задохнулась — поцелуй был очень долгим, а молодой граф вообще, похоже, потерял голову и уже был готов на все.

Волна возбуждения, захлестнувшая Аманду, заставила ее в изнеможении откинуться на спинку кресла. Ее пальцы взъерошили пышную шевелюру юноши, застонавшего от наслаждения. А уже в следующее мгновение граф внезапно осознал, что столь манящие его губы находятся где-то вне пределов досягаемости, однако прямо перед ним есть нечто иное, не менее восхитительное.

Он не мог бы легко снять с нее платье, но глубокое декольте предоставляло ему прекрасные возможности — немного сдвинув ткань в сторону, он приник к соску, страстно лаская и покусывая его.

По всему телу Аманды пробежали мурашки, она вцепилась было ему в плечи, содрогаясь всем телом, а затем уже сама освободила вторую грудь, подставляя это совершенное творение все новым и новым ласкам. Она чувствовала, что безумно хочет его, вопреки всему, что говорила ранее, хочет прямо сейчас, и гори все огнем — соседи, договор, ее собственные, самой себе данные, обещания…

Казалось, что еще секунда, и их уже ничто не остановит, руки Рейна были уже готовы сорвать с нее платье, да и сама Аманда уже находилась на той грани, за которой кончалась ее железная воля… и она заставила себя остановиться, заставила вопреки своим собственным желаниям, вопреки всему.

— Нет, Рейн, нет… милый… не сейчас… мне нужно время, пожалуйста, прошу тебя, потом, у нас еще будет время…

Она полулежала в кресле, ее огромные глаза были закрыты, а высокая, тугая грудь бурно вздымалась, дыхание было прерывистым, а ее пальцы, уже давно живущие по своим собственным законам, продолжали ласкать графа, и каждое их движение вызывало в нем все новые и новые волны счастья.

Или он проникся вихрем обуревавших ее чувств, или просто благородно склонил голову перед просьбой любимой женщины — Аманда почувствовала, что его губы, оставив в покое грудь, теперь переместились к ее рукам. Рейн ласкал языком кончики ее пальцев, каждый в отдельности, затем снова потянулся к ее губам. Они целовались еще долго — он никак не мог насытиться ею. У Аманды по-прежнему кружилась голова, руки обвивали приникшего к ней мужчину, однако тот момент, когда все могло бы стать возможным, уже неслышными шагами отдалялся в прошлое. Ласки постепенно переходили от страстных к нежным, и вот они уже смогли оторваться друг от друга…

— Мы сошли с ума… — прошептала она.

— Пусть. Я люблю тебя, и это важнее всего.

— А я тебя? Это разве не важно?

— Ты не можешь не любить меня, милая, — прошептал он ей на ушко, и она почувствовала, как от его теплого дыхания в ней снова начинает разгораться желание. — Твои губы… они не лгут, они желали этого, я знаю.

Она заставила себя встать с кресла и, подойдя к оконному проему, подставила горящее лицо под свежие дуновения ветра.

— Рейн, есть вещи, которые ты не сможешь… правильно оценить. Я не могу стать твоей женой. — Она говорила чуть суше, чем ей бы того хотелось, но иначе было нельзя. — Любовницей, если тебя это устроит, но не женой. Тому есть причины, и… я уже сделала в свое время одну глупость, став женой Эриха. Повторять ее я не намерена.

— Милая моя, но почему? — Рейн говорил вполголоса, как будто боялся, что птицы, давно присмотревшие для себя уютные уголки на карнизе башни, смогут услышать и разнести по свету его слова. — Что может столь сильно сдерживать тебя? Вряд ли есть на свете что-либо, чего не смогла бы преодолеть моя… нет, наша любовь.

— Есть, — горько усмехнулась она. — Еще как есть, друг мой.

— Скажи мне! Скажи, и я уверен, вместе мы сможем найти выход! — жарко шептал граф, и его руки снова обняли ее за плечи.

Аманда непроизвольно подалась назад, отдаваясь его объятиям и прижимаясь к его груди.

— Я… я бесплодна. Я не смогу родить тебе детей… — сказала она первое, что пришло ей в голову. Впрочем, в какой-то степени это было правдой. По крайней мере в несколько иносказательной форме.

— Боже, разве ж это важно! — воскликнул он, и Аманда поняла, что выбрала далеко не самый лучший аргумент. В столь юном возрасте мысли о наследниках вряд ли посещали голову графа. — Любимая, если лишь только в этом дело, то я…

— Не только! — внезапно резко повернулась она к нему. — Не только, Рейн. Есть и другие причины. Не проси, я не могу открыть их тебе. Может, когда-нибудь потом. Пока прими то, что я могу дать тебе. Себя, свою любовь. Не проси о невозможном, со временем ты поймешь, что я была права.

— Нет! — Он старался быть твердым, хотя чуть заметная нотка неуверенности все же мелькнула в его голосе, и Аманда немедленно постаралась этим воспользоваться.

— Подожди. Наверное, я тоже люблю тебя, нельзя отрицать очевидное. Но я сама должна в этом убедиться, так же как и в том, что в твоей страсти царит не только зов плоти, но и зов сердца. Я предлагаю тебе договор. — От этого слова ее аж передернуло, и ногти впились в ладони, оставляя кровавые следы на нежной коже. — Если через три года ты вновь пожелаешь сделать мне предложение… я его приму. А до этого я твоя, вся, целиком… всё, что захочешь, кроме официального брака. Я прошу тебя, поверь, это действительно лучший выход. Я хочу тебя, это так, что ж, значит, это судьба, но брак… Ты же помнишь эти слова: “Пусть только смерть разлучит вас”? Я соглашусь связать твою жизнь с моей, но только тогда, когда буду уверена в том, что не ошибаюсь.

Он долго молчал, глядя в любимые глаза и нежно перебирая пальцами густые черные волосы. Затем, ни слова не говоря, приник к ее губам, и она страстно ответила на поцелуй, понимая, что это означает его “да”, и теперь испытывая легкость во всем теле от внезапно исчезнувшего чувства скованности и тяжести на душе. Да, три года. Три года она будет с ним счастлива, а потом… потом она все ему расскажет, и если даже тот миг станет для нее последним — пусть. Три года счастья — не каждой женщине выпадает в жизни такой шанс.

Он лежал в траве, уже не делая попыток подняться, хотя его рука еще пыталась нашарить меч. Она улыбнулась — сейчас он был не опаснее новорожденного котенка. Граф потерял много крови и теперь ослаб настолько, что почти не мог шевелиться.

Она присела на корточки рядом с ним и взглянула в его глаза, полные нежные губы улыбнулись.

— Ты убьешь меня? — спросил он, и его голос был странно спокоен, как будто он уже смирился с этой мыслью и намерен достойно принять уготованный ему конец.

Она лишь покачала головой, рассматривая его. Мужчина был неплохо сложен, хотя выглядел сейчас Не лучшим образом — запекшаяся кровь, изрубленные доспехи — похоже, ему здорово досталось. Тем не менее порода сказывалась — его лицо было благородным и точеным, хотя и сквозила в нем некоторая жестокость.

— Тогда зачем ты здесь? — спросил он. Она лишь пожала плечами.

— Ты можешь говорить?

— Могу, — улыбнулась она. — Если есть о чем.

— Если ты не намерена меня убить, может, поможешь мне добраться до нашего лагеря?

Она задумалась, замечая, с каким напряжением он ждет ее ответа, как в его глазах постепенно загорается огонек надежды.

— Ты так любишь жизнь? — поинтересовалась она с легкой насмешкой.

Он вспыхнул и скрипнул зубами.

— Да, возможно. Я не хочу подыхать здесь, не хочу стать кормом для пожирателей падали. Смерть в бою меня не страшит, но так вот… не хочу. Помоги мне добраться до лагеря, и я… ты получишь все, что захочешь, слово графа Андорского.

Она подняла на него взгляд, и он с надеждой и одновременно с беспокойством отметил зажегшийся в ее бездонных черных глазах интерес.

— Все, что захочу? Вот даже как… А не боится ли его светлость граф Андорский, что я попрошу слишком многого за свои услуги? Граф, безусловно, понимает, какую опасность для меня представляет оказание ему просимой помощи.

— Все, что захочешь! — упрямо повторил граф. Он всегда проповедовал детям свой девиз о том, что слово лорда должно быть тверже алмаза, но сейчас он впервые усомнился в справедливости этого мнения. Тем не менее отступать он был не намерен. — Все, кроме моей чести и моих сыновей.

— О, у тебя есть сыновья? — заинтересовалась она. — Расскажи мне о них.

— Зачем тебе это знать? — вздохнул он. — И вообще, если ты будешь медлить с решением, я изойду кровью.

— Не думаю, — пренебрежительно передернула она плечиками, вызвав плавное колыхание роскошных грудей. — Пока вы, милорд, пребывали без сознания, я остановила кровотечение. Впрочем, если вы снова попытаетесь двигаться, раны скорее всего опять откроются. А что касается моего интереса, то я еще не решила, помогать вам или нет. Потешьте меня рассказом, может, из жалости к вашим малюткам я и помогу вам выбраться из того, простите, дерьма, в которое вы попали.

— У меня их двое… — через силу выговорил граф. — Жена умерла, давно уж. Осталось двое мальчишек. Может, я и был плохим отцом и мало уделял им времени, но все же я их люблю.

Он надолго замолчал, она выжидательно смотрела на него, рассчитывая на продолжение. Не дождавшись, она насмешливо заметила:

— Ах, как романтично. И это все, что ты смог придумать, чтобы разжалобить мое сердце?

— Я не собираюсь плакаться, если ты этого ждешь, — сухо сказал он. — Я предложил тебе договор. Назови свою цену, и я готов ее уплатить.

Она спокойно присела на круп его утыканного стрелами коня, благородное животное не смогло унести хозяина от опасности и теперь лежало, бездыханное, посреди поляны, лишь слабый ветерок чуть шевелил гриву мертвого скакуна. Его передернуло, и она это заметила, хотя и никак не отреагировала — лошадиная туша была еще теплой и сидеть на ней было приятно.

— Что ж, у меня есть одно желание… — Она по-прежнему говорила насмешливо, однако в душе ее росла злость. Сейчас ей смертельно хотелось унизить этого заносчивого графа, и она придумала, как именно. К тому же это в общем согласовывалось с ее планами на будущее и в какой-то мере было бы даже очень ко времени.

Она внимательно посмотрела прямо ему в глаза, и он смело встретил ее взгляд. Ладно, посмотрим, насколько он отважен. Она заговорила четко и размеренно:

— Я принимаю ваше любезное предложение, граф, и согласна заключить договор. Я доставлю вас в лагерь, чего бы мне это ни стоило. Я спасу вашу жизнь. В обмен вы сделаете меня своей женой.

— Своей женой?! ТЕБЯ?! — Он попытался отпрянуть назад, но сил на это у него не хватило. Одна из ран снова открылась, и наложенная ею повязка стала набухать от крови. Глаза графа расширились от ужаса. — Это невозможно!

— Граф дал слово! — с ноткой превосходства заметила она, надменно вздернув подбородок. — И у графа назад дороги нет. И потом, разве я недостойна занять место подле его сиятельства? Мой род намного старше вашего, сэр, неизмеримо старше. Мое воспитание делает меня куда более образованной, чем ваши невзрачные дочки провинциальных аристократов. И разве я не хороша? Где вы еще сможете увидеть это?

С этими словами она стремительно встала, демонстрируя графу себя во всей красе. Она видела, как он стиснул зубы, безуспешно пытаясь скрыть восхищенный вздох. Она знала, что красива — точеная фигура, длинные стройные ноги, высокая грудь и роскошная грива густых иссиня-черных волос, спускавшихся ниже немыслимо тонкой талии. Большие глаза с длинными пушистыми ресницами, полные губы на слегка скуластом лице — она видела, что он, как и любой мужчина до него, не смог остаться равнодушным. Ее полностью обнаженное безупречное тело манило его, и против этого древнего зова ничего он поделать не мог.

— Ты прекрасна, — скрипнул он зубами. — Этого у тебя не отнять. И ты права, я дал слово. Хорошо, пусть будет договор. Кстати, как зовут мою будущую… жену?

Она назвала свое имя. Он повторил его, повторил не совсем правильно, но достаточно похоже. Затем покачал головой:

— Нет, так нельзя. Слишком уж необычно. Думаю, тебе подойдет имя Аманда, по крайней мере созвучно. Не возражаешь?

— Нисколько. — Она пожала плечами. Он прав, да и она все равно собиралась менять имя, чтобы никто не мог отыскать ее след.

— Прекрасно. Но скажи все же, зачем тебе это?

— Это, между прочим, мое дело… — сухо бросила она. — И я еще не закончила. Я хочу, чтобы вы, граф, объявили меня своей женой сразу, как только мы прибудем в ваш замок. — Да будет так… — кивнул он.

— Я хочу, чтобы ни до этого момента, ни после него вы не предпринимали попыток меня уничтожить, не искали путей разорвать брак иными способами, никому и никогда не рассказывали о нашем нынешнем договоре.

— Да будет так, — повторил он, сжимая кулаки и понимая, что единственным выходом из этого положения является смерть. Умирать он не хотел. Даже если всю оставшуюся жизнь придется прожить с… ней.

— Я хочу, — она улыбнулась, совершенно точно зная, что этот пункт соглашения ему понравится, — чтобы вы, если у меня возникнет такое желание, позволили мне беспрепятственно покинуть ваш замок на некоторое время или навсегда, а также в этом случае снабдить меня всем необходимым для предстоящего пути.

— Хорошо, — кивнул он и слегка расслабился.

Она снова улыбнулась — мысли графа так легко читались по его лицу. Сейчас он снова чувствует себя если и не победителем, то уж по крайней мере не ощущает унижения. Наставники не раз твердили ей, что от мужчины можно добиться чего угодно, если дать ему понять, что вы в нем нуждаетесь, — мужчины любят чувствовать свою силу и проявлять заботу о более слабых существах. К тому же мужчин нельзя загонять в угол, мужчина всегда должен видеть путь к отступлению

— и она ему этот путь предоставила. Вот и теперь он думает, что ее целью было лишь попасть в светское общество, а затем отправиться по своим делам, и уверен, что рано или поздно она его от своего общества избавит. Что ж, пусть надеется. Всякое может случиться, и это тоже.

— Я принимаю твои условия, — глухо промолвил граф, — но и ты должна принять мои. Первое, если я умру раньше тебя, то именно мои дети наследуют графство. Ты же, если захочешь, можешь покинуть замок, можешь остаться. Но графом Андорским станет только один из сыновей графа Андорского.

— Я принимаю ваше условие, граф.

— Второе. Ты никогда не будешь делать или планировать что-либо, что будет идти во вред мне или моим детям. Ты будешь заботливой матерью для них и,

— тут он мстительно усмехнулся, — будешь оберегать их от опасностей, станешь их защитницей.

— Пусть будет так, граф, — кивнула она.

— И последнее. Мы никогда… слышишь, никогда не будем делить ложе.

Он ожидал, что этим ее уколет или обидит, но она вдруг неожиданно весело рассмеялась.

— Согласна… о, граф, если бы вы знали, чего лишаетесь. Я великолепна не только с виду… — Она вновь рассмеялась, глядя, как по лицу графа прошла судорога отвращения, и нарочито плавно потянулась, демонстрируя чарующую и возбуждающую грацию. — Вы много потеряли граф, но я вас не виню. Прыгать к вам в постель и так не входило в мои планы, так что вы лишь облегчили мою задачу. Благодарю. А теперь позвольте мне еще раз перевязать ваши раны, и затем я отправлюсь в ваш лагерь и приведу помощь. В конце концов, ваших сил не хватит на то, чтобы самостоятельно туда добраться…

Она вздрогнула и проснулась. Сердце учащенно билось, и на гладком, без единой морщинки лбу выступили капли пота.

Несколько минут она неподвижно лежала в постели, успокаиваясь, затем, тихонько выскользнув из-под руки мерно дышащего Рейна, Аманда встала и неслышными шагами подошла к открытому окну. Этот сон в последнее время приходил все чаще и чаще, как будто напоминая ей о договоре и о том, что время его действия истекло.

Еще не рассвело, но тьма за окном уже не была столь непроглядной, а небо на востоке уже светилось в ожидании нового дня. Издалека слабо доносились переклички часовых на стенах замка и бряцанье оружия. Ветерок растрепал ее волосы — Аманда привычным движением откинула тяжелые локоны, которые приятно щекотали обнаженную спину.

“Оберегать их от опасностей, — подумала она, поежившись от утренней прохлады и набрасывая на плечи мягкий и длинный, до пола, халат. — Да уж… один скрылся в далеком далеке, второй оказался у меня в постели. Славная защита для мальчика, ничего не скажешь”.

Она обернулась и с нежностью посмотрела на Рейна, который что-то невнятно пробормотал и перевернулся на другой бок. Прошло всего лишь несколько месяцев из отпущенных ей для себя трех лет, и сейчас она не знала, что и делать.

Аманда любила этого мужчину — любила, возможно, первый и, вполне вероятно, последний раз в жизни. Почему это произошло…

Ей, конечно, было хорошо с ним, но это не было причиной, он не был у нее первым, она умела не только дарить наслаждение, но и получать его тогда, когда хотела этого. Возможно, чувство родилось в ее душе, зажженное его страстью. А может, будучи столько лет лишена мужского внимания и любви, она просто выплеснула все накопленные эмоции на того, кто первым сумел дать ей все это.

Сейчас ее обуревали другие чувства, сродни испугу — каждый миг, когда его не было рядом, давался ей с огромным трудом. Она испытывала жизненную потребность постоянно видеть его, ощущать его присутствие. Только рядом с ним она отдыхала… а расставаясь, ждала встречи с таким нетерпением, какого не испытывала уже много лет.

Графиня с ужасом думала о том, что рано или поздно ей все же придется ему рассказать все, и тогда кто знает, как Рейн поведет себя. В ее прошлом уже был один мужчина, которому ей пришлось открыться — у нее на глазах он перерезал себе горло… хотя вполне мог бы попытаться сделать это и с ней. Забыть ту трагедию она не могла и только лишь надеялась, что больше такое не повторится.

И в то же время она устала от постоянной лжи. Ей было настолько необходимо, чтобы рядом был хоть кто-нибудь, знающий о ней правду, что постепенно это становилось навязчивой идеей. Эрих был, конечно, не подарок, но с ним ей по крайней мере можно было расслабиться хотя бы на время. Он так и остался верен своему слову и ни разу не согласился разделить с ней ложе, хотя она и предлагала. Не потому, что хотела его — он ни капли ей не нравился, а потому, что видела насквозь все его мысли — и его неприязнь, и его мечты о ней, о ее теле. Ей просто временами становилось жалко графа, который несколько скоропалительно внес в договор пункт, исполнение которого порядком тяготило их обоих.

С другой стороны, сейчас Аманда была даже рада этому, потому что отсутствие ее связи с графом Эрихом позволяло женщине спокойно относиться к своему бурному роману с его сыном. Она не знала, поверил ли ей Рейн, когда она сказала, что у нее ничего не было с его отцом, — возможно, что и не поверил. Главное, что она была относительно честна сама с собой. Рейна же, по крайней мере ей так казалось, совершенно не заботили ни ее отношения с Эрихом, ни иные ее прежние увлечения — а о том, что они были, он мог бы и догадаться, поскольку Аманда была достаточно опытна и мужчина не мог бы этого не почувствовать. Рейн же просто упивался свалившимся на него счастьем, и, положа руку на сердце, она должна была признать, что со столь пугающим ее одиночеством она за последние месяцы сталкивалась нечасто.

Рейн и не пытался скрывать возникших между ними отношений, а сама она вообще относилась к пересудам более чем равнодушно. Да и никого это особо не удивило — красавица вдова, юный рыцарь, который к тому же не приходился ей кровной родней, — вполне естественный альянс. Домыслов, разумеется, хватало, и были они зачастую достаточно злобными, но после того, как один обладатель особо длинного языка долго качался на виселице, высунув этот самый, доведший его до плахи язык, разговоры стали потише. А затем, когда народ понял, что новый лорд рассматривает свою связь как прелюдию к законному браку, болтовня среди черни и вовсе стихла — кому охота ссориться с лордом Андорским?

А Рейн и в самом деле ни на минуту не забывал о своем желании сделать Аманду своей женой, и ей уже трижды приходилось напоминать ему о заключенном договоре — как же она ненавидела это слово!

“Хотя, — размышляла графиня, — что плохого он принес мне, этот договор, кроме того, что несколько лет я была им связана по рукам и ногам? Что такое несколько лет, так, пустяки. Зато я имела убежище, в котором найти меня так и не смогли. Сейчас договор почти утратил силу… что меня здесь держит? Рейн, и ничто иное. Может, напротив, стоит благодарить судьбу за то, что она свела меня когда-то с графом Эрихом…” Первое время ей было, конечно, тяжело, очень тяжело. Ее не любили — Аманда так отвыкла от того, что ее не любят, что чувствовала себя не в своей тарелке. Потом начались проблемы со старым магом, пришлось поговорить с ним по душам… она, конечно, не стала рассказывать ему всего, но он тем не менее знал ее тайну. Это мало ей помогало, Модестус был не тем человеком, с которым приятно проводить время. Она сильно подозревала, что и Лотар стал о чем-то догадываться, может, это и послужило одной из причин, заставивших его покинуть Андор-холл.

Но постепенно она полюбила и этот замок, и живущих здесь людей. А одного из них — больше всего на свете… Теперь ей уже не хотелось, как когда-то, бросить эти стены и бежать неведомо куда, отдавшись на произвол судьбы. Ведь такое бегство сейчас будет означать, что она уже никогда не увидит Рейна… нет уж, лучше умереть от его руки, если в этом ее судьба.

Резким движением головы отгоняя мрачные мысли, она вновь шагнула к постели, намереваясь разбудить своего мужчину и снова окунуться в бурный поток ласк и поцелуев, но вдруг раздался легкий, неуверенный стук в дверь.

Рейн мгновенно открыл глаза и сел на постели, мягкое одеяло сползло на мраморный пол, укрытый роскошной шкурой леопарда, открыв мощные мышцы молодого рыцаря. Бросив взгляд в сторону графини и убедившись, что она одета, он коротко спросил:

— Кто?

— Раббан, милорд, — послышался из-за двери вкрадчивый голос, однако к обычным интонациям мажордома примешивались нотки сильного беспокойства и даже страха. — Простите, что я беспокою вас в столь ранний час, но очень срочное дело мой лорд.

— Можешь войти.

Дверь открылась, и в опочивальню вошел, вернее, вкатился Раббан. За последнее время он стал еще более тучен и малоподвижен, но сейчас лицо его было особенно красным, а грудь вздымалась в тщетных попытках отдышаться — видать, стремительный подъем по лестнице дорого ему стоил. Низко поклонившись своему господину и, не менее низко, прежней и наверняка будущей госпоже, Раббан объяснил:

— Милорд, прибыл гонец из Йена. Он привез дурные вести, но сообщить их желает только вам. Простите, я не стал бы тревожить вас, но, боюсь, эти вести касаются вашего брата.

Рейн с Амандой переглянулись.

— Хорошо, сейчас иду. Проведи гонца в приемный зал, — бросил граф.

Раббан вновь поклонился и вышел. Рейн вздохнул.

— Ума не приложу, что ж там у него случилось? Надеюсь, любовь моя, ты пойдешь со мной?

— Тебе, друг мой, надо лишь камзол надеть, а мне приводить себя в порядок битый час. Я присоединюсь позже.

Он кивнул, привычным движением подвешивая к поясу меч. Она давно заметила, что Рейн почти не расставался с подаренным ему отцом оружием, и часто думала, чем вызвана эта его страсть к мечу — только лишь достоинствами клинка? Вряд ли это был обычный меч, по крайней мере его отделка сильно от-личалась от всего виденного ею, а уж клинков она видела немало. Никак не шли из головы последние слова графа, обращенные к сыну, — что же именно шептал он ему на ухо? Она никогда не спрашивала об этом Рейна, а он сам не заводил разговора на эту тему.

О происхождении этого меча она знала не более самого графа, поэтому вполне спокойно отнеслась к тому, что он достался Рейну, а вот книга… Moдестуc в минуты откровения многое рассказал ей об этом раритете, и сейчас у Аманды крепла уверенность, что древний фолиант не может не быть причастным к случившемуся, хотя она еще не знала, что именно произошло у Лотара. Слишком много темного хранилось в этом манускрипте, слишком опасно было это знание для простых смертных.

На душе стало тяжело — тучи сгущались и будущее постепенно казалось все более и более мрачным. Аманда даже удивилась — в последнее время все чаще она настраивается на минорный лад. Сердце подсказывало ей, что мирная жизнь закончилась.

Снова пришел на ум сегодняшний сон и требование графа, чтобы она послужила защитником его детям. Что ж, возможно, это ей и предстоит. Она знала одно, что бы ни ожидало ее впереди, что бы ни было уготовано ей судьбой, Рейна она станет защищать до последнего вздоха, до последней капли крови. Внезапно по телу пробежала знакомая дрожь и перед глазами вспыхнули давно не появлявшиеся туманные картины — давал о себе знать ее дар, о котором не знал никто, даже Эрих, — дар предвидения, неверного, нечеткого и размытого, но, несомненно, истинного. Большая часть того, что виделось ей сквозь эту все искажающую дымку, рано или поздно сбывалось.

…Рейн скачет верхом сквозь лесную чащу, она бежит рядом с его конем. Лицо графа смертельно бледно, а впереди маячит могучая спина другого всадника, и она почему-то знает, что это друг и что от их быстроты зависит и другая, тоже чем-то дорогая ей жизнь…

…Лотар, склонившийся над книгой, выкрикивает странные слова, а из обрубка его левой руки брызжет, заливая страницы, кровь. Со всех сторон к нему подступают неясные серые тени, от которых исходит угроза. И вдруг на плечо его ложится чья-то тяжелая, немыслимо огромная ладонь. На этой руке всего четыре пальца…

…Рейн валится с коня, она рвется ему на помощь, но в этот момент в бок ей вонзается стрела, глубоко, по самое оперение, и она видит, что земля стремительно бросается ей навстречу…

…Высокий мужчина рубится с Брюсом, а за его спиной, вжавшись в угол, стоит ощетинившаяся двумя кинжалами Вейра, и Аманда в бешенстве бросается в атаку, не обращая внимания на рвущую грудь сталь…

В дверь постучали — пришла ее горничная. Морок рассеялся столь же быстро, сколь и появился, оставив после себя лишь слабые воспоминания об увиденном — она никогда не могла запомнить деталей, — как будто сон наяву, ускользающий, неверный, обманчивый. Графиня верила, что, если бы она смогла лучше запомнить все мелочи этого видения, она сумела бы лучше подготовиться к грядущим событиям, а может, и вовсе их избежать — но увы, сколь ни пыталась она позже восстановить в памяти посетившие ее видения, всегда перед мысленным взором мелькали лишь неясные образы.

Аманда отказалась от привычного утреннего омовения, ограничившись лишь обтиранием тела влажной, смоченной в ароматической жидкости губкой, и потребовала побыстрее привести в порядок ее волосы — впереди отчетливо маячили мрачные события, и она собиралась побыстрее узнать, в чем дело.

— Три дня… — задумчиво проговорил Рейн и мрачно взглянул на гонца.

— Три дня… не так уж и много. Почему же вы подняли тревогу?

— Мой лорд, сэр Лотар, мой господин, сказал, что вернется к вечеру. Но он не появился ни вечером, ни утром…

— А знаком ли тебе такой повод для задержки, как женщина? — криво усмехнулся Рейн.

— О, мой лорд, сэр Лотар, он… он мало интересовался женщинами. Его влекли только старые книги. С одной из них он вообще не расставался, и в тот раз тоже…

— Значит, когда он уезжал, с ним была книга? — уточнила Аманда.

— Да, леди…

Рейн все же не стал слушать гонца до того, как его возлюбленная не смогла к нему присоединиться, за что она была ему очень благодарна. К тому же час уже не играл роли.

Лотар бесследно исчез — собравшись на очередную прогулку по горам, он привычно бросил слугам, что вернется к вечеру, и уехал в неизвестном направлении. Последнее время эти отлучки бывали достаточно часты, поэтому никто за хозяина не волновался.

Беспокоиться начали, лишь когда он не вернулся к утру, тогда же и начали поиски. Но на горных тропах плохо сохраняются следы.

Через двое суток безуспешных поисков было решено отрядить гонца к лорду Рейну. Парень скакал почти трое суток, останавливаясь лишь для недолгого сна, и, быстро проглотив что-нибудь съедобное, снова прыгал в седло. Сейчас он еле держался на ногах и тем не менее отчаянно настаивал на немедленной, несмотря на ранний час, встрече с лордом.

Со дня исчезновения Лотара прошло шесть дней.

Разумеется, не исключен случай, что сейчас он уже, целый и невредимый, сидит в своем замке и в очередной раз перечитывает свои драгоценные фолианты. Однако на душе у Рейна было тяжело, и Аманда выглядела непривычно мрачной.

— Ты можешь идти, — кивнул граф гонцу. — Отдыхай, мы с леди обсудим и сообщим тебе наше решение. Хант, Брен, вы останьтесь.

Когда дверь за посланцем закрылась, Рейн оглядел оставшихся в зале людей и задал вопрос, коротко и по существу:

— Ну?

После недолгого раздумья Брен, положа руку на меч, заявил:

— Думаю, необходимо отправить отряд на поиски. Пошлем лучших следопытов…

— Если они ничего не нашли, что же сможем найти мы? — с сомнением пожал плечами Хант, который, как все знали, не слишком-то любил верховую езду.

— Может, сэр Лотар уже вернулся в замок, а может, и сгинул. Что так, что так, наша помощь ему не требуется.

Взгляд Рейна уперся в Аманду.

— Высылать отряд, — резко заявила она, — и немедленно. Нельзя терять времени, хотя, боюсь, Хант прав, мы могли и опоздать. Не знаю, жив Лотар еще или нет, но…

— Жив, — коротко заметил Рейн.

Аманде очень хотелось спросить, откуда ему это известно, однако передумала — раз говорит, значит, знает, захочет — объяснит.

— Значит, надо ехать, — заявила она. Рейн встал.

— Выезжаем в полдень. Брен, ты поедешь со мной, Хант, на тебе остается замок. С нами поедут трое…

— Двадцать… — угрюмо перебил лорда Хант.

— Ладно, шестеро мечников. Отбери тех, кто получше. Хант поклонился и вышел.

Аманда медленно ехала по лесу. Лилия, ее лошадь, настороженно поводила ушами и заметно нервничала, но графиня мало обращала внимания на такие вещи. Лошади вообще ее недолюбливали и такое отношение благородных животных уже давно перестало ее беспокоить.

Лилия была с ней все эти годы и за это время научилась более или менее стойко выносить свою хозяйку. Впрочем, хоть и в меньшей степени, к ней привыкли и остальные лошади графской конюшни. Наконец лошадь замерла на месте, отказываясь идти вперед, и Аманда все же обратила внимание на странное поведение животного.

Ее пальцы сомкнулись на рукояти небольшого кинжала, висевшего на поясе, но затем она мысленно рассмеялась — тому, кто посмел бы посягнуть на ее жизнь или честь, не стоило опасаться короткого куска заточенной стали — в ее распоряжении имелись куда более впечатляющие и убийственные методы.

Она медленно огляделась по сторонам, прислушалась, но лес был тих. Ничто не выдавало присутствия постороннего, и тем не менее она совершенно точно знала — здесь кто-то был. Постепенно крепла уверенность в том, что она даже знает, кто именно.

Наконец она улыбнулась и вполголоса произнесла:

— Jear, y'li ne kyiter'li, y'l uri wetk'ly3.

Слева раздался раскатистый смех, и из-за дерева выступил высокий мужчина, облаченный в длинную, до пят, рясу из мягкой черной ткани.

— Ly, Emia, y'l…4

— Жеар, не стоит произносить вслух слова, которые местным жителям покажутся дьявольскими заклинаниями, — перебила она его.

— Ты первая начала… — улыбнулся мужчина. — Но если желаешь, я могу говорить с тобой на любом языке. Хотя, мне кажется, не стоит отбрасывать слова наших предков как прошлогодние листья.

— Раньше, Жеар, тебя больше тянуло к схваткам, чем к родовым корням и языку. Ладно… какие ветры занесли могучего бойца в эти края?

— А ты не догадываешься? — Он испытующе посмотрел на нее.

— Охота за головами? Он кивнул.

— И в частности, за моей?

Он снова кивнул и осклабился.

— Я тебе не по зубам, Жеар. И тебе это известно.

— О, я и не собирался, — пожал он плечами. — Ты же знаешь, я всегда относился к тебе хорошо. Может, лучше, чем ты ко мне.

— Тогда зачем же ты здесь? — В ее голосе сквозил лед. Мужчина нахмурился, но потом, подумав, снова рассмеялся.

— Ты все прежняя, Эмиа. Все так же не умеешь отличать врагов от друзей. Я здесь, чтобы предупредить. Клан объявил тебя вне закона. Фарр н'Дасюр назначил награду за твою голову… должен отметить, подчиняясь личному приказу лорда Брюса. Сам он не то чтобы на твоей стороне, таких почти нет, но столь крутые меры не в его стиле. Скорее он просто бы сделал вид, что забыл о твоем существовании.

— И ты меня нашел…

— Я же сказал, только чтоб предостеречь тебя. Некоторое время Аманда молчала, размышляя, можно ли верить этому человеку. Прежде их многое связывало, но с тех пор прошло немало лет, и кто знает, что он теперь собой представляет. Жеар всегда был непредсказуем, но коварства и подлости за ним, вообще говоря, не замечалось. И тем более ей хотелось ему верить — в память о былых временах.

— И как же тебе это удалось?

— Ты же почти моя сестра, я всегда чувствовал, где ты находишься. Фарру это, надеюсь, неизвестно. А если и известно, то он промолчит.

— Я тоже надеюсь. И давно объявлена охота? Он пожал плечами:

— Давно… уж несколько лет. Почти с самого твоего бегства.

— И ты, братец, появился только сейчас? Неужели твое чутье раньше подводило тебя, а теперь вновь обрело силу?

— Снова открылся проход. Фарр не глуп — он подчинился приказу и назначил награду, но он умолчал о том, что ты ушла сюда, в Андор. Эти несколько лет — его прощальный подарок тебе. Теперь же и здесь появятся охотники. И боюсь, скоро.

— Проход, вот как… — задумчиво произнесла Аманда. — И давно? Нет, молчи, я знаю. Несколько дней, шесть… или пять, верно? И не слуги Брюса его открыли, ведь так?

— Да. Ты, я смотрю, довольно много знаешь, — удивленно приподнял бровь мужчина. — Неплохо, в эдакой-то глуши.

— И где он?

— Прости, Эмиа, но я тебе этого не скажу. Я же знаю, возвращаться ты не намерена, значит, станешь делать гадости, это вполне в твоем стиле. Мои с тобой отношения есть наше личное дело, но проход нужен Клану. Это хороший проход, не такой, как тот, но и не обычная поделка магов Брюса, так что сама понимаешь… Против Клана я не пойду, не хочу, как ты, всю оставшуюся жизнь быть в бегах.

— Ладно, спасибо и на этом.

— Не за что. Так, может, расскажешь, как ты здесь живешь? Я смотрю, денег у тебя в достатке.

— Я практически правлю этими землями! — усмехнулась Аманда, немного приукрашивая действительность. — Позвольте представиться, вдовствующая графиня Аманда Андорская, к вашим услугам.

Мужчина вздохнул и укоризненно покачал головой.

— Ох, Эмиа, хвастовство тебя погубит. Даже мне ты не должна была называть свое нынешнее имя. В лесу полно ушей, и кто знает, кому шепчет доносы зеленая листва. Да и велика ли честь… наш род куда древнее и могущественнее, чем все эти выскочки, не насчитывающие и двух десятков поколений предков. И все же я рад, что у тебя все хорошо, девочка. Ладно, я должен идти.

— Прощай. И… спасибо тебе, Жеар. Позволь обратиться к тебе с одной просьбой?

— Из твоего тона явно слышно, “с прощальной просьбой”. Не хорони себя, девочка, не все так плохо. Я слушаю тебя и помогу, чем смогу.

— Только одним, Жеар. Я знаю, ты мой единственный друг… там. И я прошу тебя, уходи, возвращайся к Клану. Забудь на время о погонях и схватках. Я очень боюсь, что мы можем встретиться как противники и ни у кого из нас не будет выбора. Тогда мне придется тебя убить. Поверь, я не хочу этого.

— И я, разумеется, тоже, — улыбнулся мужчина. — Спасибо за заботу, девочка. Я не всегда властен над этим, воля Клана может погнать меня в бой, но что от меня зависит — сделаю. Прощай.

Он сделал несколько шагов, и тень деревьев скрыла его. Аманда долго смотрела ему вслед, обдумывая услышанное. У нее был выбор, но выбор трудный — и ошибиться было нельзя. Наконец она приняла решение и, повернув лошадь, галопом помчалась к замку.

Лилия несла ее по широкой лесной дороге, стук копыт гас в густом кустарнике у обочин, ветер развевал черные волосы графини.

Она очень торопилась — времени было мало, и его надлежало использовать все, без остатка.

— Я поеду с тобой, Рейн, — заявила она, спрыгнув с седла. Молодой граф задумчиво почесал подбородок, затем, подняв глаза на возлюбленную, коротко и спокойно ответил:

— Нет.

Он повернулся и направился было в казарму, где Хант уже отобрал для него спутников, и внезапно замер, поскольку в спину ему ударило короткое, но столь же безапелляционное:

— Поеду.

Рейн вновь повернулся к Аманде — на лице его застыло удивление. Сам он был уже собран в дорогу — длинная кольчуга со стальными наплечниками, неразлучный меч у пояса.

— О боже, чего ради, любовь моя? Это может оказаться опасным.

— Это наверняка окажется опасным, — утвердительно кивнула Аманда. — И даже опаснее, чем ты предполагаешь, поэтому я требую, чтобы ты взял с собой латы, а отряд должен быть увеличен… хотя бы вдвое.

Ей хотелось сказать “впятеро”, но в последний момент графиня передумала. Против Клана не выстоят ни шесть, ни шестьдесят человек. Поэтому она заранее была готова променять предложенных ею шестерых бойцов на одну себя

— замена совершенно неравноценная, с ее точки зрения.

— Ты действительно хочешь этими словами способствовать моему согласию взять тебя с собой? — усмехнулся Рейн.

— Да. Но я могу кое-что добавить.

— Я внимательно слушаю.

— Прости и прими на веру то, что я скажу. Сейчас я не могу объяснить тебе этого, может, когда-нибудь потом. Так вот, в данный момент для меня остаться здесь куда опаснее, чем поехать с тобой. Это правда.

Вот теперь граф задумался всерьез.

За последнее время между ними установились практически супружеские отношения, и с точки зрения телесной близости, и в сфере духовного общения. Рейн доверял Аманде настолько, насколько один человек вообще может доверять другому — можно сказать, он верил ей слепо, не испытывая ни сомнений, ни беспокойства.

Когда утром она сказала, что искать Лотара необходимо, он согласился с ней без особого убеждения — сам граф считал, что ничего серьезного с его братом произойти не могло. И тем не менее отдал приказ готовиться к выступлению. Аманда ни словом, ни жестом не намекнула на то, что намерена его сопровождать, спокойно отправилась на прогулку… и вернулась чуть ли не на час раньше обычного, полностью изменив свое мнение. Что же произошло — она получила какие-то вести? Наверняка. От кого… и какие?

Ясно одно — плохие.

Можно ли верить ее словам? Рейну казалось, что можно — тем более что и сам он не слишком радовался перспективе пробыть неделю или две без возлюбленной.

— Хорошо, — кивнул он. — Ты меня уговорила. Я и в самом деле не хочу с тобой расставаться, любовь моя. Но солдат мне хватит и шестерых, да и то лишку.

— Ладно, тогда хотя бы возьми с собой Зулина, — ответила она, немного удивляясь, как быстро достигла желаемого результата. С удовлетворением отметив его утвердительный кивок, добавила: — И вот еще что… хотя ладно, это мелочи. Что мне стоит взять с собой?

— Тебе виднее, — пожал плечами Рейн. — Мы пойдем налегке, поэтому на большой багаж не рассчитывай. И побыстрее, мы скоро выступаем.

Она быстро поцеловала его в щеку и почти бегом на-правилась в свои покои — предстояла масса дел. Но, как только Рейн скрылся за дверьми казармы, она внезапно переменила свои намерения и нырнула в трапезную — несколькими минутами ранее туда зашел человек, который сейчас был ей нужен.

В трапезной царил полумрак — за столом сидели несколько солдат, сменившихся с караула, и неторопливо ели, сопровождая каждый кусок хорошим глотком пива. Ближе всех к двери сидел Брен.

— Нужно поговорить, — дотронулась до его плеча Аманда. — Наедине.

Старый солдат молча кивнул и, прихватив с собой свою кружку, вышел вслед за Амандой во двор. Найдя более или менее укромный уголок, он вопросительно посмотрел на графиню.

— Мне нужна твоя помощь, Брен. Граф сегодня уезжает, и я еду с ним. Ты можешь взять ключи от арсенала? Так, чтобы это не бросалось в глаза?

— Да… — удивленно поднял брови мечник. — Но не проще ли было бы вам, леди, поговорить об этом с графом?

— Не проще.

Поняв, что другого объяснения он не получит, и, следовательно, удовлетворившись этим, Брен пожал плечами:

— Как скажете, леди. Сейчас?

— Да.

— Подождите…

Брен появился через несколько минут, держа в руках массивный ключ. Вместе они прошли в подвал замка, где находился арсенал. Массивная железная дверь с легким скрипом распахнулась.

Свет масляной лампы вырывал из тьмы сверкающие наконечники копий и лезвия алебард, рядами стояли мечи — в основном обычные, оружие для простых воинов, и тяжелые боевые топоры. Луки со спущенными тетивами, щиты, а вот и арбалеты, висят на вбитых в стену крюках.

Несколько подставок держали кирасы и полные латы, здесь же стопкой лежали сложенные промасленные кольчуги. Огромная дубина, усаженная острыми стальными шипами, занимала почетное место на стене, в окружении странной формы мечей — изогнутых, расширяющихся к концу. Аманда усмехнулась — булава огра в окружении орочьих ятаганов — трофеи графа Эриха. Отлично, то, что ей нужно, должно быть где-то здесь.

— Солдаты, что едут с нами, берут луки или арбалеты? — поинтересовалась она не оборачиваясь.

— Арбалеты, — ответил Брен. — Уже погрузили. И стрелы тоже.

— Хорошо… — Аманда наконец увидела то, что искала. Очень осторожно она извлекла из-под груды стрел две связки коротких арбалетных болтов со странного цвета наконечниками. — Вот, то что надо. Брен, я хочу, чтобы это было тоже уложено во вьючные мешки. Желательно — разделить между солдатами. Чтоб у каждого в колчане было несколько таких.

— Серебряные стрелы? — удивился мечник. — Бог ты мой, леди, зачем?

— Кто знает, кто знает. Неспокойные нынче времена пошли, а раз уж в исчезновении сэра Лотара замешано колдовство… а оно там наверняка замешано, то ждать можно всего, чего угодно.

— Ну, как прикажете, — пожал плечами Брен. — Будет сделано. Себе-то будете что-нибудь брать?

— Нет, какой из меня воин, — усмехнулась она. — Хватит и простого кинжала. Все, пойдем. Мне еще надо в дорогу собраться.

Отряд выехал на час позже, чем планировал Рейн, — у Аманды на сборы времени ушло все же больше, чем следовало. Теперь она ехала рядом с ним во главе отряда — мягкий замшевый камзол обтягивал ее безупречную фигуру. Это была ее любимая одежда, да и Рейну этот наряд чертовски нравился, хотя и по иным, далеким от эстетических, соображениям — в отличие от длинных платьев, этот наряд оказывался на полу буквально по первому жесту хозяйки. Сам он пока так и не уяснил, какую именно застежку надо раскрыть, чтобы коричневая замша мгновенно соскользнула с идеального тела — может, оно и к лучшему, зато каждый раз это становилось лишним поводом для восхищения своей возлюбленной.

Рейн в кольчуге — латы были приторочены к вьюку могучего боевого коня, который сейчас тащил на себе, помимо хозяйских доспехов, немало другого груза — ехал чуть впереди подруги. На нем был плащ, окрашенный в цвета Андора, мягкие сапоги и, из оружия, меч и кинжал. Шлема он не надел — тот тоже ехал во вьюке.

Позади, парами, за господином следовали шестеро воинов гвардии. Высокие мужчины, каждый лет тридцати, они также были затянуты в кольчуги, но в отличие от графа на них были и шлемы, и кирасы. Мерно покачивались длинные тонкие копья, на концах которых трепетали сине-черные флажки. Следом ехали двое охотников — один, Фуршан, низенький и полный, слыл лучшим в округе знатоком следов и звериных хитростей; он был уже в годах и давно сам не приносил в дом добычу. Одна-ко и из самых дальних сел, бывало, присылали мальчишек к нему в обучение и платили за это старому охотнику звонкой монетой, что и позволяло ему существовать безбедно и даже делать немалые запасы на черный день. Второй — его сын, Фур-зин, нескладный парень лет семнадцати, лучший из учеников мастера; скоро уж и к нему, совсем еще юнцу, станут обращаться за советами.

В арьергарде колонны ехал, о чем-то задумавшись, Зулин — рука тролля лежала на рукояти метательного топора, а его длинные, покрытые жестким зеленоватым мехом уши нервно шевелились, ловя малейший, доносящийся со стороны звук.

Зулину не особо хотелось отправляться в это путешествие, и согласился он на предложение Рейна исключительно потому, что к Лотару, старому товарищу по детским играм, он все еще питал расположение, несмотря на то что тот давно уж позабыл прежнюю дружбу. Настроение у Зулина было хуже некуда — теплое солнце, радовавшее всех в округе своими ласковыми лучами, доставляло троллю массу неудобств и вызывало с трудом сдерживаемое желание забраться куда-нибудь в тенек, в прохладу, где сыро и сумрачно. Хотя он и привык находиться на солнце — ему это выпадало чаще, чем любому из его сородичей, но перебороть свою породу он до конца не мог и яркого света не любил. Впрочем, он давно уж смирился с мыслью, что не такой, как все, — и относился к этому с философским смирением. По крайней мере тогда, когда выхода у него не было.

Кони шли мерным шагом — особой спешки не было, и загонять лошадей почем зря граф не счел нужным. Впереди было пять дней пути — с ночлегами в приличных гостиницах, со сменой лошадей — в общем, со всеми возможными в дороге удобствами.

Аманда поймала себя на том, что оглядывается по сторонам — хотя пока беспокоиться ей было не о чем. Найти-то ее, конечно, найдут, но не так быстро. По крайней мере недели две понадобится охотникам, чтобы выйти на ее след, и до истечения этого времени она может быть более или менее спокойна. Аманда не сомневалась, что в случае необходимости отправит на тот свет не одного из желающих получить награду за ее голову, но это уже не будет иметь особого значения, на каждого убитого охотника за головами всегда найдется пара-тройка других, считающих себя более удачливыми.

И все же она ничего не могла с собой поделать, озираясь и прислушиваясь к доносящимся из лесной глуши звукам всю дорогу, вплоть до первого ночлега. Измотанные нервы свалили ее с ног и погрузили в беспокойный сон, она вздрагивала и что-то бессвязно бормотала, пока Рейн не обнял ее и не прижал к своей могучей груди. Только тогда она чуть расслабилась и, полностью отдавшись под защиту любимого мужчины, задышала ровнее…

Однако наутро прежние страхи вернулись, и снова каждый шорох казался ей отзвуком шагов врага, каждая дрогнувшая под порывом ветра ветка заставляла вздрагивать и испуганно озираться. Ей стало полегче, когда лес кончился и теперь дорога шла через поля, где трудились сервы, — графиня была убеждена, что ее бывшие соплеменники не станут нападать при большом скоплении народа — не в их это характере, охотники чаще атаковали своих жертв под покровом ночи и тогда, когда те меньше всего этого ожидали.

Рейн заметил метания возлюбленной, но отнес это на счет недавно сказанных ею слов об угрожающей ей опасности. Сам он старался держаться рядом с ней, не отходя ни на шаг, и кисть его правой руки всегда находилась в непосредственной близости от эфеса странного меча — прощального подарка отца.

Вторая и третья ночь прошли спокойно — напряжение постепенно спадало, и графиня почувствовала себя увереннее. Воз-можно, ее мнение о способностях охотников Клана, основанное по большей части на их же собственных рассказах, было порядком преувеличено и, может быть, так уж легко найти ее они не смогут.

А на следующую ночь они ее нашли.

— Погулять? — Аманда отрицательно покачала головой. — Не хочу.

— А что за удовольствие сидеть здесь весь вечер? — пожал плечами, Рейн, подходя к девушке и обнимая ее за плечи. — Сегодня праздник, дочка старосты замуж выходит. Для них появление самого графа — большая честь, помнить будут долго.

— Граф намеревается воспользоваться своим правом? — съехидничала Аманда, хотя самой себе она готова была признаться, что ответ на этот вопрос почему-то значит для нее неожиданно много.

— Мне никто, кроме тебя, не нужен, — посерьезнел Рейн. — Но пойми, любовь моя, наше отсутствие на празднике воспримут как пренебрежение. Не стоит обижать этих людей, в конце концов, они наши подданные.

— Знаешь, — задумчиво проронила Аманда, — я иногда удивляюсь, насколько же ты бываешь разным. Да, ты прав. Нельзя оскорблять их гостеприимство… но тогда мы пойдем все, и твои солдаты тоже. И пусть все будут с оружием.

— Аманда, милая… я же вижу, ты чего-то боишься. Скажи мне, что тебя гнетет? Нет ничего такого, от чего я не смог бы попытаться защитить тебя. В конце концов…

— В конце концов, друг мой, есть многое, чего ты не знаешь, — вздохнув, ответила графиня. — А кое-чего и впредь лучше не знать.

— Ты ужасно таинственная женщина… но тебе это чертовски идет. Ну, так и не скажешь?

— Не скажу! — рассмеялась Аманда. — Ладно, давай собираться.

Она придирчиво осмотрела свой не слишком обширный гардероб, но остановила выбор все на том же дорожном костюме, только другого цвета, алом, так великолепно гармонировавшем с ее волосами. Рейн, в черном камзоле и наброшенном поверх него голубом плаще, выглядел просто роскошно, но рядом со своей огненной спутницей даже как-то мерк. Впрочем, эта великолепная пара, безусловно, прочно притягивала к себе взгляды, и любой признал бы — эти мужчина и женщина созданы друг для друга.

Торжество только еще начиналось, когда они появились у праздничного стола. Жених — симпатичный вихрастый парень, поглядывал на графа с некоторой опаской. Хотя здесь, в трех днях пути от замка, и не слишком страдали от привычки прежнего властелина Андора пользоваться своими привилегиями, тем не менее слушок о невинных шалостях графа доходил и сюда. Хотя о молодом Рейне и говорили, что он по уши влюблен в свою мачеху и совершенно не интересуется другими женщинами — надо отдать должное, некоторые из рассказчиц говорили об этом с сожалением, — но очень уж хороша, по мнению парня, была невеста, чтобы он мог быть полностью за нее спокоен.

Рейн, отвесив легкий полупоклон, церемонно преподнес новобрачным свой подарок — две полновесные золотые марки. По толпе пронесся восхищенный шепоток — дар был действительно хорош, на такие деньги молодые и дом справят, и скотины прикупят.

Плотная, румяная невеста, рослая — на полголовы выше своего нареченного, — с длинной, почти до пят, русой косой толщиной чуть ли не в руку, с неловкой и застенчивой улыбкой приняла монеты и низко поклонилась графу, который отечески поцеловал ее в лоб и похлопал по плечу осоловевшего от свалившегося на него богатства жениха.

Стол был накрыт под открытым небом — староста показал себя щедрым хозяином и пригласил на пиршество чуть ли не всю деревню. Огромный, целиком зажаренный хряк источал чарующий аромат, горами громоздились на прогнувшихся столах копчености. Миски с соленьями и стопки блинов соседствовали с жареными курами и дымящимися горшками с запеченной вместе с грибами и сметаной картошкой.

Особое место уделялось пирогам — с луком и мясом, с яйцами куриными и яйцами перепелиными, с капустой и с острым сыром, — на славу постарались хозяйки. Да и то сказать — снедь готовить собралась чуть не половина женщин села. На столах были и обычные, привычные местным напитки — пиво да крепкая бражка, но перед графом и сидящими по правую от него руку молодыми поставили и диковинное, издалека привезенное и долго до сего дня хранившееся в подвалах старосты дорогое вино — теперь оно густой рубиновой струей устремилось в новенькие глиняные кружки, которым сегодня под конец пира суждено было быть разбитыми в честь новобрачных и для процветания их молодой семьи.

— За здравие молодых! — провозгласил Рейн, высоко подняв кружку, и, опорожнив ее до дна, с силой метнул глиняную посуду в специально для такого случая притащенный жернов. Кружка вдребезги разлетелась, ударившись о неподатливый камень, вызвав одобрительные возгласы пирующих — по поверью, не попавший в жернов был неискренен, а стало быть, бить его должны были немедля и нещадно батогами, и гнать его надлежало не менее чем до околицы. Понятно, уж давно никто и никого за промах не бил, особенно к концу торжества, когда обильно перемешанная с пивом бражка заставляла кружки лететь куда угодно, но только не в каменный жернов.

Пылал костер, вздымая вверх высокий столб мятущихся искр, весело плясали девки. Мужики, в массе своей уже изрядно поднабравшиеся, доставали трубки и заводили степенные разговоры “за жисть”. Рейн, к плечу которого прижалась Аманда, стоял чуть в стороне, с удовольствием наблюдая за весельем. Постепенно он стал уставать от еды, от здравиц в честь молодоженов, в свою и даже в честь своей возлюбленной, которой тоже перепало немало внимания — многие хотели лично выказать свою приязнь госпоже.

Внезапно плечи Аманды вздрогнули, и граф тут же это почувствовал — тело ее напряглось и как-то даже съежилось. В воздухе явственно повеяло холодком неизвестной пока, но от этого не менее реальной угрозы. Он бросил взгляд туда, откуда исходило это леденящее дуновение…

Высокий мужчина в черной рясе двигался к ним, грубо расталкивая танцующих. Изрядно захмелевший народ не вполне соображал, что это мешает им удержаться на ногах, поэтому пока никто не попытался призвать вторгнувшегося к порядку.

Мужчина остановился в нескольких шагах от графа.

Почувствовав неладное, двое воинов бочком придвинулись поближе к своему господину, тем не менее не подавая признаков агрессивности, дабы не нарушать спокойного течения праздника.

Граф бросил взгляд на незнакомца — высок и наверняка отменно сложен. Густые волосы странно сероватого оттенка, такая же, под цвет шевелюры, бородка. Глаза, плохо видимые в неверных отблесках пламени костра, казались по непонятной причине красными — не иначе как пляшущие языки пламени окрасили взгляд незваного гостя в столь редкий цвет.

У ног незнакомца сидел, мелко дрожа, огромный пес — больше, пожалуй, чем все, кого граф до этого видел. Острейшие белесые клыки хищно скалились, а глаза горели тем же недобрым огнем, что и у хозяина. Густой серый мех того же пепельного оттенка, что и у человека, выдавал в собаке немалую толику волчьей породы.

— Добро пожаловать на сей пир! — на правах хозяина провозгласил граф. Формально приглашать гостя за стол был вправе лишь отец невесты, но он в настоящее время уже мирно спал в самом укромном и безопасном месте — под широким дубовым столом. — Почти праздник своим присутствием и испей чашу во здравие…

Он не договорил. Человек качнулся вперед, и столько вражды было в каждом его движении, что воины, выхватив мечи, загородили собой графа и Аманду. В то же мгновение молнией, бесшумно метнулся вперед огромный пес, но опоздал лишь на долю секунды — не беззащитное женское горло теперь оказалось на его пути, а стальная сетка кольчуги на мощной груди мечника. Тут же сверкнул одним неуловимым движением извлеченный из-под рясы длинный тонкий меч, и все смешалось — звон стали, звериное рычание и вопли боли.

Рейн на мгновение опешил — а уже спустя секунду меч был в его руке. Но тут вихрь опал, и перед глазами графа предстала ужасная картина. Один из его мечников пластом лежал на земле и не подавал признаков жизни, кольчуга на его груди была изодрана в клочья, и огромная рваная рана зияла на том месте, где в живую плоть погрузились страшные клыки пса. Второй, подвывая, пытался отползти в сторону, оставляя широкий кровавый след — за ним по земле тянулись вывалившиеся из вспоротого живота внутренности, и даже на первый взгляд становилось ясней ясного — этот уже не жилец.

Мужчина стоял все так же неподвижно, но теперь он был на шаг ближе к графу — тонкий меч, на который он небрежно опирался, был по рукоять покрыт кровью. И всё так же у его ног сидел пес, только теперь с его клыков падала на сухую землю алая пена. Он медленно протянул руку, и длинный палец, как показалось Аманде, уперся ей прямо в сердце, хотя незнакомец стоял от них в нескольких шагах.

— Emia, y'li sinj'yn kaen ly.

Голос прозвучал сухо и властно, и, хотя никто из присутствующих не знал языка, на котором были произнесены холодные и злые слова, каждый вдруг понял, что они означают.

Незнакомец приказывал графине Андорской следовать за ним.

Приказывал под страхом смерти. Испокон веков свадьба считалась священным днем — когда единственной кровью, которую можно было пролить, являлась пролитая женихом кровь невесты, жертвующей ему свою девственность. Ну, или лордом, буде он сочтет необходимым воспользоваться своим правом, — к этому привыкли и смирились, поскольку шло это испокон веков и уже давно никто не помнил, кто ж именно даровал им такие права. Поэтому мужики, мигом протрезвев и осознав, что только что произошло, вконец озверели.

Тяжелый топор с хрустом впился в спину незнакомца, а уже в следующий миг вихрем метнулся пес, и отважный серв взвыл, тупо глядя на откушенную по локоть руку. Тут же сверкнул меч — гость, как будто не получивший только что смертельный удар, одним взмахом отсек бородатую голову, со стуком укатившуюся под стол.

Прямо под руку мирно посапывающему старосте.

Одновременно с этим удачный выпад еще одного из воинов графа насквозь пронзил пса, но тот, извернувшись, полоснул когтистой лапой по лицу ветерана, в клочья раздирая кожу, вырывая глаза и обнажая кости, — и тут же громадный волкодав, извиваясь, принялся зубами вытаскивать засевший в его брюхе меч, как будто это была лишь маленькая, причиняющая легкое неудобство заноза.

Сверкали мечи — Рейн пока успешно отражал страшные в своей точности и выверенноети выпады Черного, чей тонкий клинок упорно искал слабину в обороне графа, но каждый раз наталкивался на вовремя подставленную сталь. Аманда, помертвев, застыла за спиной Рейна — в глазах горела жестокая решимость идти до конца, и рука уже легла на золотую пряжку, стягивавшую пояс на тонкой талии.

Пес все еще пытался вытащить меч из своего тела, когда сразу трое вил буквально пригвоздили его к земле. Чудовище, зарычав от боли, на время оставило свое занятие и бросилось на обидчиков, однако массивные жерди держали его крепко — одни вилы треснули, но тут же в заднюю ляжку впилась толстая рогатина, проткнув ее насквозь и глубоко погрузившись в землю. Аманда, мгновенно изменив намерения, бросилась вперед и с силой вонзила свой тонкий, почти детский кинжал в спину зверя.

Раздался чудовищный вой, в котором смешались ужас и обреченность, огромный пес забился в конвульсиях, в щепы разнося пришпиливающие его к земле инструменты и отбрасывая в сторону сервов, которым не хватило сил удержать сошедшего с ума от боли зверя.

Лишь на мгновение отвлекся Черный, лишь на секунду бросил взгляд на своего агонизирующего напарника, но этого времени хватило Рейну, чтобы единственным выпадом пробить защиту противника и вонзить клинок в его грудь. В следующее же мгновение меч убийцы с лязгом врезался в клинок графа, выбив оружие из его руки.

Граф отступил несколько шагов назад, его рука нашаривала на поясе кинжал, но пальцы теребили лишь пустые ножны — еще недавно использованное для совсем не боевых целей, в настоящее время лезвие тяжелой даги торчало в здоровенном окороке, от которого граф старательно отрезал для Аманды наиболее нежные кусочки.

Злорадно усмехнувшись, Черный сделал шаг вперед, занося меч над головой, но тут его пальцы разжались, и оружие с глухим звоном упало в редкую траву. Он недоуменно уставился на предавшую его руку, затем взгляд его переполз на хлещущую из груди кровь, и непонимание в глазах убийцы сменилось паническим ужасом. Губы разомкнулись, будто собираясь исторгнуть вопль, но, так и не издав ни звука, он вдруг ничком рухнул на землю и остался лежать неподвижно — под телом расползалось широкое темное пятно.

Граф, тяжело дыша, стоял, облокотившись о дерево, и чувствовал, как мелко дрожат колени. Еще никогда он не был так близок к смерти, еще ни один противник не казался ему столь неуязвимым. Поистине, не подари он Рейну ту долю секунды на удар, неизвестно, чей бы труп первым распластался на земле.

Ему принесли меч, и Рейн, кивнув, сжал рукоять, чувствуя, как постепенно возвращается в душу уверенность. Подошла Аманда и молча на мгновение прижалась к нему…

Из-под стола раздался жуткий, почти звериный вопль — очухавшийся староста, придя в себя, обнаружил, что вместо увесистого окорока сжимает в руках голову своего соседа с выпученными глазами и вывалившимся наружу толстым языком.

Отряд мчался галопом — теперь Рейн не жалел коней, — и стремительно проносились мимо стволы деревьев. Никто не жаловался — тяжким грузом на сердце каждого лежали оставшиеся в деревне три холмика с грубыми деревянными крестами…

Рейн молчал. Аманда знала, что мог бы сказать ей граф — что в ее силах было предупредить его об опасности, что жизни этих троих, возможно, лежат на ее совести. Она бы и не стала возражать — нельзя оправдаться, не объяснив ему все до конца — а там, кто знает, может, этих холмиков стало бы на один больше. Аманда даже рада была бы выслушать упреки — может, взорвись он, наговори грубостей — и ей станет хоть капельку легче. Она даже чуть пришпорила коня, чтобы оказаться рядом с ним, но граф молчал — хлопал на ветру его голубой плащ, в нескольких местах рассеченный клинком убийцы.

Она знала, что эти Охотники вряд ли будут последними — они просто оказались самыми удачливыми, первыми обнаружив ее.

Делиться своей находкой с другими они, конечно, не стали — и это хорошо. Значит, есть еще время. Правда, похоже, его не так уж много.

Лига за лигой оставалась позади, до замка Йен было не так уж и далеко, когда запросили пощады охотники, не привыкшие к дикой скачке. Граф, на удивление Аманды, согласился и, остановив взмыленного коня, спрыгнул на землю. И его скакун, и лошади оставшихся солдат едва дышали — еще немного, и они бы рухнули замертво.

— Час, — бросил он.

К Рейну подошел Зулин и развел своими длинными худыми руками.

— Прости, друг… жаль, что я не смог быть рядом с тобой.

— Да уж, ты бы, пожалуй, перепугал народ заранее, еще до того, как там появился этот урод, — криво усмехнулся граф. — Да ты не обижайся, друг мой. Сам же знаешь, тебя народ порядком побаивается.

Зулин кивнул — уж это-то ему было хорошо известно. Аманда положила ладонь на руку своего возлюбленного.

— Рейн, я… прости меня, если, конечно…

— Аманда… — граф говорил почти спокойно, — я не знаю, почему ты мне не сказала. Я слишком люблю тебя, чтобы в чем-либо обвинять. И я догадываюсь, что раз ты не смогла предупредить нас об этой угрозе, значит, тому были веские причины. Я прошу лишь об одном… чтобы я мог защитить тебя, я должен хотя бы примерно знать, что именно или кто именно угрожает тебе. Я готов отдать жизнь за тебя и с радостью отдам ее, но мне бы не хотелось, чтобы меня закололи, как быка на бойне, в тот момент, когда я и не подозреваю об опасности. Я знаю, эта тайна тяготит тебя, но выдать ее ты не хочешь или не можешь… пусть так. Но ответь лишь на один вопрос…

— Да? — покорно, шепотом спросила она, мысленно давая себе клятву, что ответит правду, о чем бы он сейчас ни спросил.

— На этом все или стоит ожидать еще таких… гостей?

— Стоит… — выдавила она из себя, опустив голову. Аманда вдруг с ужасом поняла, что вместо того, чтобы защищать Рейна от угрожающих ему опасностей, она сама представляет для него сейчас куда большую опасность, поскольку именно по ее следу идут охотники, а нагнав свою жертву, они неминуемо скрестят мечи с ним, ее защитником.

Внезапно он рассмеялся — искренне и легко, как будто разом сбросив с плеч тяжесть потерь и ничуть не беспокоясь больше о будущем.

— Что ж, по крайней мере теперь я знаю, чего мне ждать. Отлично, если кто-то хочет драки, он ее получит. И не думаю, что останется доволен.

Аманда поймала его ладонь и с силой сжала ее.

— Рейн, прошу, не относись к этому легкомысленно. Охотники смертельно опасны и…

— О, у них уже появилось имя? Охотники… представляю, за какой дичью ведется эта охота. Очень хорошо представляю — явно не олень и не дикий кабан. Пожалуй, скорее, высокие стройные брюнетки. Я прав? Можешь не отвечать, я и сам знаю, что прав.

Они двигались дальше. Местность постепенно повышалась, начинались предгорья, и недалеко уж оставалось до обители Лотара — замок его, если скромный бастион вообще можно было назвать замком, располагался у подножия гор. Это было не слишком сильное укрепление, похожее скорее на летнюю резиденцию.

Здесь деревень было мало — лишь редкие фермы, на которых работали свободные арендаторы, платившие лорду не издольщину, а твердый налог. Хозяйства были в основном крепкие, временами довольно многочисленные — как правило, все друг другу родня.

Лотар был для этих мест самым желанным господином — девок не портил, охоты с вытаптыванием полей и отвлечением крестьян от дел пахотных на загон дичи не устраивал. Да и вообще, в дела простого люда не вмешивался, занимаясь своими книгами.

Пожалуй, единственным, кто ни в коей мере не приветствовал прибытие владельца, был управляющий Йеном — много лет он безраздельно властвовал в этих краях, хотя и от имени графа Андорского, пользуясь всеми привилегиями, которые ему давала бесконтрольность со стороны лорда. Теперь же воровать ему стало несколько труднее.

Солнце светило вовсю, весело зеленели поля, мимо которых мчались всадники — казалось бы, радоваться надо, но чем ближе подъезжали они к Йенскому замку, тем неспокойнее становилось на душе у Рейна. Он все время украдкой поглядывал на перстень — и стрелка все так же указывала им направление. Теперь уже не оставалось сомнений, что Лотар находится не в замке — по крайней мере дорога упорно забирала влево, тогда как стрелка настойчиво требовала от них свернуть с тракта и ломиться через бурелом в неизвестность. Его успокаивало одно: раз стрелка горит, значит, Лотар жив — маг уверил его в этом, погибни он

— и живая огненная стрелка тоже исчезнет навеки.

И все же Рейн намеревался заехать в Йен — кто знает, может, там есть вести от Лотара, может, не все так уж плохо, и поднятая паника обернется лишь незапланированным и оттого особенно приятным свиданием братьев. Внезапно скачущий далеко впереди воин резко осадил коня и, спрыгнув на землю, уставился на что-то в придорожной канаве. По спине Рейна пробежал легкий холодок — он уже догадывался, что увидит.

Его предположения оказались верными — в яме у дороги лежали трупы. Три тела — двое взрослых и ребенок, девочка лет четырех. У всех троих перерезано горло, у мужчины к тому же глубокий разрез на груди — клинок рассек сермягу, кожу и остановился, лишь дойдя до кости.

— Разбойники? — спросил граф.

Воин лишь пожал плечами. Затем, кончиком меча, приподнял подол убитой женщины.

— Не знаю… разбойники изнасиловали бы ее, она молода и довольно привлекательна. Потом бы, конечно, убили… А эту зарезали просто так, как… корову. Бессмысленно.

— По коням, — коротко скомандовал Рейн, взлетая в седло, и отряд снова отправился в путь.

Прошло около часа — теперь уже никто не спешивался, чтобы взглянуть на все чаще и чаще попадающиеся у дороги трупы. Граф не стал сворачивать на боковую дорогу, чтобы уз— нать, что за дым поднимается из-за рощи, — они догадывались, что это за дым. Вот кавалькада вылетела из-за скалы, и Рейн натянул поводья — послушное животное замерло на месте.

Даже отсюда было видно, что замок разрушен — огромная дыра на месте массивных ворот, покосившаяся левая башня, дым, тонкими струйками поднимающийся к чистому небу из нескольких, невидимых отсюда, горящих построек. Над стенами Йена кружила стая воронья.

Повсюду на подступах к стене виднелись тела — до них было слишком далеко, но Рейн уже понял, кто напал на замок, — трупы не принадлежали людям. Под стенами лежали орки.

— Вперед… — прошептал граф, и его рука выдернула меч из ножен, но Аманда схватила его коня под уздцы.

— Нет, Рейн, послушай… туда нельзя, да и нет смысла. Там нет живых, а если и есть — то засада, ждущая нас.

— Простите, леди, — вмешался воин, суровый мужчина лет сорока, все лицо которого пересекал старый шрам, оставленный много лет назад орочьим мечом.

— Нехорошо так… там братья наши, и долг наш в том, чтобы придать земле их тела и отомстить, поелику это будет возможно.

— То верно! — поддержал его другой мечник. — Негоже, чтоб вороны выклевывали глаза павшим. А коли засада, что ж, они отведают наших мечей.

Граф взглянул на Зулина — тот тоже кивнул, одним движением извлекая из перевязи два коротких метательных топора. Охотники молча сдернули с плеч луки, младший поправил висевший на поясе меч — оружие, доставшееся ему в память об одном из бойцов, павших в схватке с Черным.

— Нет, Аманда, сейчас мы не будем прятаться. Если там нас ждет засада, ей же хуже…

Кони галопом мчались к стенам погибшего замка — тела вокруг стен показывали, что оркам пришлось немало заплатить за победу.

Но Рейн сразу понял: Йен пал при первом же приступе — иначе потери среди нападавших были бы неизмеримо больше. Они миновали массивную катапульту, и Аманда издала удивленный возглас — возле брошенного сооружения лежал пораженный стрелой труп человека.

Да, это был обычный человек, не орк и не тролль, просто невысокий мужчина с заскорузлыми ладонями. Можно было подумать, что он пал жертвой зеленокожих захватчиков, но шкура на его плечах была очень уж похожа на хламиды орков, а на поясе болтался ятаган — излюбленное их оружие.

Мужчина лежал, свесившись с ворота катапульты — похоже, именно он руководил метанием массивных камней, почти разрушивших одну из башен замка. После того как были разбиты ворота, катапульту бросили, как ненужную вещь — да и то, к слову, армия орков всегда славилась скоростью, почти не уступая конному войску и намного превосходя в этом пехоту.

“Если орков, при их напористости и бесстрашии, научить правильно штурмовать крепости, — мелькнула у графини паническая мысль, — то ни одна цитадель перед ними не устоит. И ведь нашелся же один… учитель”.

У самых ворот граф спешился. Вокруг по-прежнему было тихо, только гнусное карканье черной стаи, кружащей над поверженной цитаделью, эхом билось меж порядком обветшалых каменных стен.

Здесь уже лежали трупы людей — пронзенные копьями, изрубленные кривыми ятаганами, утыканные стрелами. Их было немного — вряд ли гарнизон замка превышал четыре десятка человек, да и те в мирное время изнывали от скуки. И все же даже эти немногие воины сумели причинить оркам существенный урон.

Мечники, обнажив оружие и выставив перед собой щиты, осторожно вошли во двор крепости. Рейн последовал было за ними, однако Аманда загородила ему путь.

— Надень доспехи. Иначе я тебя туда не пущу.

— Да почему я должен таскать на себе эту тяжесть! — возмутился граф, пытаясь обойти подругу. — Здесь же пусто и тихо, как в могиле.

— Надень.

— Ну ладно, ладно… — сдался Рейн и покорно принялся напяливать на себя панцирь. Затянув последнюю пряжку, Аманда отступила в сторону.

— Теперь иди. Только, прошу тебя, осторожнее.

— Непременно, — глухо прозвучал из-за опущенного забрала голос рыцаря.

Солдаты, ожидавшие своего лорда у ворот, теперь двинулись вперед, внимательно оглядываясь по сторонам. Следом за ними тяжело шагал закованный в сталь граф, которого по бокам прикрывали охотники с готовыми к бою луками.

Во дворе трупов было еще больше — похоже, орки вырезали подчистую всех обитателей замка, не желая обременять себя пленниками. Фурзин побледнел и всхлипнул, увидев лежавшую на пороге женщину с головой, почти надвое рассеченной метательным топором тролля, так и не дотянувшуюся до пришпиленной к косяку дочери — девчушки лет десяти. Стрела пробила девочке грудь, глубоко увязнув в дереве, и малышка так и осталась стоять у стены, бессильно свесив руки и навсегда закрыв глаза.

— Это произошло вчера утром, — прошипел Фуршан.

— Га-а-ады-ы!!! — взвыл его сын. — Убийцы!

Он хотел было что-то еще добавить, но внезапно замолк на полуслове и так, с открытым ртом и выпученными глазами, повалился лицом вперед на лежащий у его ног труп. В спине парня торчал глубоко ушедший в тело метательный топор.

— К бою! — рявкнул Рейн.

Одно из строений, видимо, казарма, исторгло из себя толпу зеленых тварей. Они выскакивали из дверей, лезли из окон, толкаясь и мешая друг другу, с истошным визгом и воплями прокладывая себе дорогу. Один тут же свалился под ноги идущим сзади, со стрелой Фуршана в горле, второму глубоко в лицо врезался топор Зулина, остальные смешались с мечниками Рейна.

Зазвенела сталь…

Орки сражались отчаянно, но, как всегда, бессистемно, наваливаясь на противника всем скопом и зачастую не давая друг другу нанести точный удар. Их лишенные кольчуг шерстистые тела легко поддавались неотразимым выпадам графа, в то время как орочьи ятаганы бессильно высекали искры из панциря Рейна. Время от времени над его плечом свистела стрела, и очередная тварь падала на землю с торчащим из груди или горла древком.

Один из воинов, лишившись меча, медленно отступал к ближайшей стене, с молниеносной быстротой подставляя порядком изрубленный щит под каждый направленный в него удар. Метко брошенный Зулином топор почти снес башку одной из тварей, и мечник получил секундную передышку, во время которой завладел выпавшим из мертвой руки ятаганом. Сжав непривычное и поэтому неудобное оружие, он снова бросился в атаку, раскроив голову ближайшему противнику, — увы, это был его последний успех, арбалетная стрела, выпущенная почти в упор, пробила кольчугу, сердце бойца, и окровавленный наконечник на полпальца вышел из спины смельчака.

У ног Рейна громоздилась гора поверженных тел, он вынужден был сделать один шаг назад, затем другой — для его меча требовалось жизненное пространство, и он, взмах за взмахом, пел погребальную песню наседающим тварям. Но вот очередной шаг, и спина рыцаря уперлась в каменную кладку стены. Прекрасно, по крайней мере сзади к нему не подойдут.

Меч взметнулся вверх, отражая удар, и выброшенная вперед дага по рукоять погрузилась в податливую плоть врага. Тот дернулся, с хрипом роняя оружие, и окровавленная рукоять выскользнула из латной рукавицы, оставив клинок торчать в горле поверженного орка. Еще один взмах — и начисто отсеченная когтистая кисть падает на землю, заставив орка сменить боевой рев на визг боли.

Фуршан, всадив очередную стрелу прямо в клыкастую пасть здоровенного орка, тут же почувствовал удар в плечо — правая рука внезапно онемела, и пальцы, еще мгновением ранее гибкие и уверенные, вдруг стали чудовищно непослушными. Он изо всех сил пытался заставить руку достать из колчана новую стрелу, но та упорно не хотела подчиняться — навылет пробивший ее и при этом в крошево раздробивший кость арбалетный болт полностью вывел охотника из строя. Старый следопыт схватился уцелевшей левой рукой за висящий на поясе здоровенный охотничий нож, но в тот же момент второй болт попал ему прямо в лицо, отбросив уже мертвое тело назад.

Пал еще один боец — один из градом сыпавшихся со всех сторон ударов зацепил не защищенную кольчугой ногу, а затем, уже упавшего, его добили насевшие со всех сторон зеленые уроды.

Внезапно два орка отлетели в стороны, сбитые с ног могучими ударами когтистых лап. В толпу нападавших ворвалась неведомо откуда взявшаяся большая черная пантера. Молниеносный бросок — и ее клыки разорвали глотку еще одному, а длинные, острые как бритва когти с легкостью разорвали брюхо и выпустили кишки другому. Орки завыли, оборотив оружие против нового врага и давая тем самым передышку измученному Рейну, который тем не менее не упустил случая вонзить меч в ближайшую спину, мысленно вознося хвалу неожиданной помощнице.

Кривое лезвие рассекло лоснящуюся черную шкуру, и огромная кошка жалобно взвизгнула, отпрянув назад. Вслед за этим еще один ятаган полоснул ее по лапе, которая тут же безжизненно повисла.

Изогнувшись, пантера ударила когтями по отвратительной морде, превращая ее в кровавое месиво, но в то же мгновение еще один клинок глубоко ушел ей в бок. Отвернувшись от еще трепещущей жертвы, орки с новой силой набросились на Рейна.

Механически парируя удары и делая ответные выпады, граф с тоской думал о том, что продержится он недолго. Рано или поздно очередной орк нащупает щель в доспехах, и тогда вороненая сталь ворвется в его тело, дробя кости и отворяя дорогу потоку крови.

Последний мечник, прижатый к стене и пронзенный сразу тремя клинками, испустил дух. Зулин, давно истративший метательные топоры, теперь бился мечом — его длинная правая рука неуловимыми для глаза движениями наносила один удар за другим, но и ему оставалось уже недолго — левая безжизненно висела, из глубокой раны сочилась зеленоватая жидкость.

Глухое рычание заставило орков оглянуться — пантера стояла за их спинами, сверкая желтыми глазами и яростно хлеща хвостом по своим бокам. Насладившись произведенным впечатлением, кошка прыгнула, разорвав горло очередному противнику. Орки в панике сделали несколько шагов назад, а затем вдруг неожиданно бросились бежать, бросая оружие и вопя что есть мочи.

Пантера метнулась им вслед, походя располосовав спину замешкавшемуся, и уже в следующую секунду визжащие остатки орков и преследующая их стремительная черная тень скрылись за разбитыми воротами замка.

Рейн сорвал шлем и вытер обильно струящийся по лицу пот, затем склонился над парнишкой — парень, единственный из павших, еще подавал признаки жизни. Но, увидев его рану, граф покачал головой — никто еще не выживал с разрубленным позвоночником.

Спустя несколько секунд парень дернулся и затих. Зулин, выдрав из туши орка один из своих метательных топоров, зыр-кал по сторонам в поисках цели, но вокруг было тихо.

— Аманда! — крикнул граф.

Не дождавшись ответа, он выбежал за ворота. Девушка, вжавшись в щель треснувшей под ударами катапульты стены, мелко дрожала. Рейн подошел к ней и нежно обнял, не замечая, как его покрытые зеленой кровью доспехи пятнают ее красивый, хотя сейчас и несколько помятый дорожный костюм.

— Все кончилось, — прошептал он, чувствуя, как она доверчиво прижимается к нему. — Мы опять победили… но какой ценой!

Она подняла на него огромные черные глаза.

— Кто?

— Все. Мы остались втроем: ты, я и Зулин. И он уже не боец — ранен в руку, и, похоже, сильно. Остальные погибли… Но, Аманда, я не могу понять. В тот момент, когда, по моему мнению, нас почти опрокинули, неизвестно откуда появилась здоровенная пантера и устроила оркам такую трепку, что любо-дорого смотреть было. Откуда она взялась и почему пришла нам на помощь? Ума не приложу.

Она безразлично пожала плечами:

— Звери не любят орков. Даже птицы бегут при их появлении, а хищники вполне могут и напасть. Я видела ее, она промчалась мимо, как призрак. Не знаю, кто из орков успел уйти от нее живым, но бежали они что есть мочи.

— Может, Лотар держал ее как ручную зверушку?

— Какая разница, если она все же вам помогла? Как ты думаешь, — неожиданно сменила она тему, — это была засада? Они ждали нас?

— Я не…

— Рейн! — раздался резкий, режущий ухо крик Зулина. — Сюда!

Граф и Аманда вбежали во внутренний двор, озираясь по сторонам и ища глазами Зулина, но того не было видно. Спустя мгновение он показался на гребне стены.

— Я здесь. Давайте сюда!

Когда они поднялись на парапет, Зулин протянул здоровую руку.

— Они возвращаются.

И верно, к замку двигалась вражеская колонна — их было не меньше полусотни. Они шли быстро — было ясно, что их предводители прекрасно знают, кто именно ждет их в полуразрушенной цитадели.

Впереди бежали приземистые клыкастые орки, размахивая ятаганами, за ними — с десяток сутулых троллей, которые, впрочем, перебирали ногами столь же быстро, сколь и их шустрые подчиненные — тролли наверняка командовали ордой.

Несколько минут — а врата замка разбиты, и всех защитников — один измотанный рыцарь, один раненый тролль, одна слабая женщина.

Рейн, наклонившись, поднял валявшийся у стены арбалет и тут же, чертыхнувшись, отбросил его — тетива оружия была перерублена.

Распрямившись, он оглядел друзей.

— Что ж, думаю, теперь это конец. Но ты, Зулин, сможешь спастись и должен это сделать, иначе в Андор-холле так и не узнают, что с нами случилось. Ты должен притвориться мертвым — думаю, они будут искать людей, а на тебя внимания не обратят.

Тролль позеленел — человек бы в данной ситуации залился краской гнева, но бросившаяся ему в лицо зеленая кровь придала морщинистой коже странный, ранее Рейном не виданный оттенок.

— Я еще могу сражаться, — проскрипел он, скаля желтые зубы.

— Можешь, — серьезно кивнул Рейн. — Но не будешь. Я прошу… нет, я требую, чтобы ты выполнил мой приказ. Ты должен донести весть…

— Нет! — яростно прошипел тролль, и его когтистая лапа с силой сжала рукоять топорика. — Мы спасемся вместе или умрем вместе. Никто и никогда не скажет, что Зулин бросил друзей, спасая свою шкуру. И не думай об этом, Рейн. Я не твой подданный, мне плевать на твой приказ… на этот.

— Они уже близко, — заметила Аманда.

Одним прыжком Зулин соскочил с невысокой стены и встал в воротах, готовясь грудью встретить врага. Граф, тяжелые латы которого не позволяли ему совершать такие головокружительные прыжки, двинулся к лестнице. Аманда лихорадочно оглядывалась в поисках исправного арбалета.

Орки взвыли и пошли в атаку. Молнией метнулся топор, вгрызаясь в узкий лоб бежавшего впереди, — Зулин не промахнулся, хотя солнце било ему в глаза. Здоровой рукой он извлек из ножен меч…

— Baruk! — раздался резкий приказ одного из троллей, и орки замерли как вкопанные, не добежав до Зулина всего нескольких шагов. — Sai'd laban t'ai!

Орки медленно, неохотно отступили немного, скаля клыки, но не решаясь нарушить приказ. И все же ятаганы в их когтистых лапах остались обнажены, и в красных глазах горела неистребимая жажда крови. Один вдруг не выдержал и с воплем ярости бросился вперед, но недаром именно тролли всегда командовали ордами — короткий приказ, и злобная тварь рухнула в пыль, почти достав головой ноги неподвижно стоящего Зулина — в спине орка торчал глубоко ушедший в плоть метательный топор.

Рейн встал рядом с другом и обнажил меч. Его глаза сквозь узкие прорези глухого шлема с опаской глядели на замерших орков, готовых, казалось, в любую секунду броситься в бой.

— Чего они хотят? — еле слышно спросил Рейн.

— Не знаю, — свистящим шепотом ответил Зулин. — Думаю, сейчас скажут.

Один из троллей, явно командир орды, вышел вперед. Руки его были пусты. Он неторопливо подошел к Зулину почти вплотную, и палец, увенчанный длинным острым когтем, уперся ему в грудь.

— Se y'li p'yer l'kay?5

— Se k'mit y'len nyriss6, — неожиданно раздался сзади голос Аманды.

Рейн был настолько поражен, что удивленно оглянулся, на миг забыв об опасности. Графиня стояла на полшага позади Зулина, в ее руках был взведенный арбалет, вложенная в желобок стрела смотрела прямо в брюхо троллю.

Тот, вытаращив в удивлении красные глаза, сделал полшага назад.

— Emia?

— Y'l, — коротко бросила она.

— Y'l, Sharack, kmeet y'li, — проскрипел тролль. Затем, подумав, добавил: — Y'len rewly K'hran sean?7

— Ne wetk'ly. Si'chaeen8.

Тролль кивнул и, повернувшись спиной, направился в сторону от дороги. Похоже, его нисколько не беспокоил наведенный ему в спину арбалет. Аманда двинулась вслед за ним.

— Ты куда? — попытался было схватить ее за руку граф, но она успокаивающе положила ладонь на его латную перчатку.

— Жди здесь. Кажется, у нас появился шанс. Постарайтесь не выводить их из себя, может, все и обойдется.

Рейн пожал плечами — что ж, будем ждать. Аманда скрылась с глаз, зайдя за угол привратной башни. Граф слегка расслабил пальцы, сжимавшие рукоять меча, и, пользуясь случаем, принялся рассматривать орков. Те истекали злобой, но, наученные горьким опытом, и не пытались сделать хотя бы шаг вперед. Тролли за их спинами поигрывали топорами, ясно давая каждому понять, что ждет ослушника.

Аманда отсутствовала минут десять.

— Эмиа? Не ждал увидеть тебя здесь, — проскрипел Шарак, присаживаясь на корточки.

Аманда тоже устало опустилась на камень, однако ее арбалет ни на мгновение не утратил прицела.

— Ты можешь убрать свое оружие, — оскалился тролль. — Ваши с Фарром взаимные счеты меня не касаются. Мне не заплатят за твою голову, для этого есть Охотники.

— Приказ отдал Брюс, — усмехнулась она.

— Пусть так. И все же, повторяю, мне твоя голова не нужна. Но ты должна ответить на вопрос. Что означают твои слова, что знак К'храна принадлежит ему по праву?

— Это так. Его зовут Зулин. Он попал к людям еще ребенком… был бой, орки проиграли. На его груди висел знак. Он К'хран по крови.

— Я не слышу лжи в твоих словах, — задумчиво пробормотал тролль. — И все же не могу в это поверить. Клан К'храна был перебит К'роллами почти полностью. Его сына похитили, сама Расса К'ролл увезла его… с тех пор ее никто не видел. Может ли этот юнец быть наследником рода?

— Я не стала бы лгать и ради спасения собственной жизни. — Аманда небрежным жестом отложила арбалет в сторону, давая понять, что не нуждается в оружии. — Сейчас же обо мне и разговора нет, вам меня не взять. Тебе это известно не хуже, чем мне.

— Да, я знаю. Несколько лет назад я слышал о тебе, теперь вижу, что те слова были правдой. Ты сражаешься на их стороне?

Она пожала плечами:

— Речь не об этом, верно, Шарак? У тебя свой путь, у меня свой. Хочешь, скрестим оружие, хочешь, разойдемся мирно.

— Пойдет ли он с нами?

— Не пойдет, Шарак. Его жизнь прошла среди людей, и он будет хранить им верность. Честь для него — не пустое слово. А для тебя?

— Для меня тоже, — склонил голову тролль. — К'хран был моим господином, и я не смогу причинить вреда его сыну. Если ты, конечно, не лжешь.

— Мои слова легко проверить, — улыбнулась Аманда. — Что ты знаешь об амулете К'храна?

— Что и все… что только истинный К'хран может его носить. И что нельзя убить владеющего амулетом К'храна и остаться при этом в живых. В этих словах есть скрытый смысл?

— Нет, только то, что сказано. Чего уж проще — протяни руку и возьми амулет. Ты сам, не твои псы-орки, только тролли могут проверить подлинность амулета К'храна.

Некоторое время Шарак размышлял, затем согласно кивнул:

— Хорошо. Пусть будет так. Если он действительно наследник К'храна, вы свободны. И я никому не скажу, что видел тебя, Эмиа.

— Спасибо, — тепло улыбнулась она.

— Будьте осторожны. Здесь сейчас много отрядов, через проход прошли три или четыре орды. Я смогу вас отпустить, но не смогу защитить. Если ты права, последний К'хран потерян для нас.. Может, лучше ему пасть в схватке… но только не от моего топора.

Тролль поднялся и заковылял назад, к своим. Аманда, держа арбалет опущенным к земле, двинулась следом.

Когда они вышли к воротам, там ничего не изменилось. Все так же плечом к плечу стояли Рейн и Зулин, все так же толпились в десятке шагов от них сверкающие ятаганами орки. Шарак неспешно подошел к Зулину и протянул руку.

— Дай ему свой амулет, — сказала Аманда. — Не бойся, он не станет его отбирать, ему необходимо просто взглянуть на камень поближе. Зулин нехотя снял с шеи цепь и протянул кулон троллю — черный камень мягко лег в подставленную ладонь, и тут же тролль взвыл от боли, выронив амулет и тряся обожженной кистью. Орки качнулись было вперед, но остановленные повелительным окриком, снова замерли на месте.

— Y'len rewly K'hran!9 — крикнул он, и в ту же секунду Рейн чуть не выронил от удивления меч.

Все тролли преклонили колена и склонили головы. Затем, повинуясь жесту командира, встали, выкрикнули резкие приказы, и отряд, развернувшись, двинулся прочь от разрушенной крепости. Орки бросали через плечо злобные взгляды, но никто не посмел ослушаться. Через несколько минут бегущие орки и следующие за ними тролли скрылись из виду.

Рейн снял шлем и перевел дух.

— Что ты им сказала? — спросил он Аманду.

— Правду, — усмехнулась та. — Зулин, думаю, потомок древнего рода… и, по словам этого их предводителя, последний оставшийся в живых. Боюсь, друг мой, — обратилась она к троллю, — что твоя мать погибла. Тебя действительно похитили, может, с целью выкупа, может, просто чтоб поиздеваться. Этот… Шарак, командир орды, когда-то служил клану К'хранов, поэтому счел своим долгом нас отпустить.

— И они поверили? — недоверчиво спросил Зулин, баюкая раненую руку. Кровь течь перестала, но рана порядком ныла, и лицо тролля, и без того жуткое, временами перекашивалось от с трудом выносимой боли.

— Их убедил талисман. По древней легенде, только К'хран по крови может безнаказанно дотрагиваться до черного камня. Ни один другой тролль не сможет коснуться амулета, не получив ожог.

— А не скажешь ли ты мне, любовь моя, — задумчиво протянул Рейн, вкладывая меч в ножны, — откуда ты вообще знаешь их язык?

— Я многое знаю… — улыбнулась Аманда.

Ее голос звучал несколько напряженно, и от Рейна это не укрылось. Впрочем, устраивать допрос граф не собирался, понимая, что сейчас она, по сути, спасла им жизнь и так ли уж важно, откуда пришли знания, этому способствовавшие.

Им надо было срочно уходить из разрушенного Йена, и все это понимали. Рыщущие по окрестностям орки могут оказаться не столь почтительными к древнему роду К'хранов, и тогда участь графа и его спутников будет предрешена. Замок уже не мог служить достаточной защитой, да и не имело смысла отсиживаться за толстыми стенами — их ждала дорога и крошечная огненная стрелка, трепещущая в перстне Рейна.

Они потратили еще час, обшаривая все закоулки замка, в слабой надежде отыскать хотя бы одного оставшегося в живых, но орки свое дело знали — уцелеть не удалось никому. Видно было, что твари тщательно обыскали все помещения цитадели — выволакивали во двор и приканчивали тех, кто надеялся спрятаться, безжалостно убивали пытавшихся сопротивляться, с особым удовольствием добивали раненых.

К удивлению Рейна, библиотека Лотара оказалась почти цела — орки лишь истоптали свитки и побросали на пол книги, ища в стенах тайники с золотом. Кое-что, видать, они нашли, иначе наверняка со злости запалили бы бумагу, превратив в дым мудрость, копившуюся веками. С помощью Аманды — от Зулина было в этом мало толку — граф уложил свитки в оставшийся неповрежденным сундук и, с трудом спустив его во двор замка, обрушил на него поленницу дров, надежно и надолго похоронившую его под собой.

В остальном же замок был разграблен подчистую — даже с трупов поснимали все сколько-нибудь ценное. Даже оружие — Рейн спросил у Аманды, зачем оркам людские мечи. В ответ та лишь пожала плечами — не знала. Но обоим было ясно, что раз уж орки вооружаются чем попало, значит, их армия уже больше, чем возможности их мастерских. Этот пугающий факт говорил об одном — грядет война. Аманда знала, да и Рейн уже догадался, что орочьи орды не свалились с неба и не восстали из небытия — где-то открылся Портал и через него, пока еще тонкими струйками, просачиваются отряды зеленых тварей. А среди людей нет больше второго Байда-полуэльфа. И надеяться можно только на мечи да на стойкость тех, кто встанет под знамена нового Альянса, которому, похоже, предстоит в скором времени быть созданным.

Они покинули Йен и двинулись дальше — вопрос о том, чтобы прекратить поиски и возвращаться в Андор-холл, никто и не поднимал. И Зулин, и Аманда, и тем более Рейн были убеждены в том, что Лотар попал в беду, раз так и не вернулся в свой замок.

И тем не менее он все еще был жив.

Теперь двигались осторожно, по возможности быстро. К огорчению Рейна, очень скоро дорога перестала вести их к цели, все больше и больше забирая в сторону от того курса, который диктовала им огненная стрелка, упорно показывающая одно и то же направление.

Потратив чуть ли не полдня в поисках хотя бы тропы, ведущей в гору, Рейн вынужден был смириться и двинуться по дороге, хотя она и уводила их от цели. Он надеялся лишь, что рано или поздно тракт свернет в требуемом направлении.

Вокруг последнее время было относительно мирно и тихо. Не раздавался звон мечей, не пели стрелы над головой — и тем не менее граф не снимал доспехов, в любой момент ожидая нападения.

Рука Зулина быстро заживала, но, видимо, удар рассек какой-то важный участок — пальцы теперь не сгибались, эта рука уже не сможет метнуть топор. Если, конечно, не найдется целителя, который сможет вылечить тролля. Аманда немало времени потратила, собирая попадающиеся на их пути корни и травы, но сама весьма сомневалась, что ее отвары и горячие компрессы смогут вернуть руке былую подвижность.

Рейн чувствовал, как накапливается усталость, как тянет опустить голову на грудь и расслабиться хоть немного. Он знал, что если это допустит, то сразу же заснет, а там и недолго сползти с седла под копыта коню. События этого дня вымотали его донельзя, да и друзьям досталось немногим меньше — Аманда тоже слегка покачивалась в седле, а Зулин душераздирающе зевал, тщетно стараясь держать глаза открытыми. Однако оба они упрямо молчали и ни словом не заикнулись о том, что силы человека и тролля, вообще говоря, не беспредельны. Наконец Рейн не выдержал и приказал сделать привал — тем более что уже стемнело и двигаться дальше было бессмысленно.

Через несколько минут весело затрещал костер, разбрасывая искры, и в воздухе запахло едой — Рейн грел над огнем жалкие остатки их дорожных запасов. Да и то сказать, они и не собирались тащить на горбу еду, зная, что в Йене их ждет радушный прием и непременно накрытый стол. Ну, насчет радушного приема они не сильно ошиблись, встреча была действительно… бурной. Но вот насчет угощения… орки не оставили в замке ни крошки съестного, поэтому после выхода из стен крепости их дорожные вьюки тяжелее не стали. И теперь в распоряжении путников было только несколько кусков твердой чесночной колбасы да пара хлебных лепешек — все, что нашлось во вьюке у Фуршана, мир праху его.

Рейн вызвался дежурить первым — в том, что кто-то должен охранять остальных, пока те спят, никто и не сомневался, но каждый знал, что может не выдержать эту, самую тяжелую, первую вахту. Зулин засопел почти мгновенно, кажется, даже с куском колбасы во рту — впрочем, и во сне он продолжал жевать, мощные челюсти, усаженные здоровенными, страшными на вид и чертовски крепкими зубами, работали сами по себе, но глаза уже закрылись, и тролль провалился в сон.

Аманда свернулась калачиком и, положив голову на колени Рейну, сладко спала, убаюканная теплом костра. Ее черные, ставшие от дорожной пыли слегка пепельными волосы рассыпались по плечам, и Рейн, слегка касаясь густых локонов, ласкал их, стараясь не разбудить свою любимую.

Граф делал героические попытки не заснуть, но это оказалось куда труднее, чем бросаться с мечом на орочьи клинки. Снова и снова закрывались его глаза, и каждый раз перед мысленным взором вспыхивали одни и те же картины — бой, пробитое стрелами тело Фуршана, его мечники, падающие один за другим, ненавистные клыкастые рожи орков и его меч, то высекающий сноп искр из вражеского оружия, то мягко входящий в живую… пока еще живую, плоть. Он вздрагивал, вновь выныривал из сладкой полу-дремы, испуганно бросая взгляд на Аманду — не разбудила ли ее эта дрожь.

Но разбудить Аманду сейчас не смог бы, пожалуй, и набат. И граф, убеждаясь, что все в порядке, снова соскальзывал в омут беспамятства, с каждым разом уходя по этой дороге все дальше и дальше.

Он проснулся от странных звуков и в первое мгновение, придя в себя, даже не рискнул шевельнуться. Уж очень знакомым был этот звук — скрежет зубов, обгрызающих неподатливую кость. Медленно открыв глаза, граф увидел нечто такое, что повергло его в ужас. Тем более что было уже достаточно светло, чтобы он смог рассмотреть открывшуюся ему картину во всех подробностях. Он знал, что он видит, так же как знал и то, что это явление не сулит ему ничего хорошего.

На другом конце поляны на корточках сидело странное, можно сказать, даже страшное создание. Огромная туша, состоявшая, казалось, исключительно из толстых пластов жира, была, даже находясь в этой позе, намного выше Рейна. Пожалуй, если чудовище встанет, а граф влезет на коня, тогда, возможно, они смогут посмотреть друг другу прямо в глаза. Необъятная талия — хотя какая может быть талия у этого мешка с салом? — была обтянута куском порядком затасканной ткани, мятой, грязной и местами драной.

Но самым удивительным было другое — массивный торс венчали сразу две головы — две чудовищно уродливые башки, во лбу каждой из которых торчал единственный глаз.

Рядом с огром валялась здоровенная дубина — поменьше, впрочем, чем та, что висела в арсенале Андор-холла. Но и этот образчик вполне способен был бы, к примеру, одним ударом вогнать его сиятельство графа Андорского в землю по самые уши. Или еще глубже. Чудовище завтракало. Огромные, толстые, как бревна, руки сжимали здоровенный кусок мяса — пристально вглядевшись, Рейн содрогнулся — это была задняя нога лошади. И он почему-то не сомневался, что лошадь эта совсем недавно еще бегала, ведомая одним из его воинов. Обе головы поочередно вгрызались в ляжку своими желто-коричневыми, торчащими в разные стороны и к тому же о-о-очень неприятными на вид огромными зубами, отрывали от нее здоровенные куски и глотали их, почти не жуя.

Глядя на эту трапезу, Рейн вдруг почувствовал, как его рука непроизвольно тянется к мечу, несмотря на всю беспомощность этого жеста. Для чудовища его меч — все равно что зубочистка.

Аманда еще спала — во сне она, видимо, чуть отодвинулась, и теперь ее голова лежала на ее же локте, поэтому граф имел определенную свободу движений. Пальцы наконец сжали рукоять орудия, и он, вопреки здравому смыслу, почувствовал себя несколько увереннее.

По всей видимости, монстр заметил его движение, поскольку одна из голов повернулась и взгляд багрового, с желтыми прожилками, глаза уперся прямо в графа.

— Чё, сразу за меч хвататься, да? — неожиданно тонким, каким-то даже детским голосом спросила голова, в то время как вторая продолжала жрать. — Чё мы-то тебе сделали, а?

При этих словах Аманда встрепенулась, раскрыла глаза и ошалело уставилась на огра, а граф опешил от неожиданности. Он, откровенно говоря, ожидал чего угодно другого, незамедлительного нападения, например, но уж никак не такого.

— Ты лошадь мою зачем сожрал, скотина? — ляпнул он первое, что пришло в голову.

— А тебе что, жалко? — обиделась голова. — Вона у тебя их сколько, подумаешь, одной меньше… А мы уж, почитай, дня два не жрамши. Мы и так выбрали, что похуже. Вы б ее все равно загнали, не сегодня, так завтра.

Голова на некоторое время отвлеклась — пришла ее очередь заняться изрядно уменьшившейся в размерах лошадиной ляжкой. По всему видать, что хоть брюхо у них и одно на двоих, но пожрать любят обе башки. Пока мощные челюсти рвали кровавое мясо, громко рыгнув и облизав влажные от крови губы, заговорила вторая голова — ее “голосок” неожиданно оказался низким и хриплым.

— Ты б, рыцарь, не за оружие хватался, а и сам бы пожрал чего. Там и на вашу долю осталось. Твоя баба вон худа, как смерть, смотреть больно. Небось вообще ее не кормишь? Внезапно Рейн расхохотался.

— Не понять тебя, рыцарь, — вздохнула башка. — То за меч хватаешься, то ржешь как оглашенный… Иль это у тебя… как ее… стерика, да?

— Да… наверное, — пробормотал, давясь смехом, Рейн. — Господи, Аманда, ну что с нами творится. Жили себе тихо и мирно, и вот пожалуйста. Убийцы, засада, тролли… теперь здоровенная образина лопает мою лошадь, да меня же, урод, еще ею и угощает. С ума сойти.

— Мы не урод, — снова обиделся огр, точнее сказать, теперь уже вторая его голова. — Мы очень красивые. Разве что маленькие. Но мы еще растем и обязательно вырастем выше всех. А ты, рыцарь, сам тварь неблагодарная. Тебе вон жрачку оставили, а ты еще и нос воротишь.

— В чем-то он прав, — пожала плечами Аманда, оставшись серьезной и настороженной. Теперь она уже полностью проснулась. — Во всяком случае, не пропадать же добру. Думаю, кое-что съедобное мы соорудить сможем. Особенно если ты, друг мой, поможешь мне разделать столь любезно предоставленную нам нашу долю.

Пока мясо жарилось на костре — этот процесс сопровождался шумным возмущением урода по поводу безмозглых людишек, попусту уродующих огнем такое хорошее мясо, Аманде постепенно удалось вытянуть из огра более или менее правдивую историю его появления на скрытой от чужих глаз лесной поляне. По всему было видать, что монстр еще молод — во всяком случае, как истинный ребенок, он при случае старался приврать, а когда его на этом ловили — смертельно обижался и дулся, надолго замолкая и демонстративно отворачиваясь. И все же, слово за слово, он рассказал о себе достаточно.

Его звали Тхай-Тхел. Вообще-то Тхай, обладатель хриплого баса, утверждал, что он старше — якобы он первый вылез из материнского чрева. Обычно, как только Тхай выдавал такое заявление, Тхел начинал бурно с ним спорить — один раз он, ошалев от возмущения, даже тяпнул “брата” зубами за ухо, но тут же получил кулаком по лбу и на некоторое время утихомирился.

Самая ужасная трагедия огра состояла в том, что он не вышел ростом. Не то, что бывает у людей — один чуть повыше, другой — пониже. Нет, тут все было гораздо хуже, Тхай-Тхел был настолько “короче” остальных своих сородичей, что его считали чуть ли не уродом. И малыш очень болезненно это переживал, изо всех сил пытаясь всем доказать, какой он ловкий, сильный и умный. Получалось плохо — силенки его вполне соответствовали росточку, а ум у огромного, или даже не очень огромного, огра — вообще качество редко встречающееся и потому мало ценимое — думать могут и тролли, а вот махать дубиной — это как раз самое подходящее занятие для огров.

И все же он старался — настолько, что ушел в набег с первой же подвернувшейся под руку ордой. Тролли, по крайней мере поначалу, были даже рады такой силовой поддержке — огров было мало, и присутствие колосса, или даже колоссика, способного в принципе выдрать с корнем средних размеров дерево, почти гарантировало успех любого набега. Увы, очень скоро их мнение переменилось. Все дело в том, что Тхай-Тхел действительно оказался, мягко говоря, недоразвитым. С их точки зрения — и вовсе законченным и неизлечимым моральным уродом. И дело даже не в росте: юный огр, к ужасу его товарищей по отряду, был — страшно сказать! — добрым. Кошмар!

Когда отрад орков пронесся по деревне, оставляя за собой трупы и пожары, Тхай-Тхел сидел за околицей, закрыв толстыми ладонями глаза, и шумно всхлипывал. Ему было жалко этих людишек, они были такие забавные — и он никак не мог понять, зачем же их резать. Но самое жуткое произошло потом — вожак орды потребовал от огра, чтобы тот развалил здоровенный каменный дом, в котором староста и его сыновья забаррикадировались и вполне успешно держали оборону.

Видать, отношения у старосты с жителями деревни были не самые лучшие

— его усадьба представляла собой настоящий бастион, построенный явно с расчетом на возможную осаду. Толстые каменные стены, узкие — даже самому маленькому орку нипочем не пролезть — стрельчатые окна, массивная дверь, окованная железом. Даже крыша у дома была крыта не соломой, а доброй черепицей, а посему факелы орков были этой мини-крепости не страшны. А оттуда, из-под самой крыши, из отдушины, куда орку и руку-то просунуть — труд великий, время от времени били арбалетные болты, аккуратно пришпиливая зазевавшихся к более скромным, бревенчатым, стенам окружающих построек.

Разумеется, разметать это строение по кирпичику было для Тхай-Тхела плевым делом, и держи он язык за зубами — все было бы хорошо. Но он, на свою голову, поинтересовался, зачем ему это делать, и вожак, без задней мысли, пояснил, что там, мол, засели особо гнусные людишки, которых просто необходимо вытащить оттуда и придать лютой смерти.

— Не буду, — надулся огр. — Им больно будет. Чего ты на них взъелся?

— Они уложили уже пятерых наших, — ощерился тролль, которому арбалетная стрела разодрала ухо. Пройди она на ла— донь левее — и короткое древко теперь плотно торчало бы у него изо лба.

— Так вы же первые начали, — недоуменно уставился на тролля Тхай-Тхел, который, будучи, по сути, ребенком, искренне верил, что если ты никого не трогаешь, то и тебя не тронут.

Великан представлял себе набег в несколько розовом свете — лежат, стало быть, где-то несметные богатства, которые охраняют злобные чудища, с ног до головы закованные в сталь, готовые броситься на любого, кто попадется на их глаза. И этих гадов надо перебить, а сокровище, ясное дело, забрать.

Здесь же, к его удивлению, не было никаких сокровищ, не было и жутких железных монстров, а были только хлипкие людишки, которых он немало повидал и в доме его матери и от которых он в общем-то и зла никакого отродясь не бывало. Более того, этих людишек орки безжалостно поубивали, хотя те просили о пощаде. Поэтому те, что сумели-таки дать оркам достойный отпор, вызывали у Тхай-Тхела чуть ли не восторг.

— Сами напросились, сами и выкручивайтесь. — Он демонстративно повернулся к троллю спиной, бурча, что отдельных задир просто необходимо иногда немного проучить. К тому же злобный тролль, размахивающий топором перед животом Тхай-Тхела, его порядком раздражал — он вообще был грубым, и огр уже жалел, что связался с этим невоспитанным уродом.

И тут взбешенный тролль сделал две ошибки, которые оказались для него роковыми.

— Ты трус! Урод! Коротышка!

Оскорбление было невероятно болезненным, и Тхай-Тхел едва удержался, чтобы не вправить тут же мозги хаму. С огромным трудом ему удалось взять себя в руки, и он, игнорируя визжащего и исходящего злобой вожака, поплелся подальше от поля боя.

— Сопляк! — заорал ему вслед тролль. — Давай, сосунок, делай, что тебе приказано, кусок дерьма!

И с этими словами он подскочил к огру и ткнул тому кинжалом прямо в огромную жирную ягодицу.

Ну, такого Тхай-Тхел уже вынести не мог — его терпение иссякло. Схватив внезапно переменившегося в лице и теперь визжащего уже не от ярости, а от страха тролля, огр молниеносным движением завязал его ноги в тугой узел, не обращая особого внимания на треск ломающихся костей и брызжущую кровь. Вопли вожака внезапно оборвались — он потерял сознание от боли.

Орки, лишившись командира, бросились на великана со своими ятаганами, но для того, чтобы справиться пусть даже и с огром-недорослем, требовалось что-нибудь посо-лиднее. Взбешенный и в нескольких местах основательно порезанный, Тхай-Тхел в несколько ударов уполовинил наседающий на него отряд, а к тому моменту, как орки осознали всю бесперспективность своего поведения и сочли нужным искать спасение в бегстве, их стало еще меньше.

Обида Тхай-Тхела была безмерна — мало того, что его первый раз в жизни ранили, так еще же и свои! И за что? Он никого не обижал… по крайней мере первым. То, что казалось приятным приключением и обещало неплохую добычу, обернулось глубоким разочарованием.

В панике бежавшие орки оставили его одного, молодой огр не знал, куда податься и что делать. Прихватив из разгромленной деревни визжащую свинью, он отправился в путь, не имея ни конкретной цели, ни особого представления о том, что делать дальше. Конечно, он с удовольствием вернулся бы к мамочке, которая, единственная из всех, никогда не называла его уродом, но где находится Портал, он не имел ни малейшего понятия — когда орда проходила по этим местам, он мало смотрел по сторонам, пыхтя и тяжело топая своими тяжелыми лапами, стараясь догнать шустрых орков, где уж тут дорогу запоминать.

Свиньи хватило на один ужин — аппетит у Тхай-Тхела был отменным, а хрюшка, откровенно говоря, — не столь уж и упитанной.

После этого два дня во рту у огра маковой росинки не было — догнать какую-нибудь живность великан не мог при всем желании, даже курица от него удрала бы, а о том, чтобы залезть в какую-нибудь деревню, не хотел и думать. Во-первых, стрелой угостить могут, а во-вторых, втянут в драку — так он обязательно кому-нибудь шею свернет. А убивать людей ему не хотелось. То ли дело орков — обида жгла сердце Тхай-Тхела, и попадись ему сейчас в руки тролль или орк — мигом бы в узел завязал. Эта расправа ему понравилась. Впрочем, с не меньшим удовольствием он вспоминал, как разлетались эти неблагодарные твари от ударов его дубины.

Наконец до ужаса изголодавшийся огр набрел на стоянку Рейна и чуть не ошалел от радости, увидев перед собой стреноженных лошадей — единственное, кроме черепахи, животное, которое он вполне мог догнать.

К тому времени Тхай-Тхелу уже до смерти надоело одиночество. Правда, среди спящих путников явно выделялся железный человек, который, если верить рассказам старших, обязательно бросится на Тхай-Тхела с мечом и будет его истязать. С другой стороны, железный человек выглядел не столь уж и сильным, и огр подумал, что в случае чего с ним справится. Компания же была ему просто жизненно необходима. Подумав, Тхай пришел к неожиданному выводу — если здесь он будет единственным огром, значит, никто и не подумает считать его уродом и недоноском. Тхел, который в таких вопросах вполне доверял мнению брата, тут же с ним согласился и предложил приступить к завтраку, поскольку бурчание желудка стало уже настолько явственным, что вскоре грозило разбудить дрыхнувших как ни в чем не бывало путников.

Лошади огр просто, во избежание излишнего шума, свернул одним движением шею. Тут он не соврал — действительно выбрал самую на вид заморенную. Плотный завтрак, в перспективе плавно переходящий во столь же плотный обед, окончательно привел Тхела в благодушное настроение. Тхай, как всегда, был более пессимистически настроен, не ожидая от окружающих ничего хорошего, но в целом тоже готов был признать, что если данная компания примет их, то это будет весьма неплохо. Правда, смущал третий путник, с головой укрывшийся плащом, но не следовало ожидать, что он чем-то принципиальным отличается от своих приятелей. Тхел уже всерьез намеревался разбудить странников, когда краем глаза заметил, что железный проснулся сам и, как и предполагал вечный скептик Тхай, уже тянулся к мечу.

Впрочем, в дальнейшем железный повел себя вполне терпимо, хотя по первости порядком грубил. Это ему Тхай-Тхел простил, поскольку и сам бы, наверное, перенервничал, узрев спросонья какого-нибудь незваного гостя. В общем, железный человек, назвавшийся графом Рейном, оказался вполне приличным мужиком.

С его спутницей было сразу ясно все, кроме одного — что она делает в этой компании? Тхай-Тхел, конечно, в своей жизни видел не так уж и много, но таких, как она, умел отличить сразу — это, вообще говоря, умели все. На вид она казалась вполне доброй — хорошо бы, если б оно на самом деле так и было.

Правда, увидев третьего странника, Тхай-Тхел потянулся было за дубиной, поскольку с троллями его связывали особые счеты, о чем постоянно напоминала саднящая царапина на заду, но этот самый граф и егр черноволосая спутница довольно убедительно объяснили, что этот тролль — хороший. Тхел сразу им поверил, а Тхай еще некоторое время сомневался и бурчал себе под нос, что тролли вообще твари подлые и ничего хорошего ждать от них не приходится.

Впрочем, этот тролль, Зулин, особо не задирался, в драку не лез и обидными словами Тхай-Тхела не обзывал, из чего даже недоверчивый Тхай постепенно пришел к очевидному выводу, что не все тролли одинаковы и некоторым из них, в ряде случаев, даже можно немного доверять. В общем, решив, что собравшиеся — люди и нелюди — вполне приятные, Тхел предложил присоединиться к честной компании. Тхай, как обычно, несколько покочевряжился, но тоже согласился — будучи если и не старше, то уж наверняка порядком умнее, он давно понял, что двум головам на одних плечах просто совершенно необходимо уметь находить общий язык.

— Аманда, а как твое мнение, — вполголоса спросил Рейн, надеясь, что чудище их не слышит, — мы действительно должны взять его с собой?

— Было бы неплохо, — так же тихо ответила графиня. — Я прошу не забывать, он все же огр и силен как буйвол. В сравнении со своими соплеменниками он, возможно, и проигрывает, но и ты, Рейн, с ним не справишься. Нам такая помощь ой как пригодится.

— Помощничек… — хмыкнул Рейн. — Да ему только на прокорм весь табун переведем.

— Милый, пойми, он же почти ребенок. Несчастный, обиженный и униженный. Мама осталась неизвестно где, его ранили, его оскорбляли — лично мне его до ужаса жалко. Это если не говорить о том, какую помощь он сможет нам оказать. Но представь себе, что этот малыш окажется на другой “стороне”. Ты с ним сладишь? Едва ль… Если за несколько более или менее спокойных дней, а может, и за удачные поиски Лотара в целом мы заплатим всего несколькими лошадьми…

— Ты меня убедила, — поднял руки граф. — Честно признаться, я и сам не хотел бы прогонять его… он такой забавный, особенно Тхел.

— Но будь с ним осторожен, дорогой. Он пережил глубокую обиду, даже в чем-то предательство. Те, кого он рассматривал как “своих”, набросились на него с мечами. Сейчас он вряд ли кому полностью доверяет и вывести мальчика из себя довольно просто. И тогда уж неизвестно, кому на голову выльется его гнев. Стань ему другом — и в случае опасности он вступится за тебя. А в том, что опасности впереди над ожидают, лично я не сомневаюсь.

— Я тоже, — вздохнул граф. — Может, с него клятву какую взять, поможет, как думаешь?

— Сомневаюсь, — пожала она плечами. — Он же мальчишка еще. Это взрослый за евои слова отвечает… хотя, думаю, попробовать стоит. Вреда от этого все равно никакого не будет.

* * *

Тхай-Тхел был готов поклясться в чем угодно. Он с радостью согласился быть верным и преданным воином графа Андорского, защищать его, леди Аманду и их названого брата Зулина до последней капли крови, беречь графскую собственность и беспрекословно исполнять графские приказы.

Помянув собственность, он чуть было не подавился и постарался ненавязчиво спрятать недоеденную ногу за спину — обе морды молодого огра самым натуральным образом покраснели. Рейн рассмеялся.

— Ладно уж, чего там. Рубай дальше…

Чудовище благодарно ухмыльнулось и продолжило трапезу — похоже, брюхо у него было безразмерное.

Наконец скороспелый шашлык был изничтожен, вьюки снова приведены в походное состояние, и путники готовились тронуться в путь. Тем временем Зулин, участия в этом, на правах раненого, не принимавший, вкратце ввел Тхай-Тхела в курс происходящих событий.

Снова потянулись бесконечные часы поисков подходящей дороги, которая повела бы их в нужном направлении. Теперь они ехали помедленнее — отчасти из желания сберечь силы лошадей, отчасти из сострадания к Тхай-Тхелу, которому приходилось всю дорогу проделать на своих двоих. К некоторому удивлению Рейна, оказалось, что огромный огр был совершенно неутомим — лишь бы было что пожевать по дороге. Казалось, он вполне может шлепать без остановки хоть целый день — медленно, но неукротимо. Радовало еще и то, что ноша, которую он при этом волок, сломала бы спину иному коню. Правда, большую часть этой ноши составляла им же самим убиенная животина, которая, не попадись ему на глаза, сейчас спокойненько шла бы своим ходом.

Наконец одна из троп свернула в нужном им направлении, и, хотя основной тракт был куда более удобен для передвижения, Рейн приказал поворачивать. Как оказалось — зря… Несколько часов они петляли по лесу, временами графу приходилось прорубать путь через кустарник, а то и пускать вперед огра, который тараном проламывался сквозь зеленые бастионы, оставляя за собой торную дорогу. И наконец они вышли на тот же тракт, только полулигой дальше того места, где углубились в чащу.

Уставший и обозленный Рейн приказал готовиться к привалу — вечерело. Тхай-Тхел тут же с готовностью опустил свою огромную задницу там же, где и стоял, и принялся догладывать остатки несчастной лошади. Правда, перед этим он оторвал от туши здоровенный кусок мяса для своих товарищей. Языки пламени отбрасывали пляшущие тени на могучие стволы деревьев. Рейн полулежал на теплой, за день прогретой земле, облокотившись на снятое с коня седло. Аманда доверчиво прижалась к его плечу и спала. Ее мерное дыхание и легкая рука, лежавшая на его груди, успокаивали и расслабляли — глаза непроизвольно закрылись. Тхай-Тхел оказался просто идеальным стражем — пока одна голова дрыхла, вторая исправно несла службу, зыркая во все стороны единственным глазом и шевеля большими ушами, ловя подозрительные шорохи, и, засыпая, Рейн думал о том, что хоть эту ночь он проведет в относительном спокойствии… Как сглазил.

Чудовищный рев и последовавший сразу вслед за ним пронзительный визг грубо выдернул Рейна из объятий сна. Встрепенулась и Аманда, озираясь по сторонам. В круге лунного света стоял, сжимая в руках дубину, огр и заливисто, совсем по-детски, хохотал сразу в две глотки.

— Что случилось? — Рука Рейна искала меч. Перед сном он слегка ополоснулся в небольшом ручейке, журчавшем между корнями старого развесистого дуба, после чего предусмотрительно вновь надел доспехи. Теперь воин был готов к битве — было бы только с кем.

— Медведь, — объяснил Тхай.

— А мы ему так наподдали, что он кубарем в кусты улетел! — восторженно перебил его Тхел.

— Чем вам мишка не угодил? — вздохнул граф. — Шел бы себе и шел по своим делам.

— Его делами были вы, господин, — заметил Тхай.

— Вот-вот, он прямо на вас пер! — вновь радостно вмешался Тхел. — Топал прямо на вас, прям-таки не разбирая дороги. Того и гляди — наступит. А славно ж мы е…

Слова замерли у Тхела в горле. Тхай, почувствовав угрозу, тоже повернул голову и вперил взгляд в то, что вылезало из кустов. Рейн до боли в руке сжал рукоять меча, искренне жалея, что нет у него в руках тяжелой секиры — с этим зверем мечом не справиться.

Медведь был огромен — казалось, перед ними стоит сам патриарх древнего медвежьего рода. Он стоял на задних лапах, глухо рыча, с внушительных клыков капала слюна, длинные кривые когти на могучих лапах грозили немедленной смертью тому, кто попадет в эти “дружеские” объятия. Ворча, медведь двинулся вперед, выбрав в качестве жертвы Аманду, сжимающую в руках свой тонкий кинжал.

— Госпожа, скажите ему, пусть оставит нас в покое, — жалобно попросил Тхел, на всякий случай беря дубину на изготовку.

— Не оставит… — прошептала Аманда, глядя в глаза приближающемуся зверю.

Медведь взревел и ускорил шаг. В то же мгновение просвистела в воздухе дубина огра, впечаталась в зверя, круша кости и раздирая шкуру. Чудовищный удар отбросил хищника назад, он перелетел через ряд невысоких кустов и врезался спиной в толстый ствол дерева. Рейн отчетливо услышал хруст ломающегося позвоночника. Туша сползла к подножию дерева и тяжело скатилась в неглубокий овраг, начинавшийся сразу за кустами.

Аманда, сжимая в руках кинжал, прыгнула вперед, но уже вновь лез из кустов обозленный зверь… Рейн не верил своим глазам — после такого удара не уцелел бы и каменный столб, а медведь, похоже, был лишь слегка оцарапан — со своего места граф явственно видел пятна крови на мохнатой шкуре, но серьезных повреждений зверь, видимо, не получил, поскольку подвижности ни в коей мере не утратил, а ярости у него, похоже, заметно прибавилось.

Аманда отпрянула назад — медведь упрямо шел вперед, снова поднимаясь на дыбы. Внезапно могучая лапа метнулась к огру и острые длинные когти пропахали четыре глубокие, рваные борозды на его жирной ляжке. Тхай-Тхел взвыл и, выронив дубину, схватился руками за раненую ногу, а медведь, ни на мгновение не замедлив движения, снова повернулся оскаленной мордой к Аманде.

Рейн оттолкнул девушку, оказавшись нос к носу с разъяренным животным. В то же мгновение когти проскрежетали по его доспехам, отбрасывая рыцаря на несколько метров назад. Граф кое-как поднялся — все тело гудело, казалось, что в нем не осталось ни одной целой кости. Он взглянул на свою грудь и присвистнул — глубокие вмятины в стальной кирасе очевидно доказывали — с медведем шутки плохи. В двух местах когти пробили сталь, разодрали кольчужную сетку и не достали до тела совсем чуть-чуть — их остановила толстая стеганая куртка, предохраняющая воина от ударов.

Аманда шаг за шагом отступала, ее рука сжимала кинжал, другая лежала на поясе, пальцы стискивали одну из пряжек костюма.

Зверь неумолимо надвигался на нее, не желая ни видеть, ни слышать ничего вокруг.

Тхай-Тхел все еще зажимал свою рану, из которой хлестала кровь. Зулин всадил в косматую спину два топора, но зверь, похоже, этого даже не заметил.

— Тхай! — заорал Рейн, с ужасом увидев, что еще через несколько шагов Аманда упрется спиной в дерево. — Задержи его! Огр встрепенулся — толстые четырехпалые руки сжали дубину, и он, прыгнув вперед и пятная кровью траву, нанес ужасающий удар, способный расплющить медведя в лепешку. Удар тяжеленной дубиной был столь быстр, что Рейн, не ожидавший от медлительного Тхай-Тхела особой прыти, успел заметить лишь размытые ее очертания.

А медведь оказался еще быстрее — граф ни секунды не ожидал, что столь неуклюжее с виду животное способно на такую реакцию, — он не только сумел заметить направленный в его голову удар, но и почти успел уклониться от него — и все же чуть опоздал. Дубина врезалась в плечо, хрустнули кости, медведь завалился на бок.

Левая лапа, вывернутая под неестественным углом, безжизненно висела, здоровенный кусок кожи был содран вместе с мясом, местами даже обнажив кость, во все стороны брызнула кровь.

Аманда снова бросилась к зверю, но тот небрежным движением здоровой лапы отшвырнул девушку — ее тело ударилось о высокий, по пояс человеку, придорожный камень и осталось лежать неподвижно.

Тонкий кинжал вылетел из ее рук и затерялся в траве.

Рейн застонал, точно это его тело приняло смертельный удар.

С мечом в руке он бросился вперед с одним-единственным, последним желанием — отомстить. Его любовь, его единственная лежала сейчас в траве, безжизненная, как сломанная кукла. Глаза графа застилала ненависть, а с губ срывались уже и вовсе не похожие на человеческую речь звуки — скорее они напоминали звериное рычание.

Медведь встряхнулся и встал. Рейн, находившийся в нескольких шагах от чудовища, похолодел от ужаса — раны не было и в помине.

Ни разодранного мяса, ни оголенной, раскрошенной в труху кости — ровная, ничуть не поврежденная шкура. Клыкастая морда повернулась к нему, пасть раскрылась, и зверь испустил торжествующий рык…

И Рейн прыгнул, на последнем издыхании, напрягая все мышцы избитого тела, — и в прыжке выбросил вперед руки, стискивающие меч, погружая клинок прямо в разинутую пасть медведя, всей своей массой закованного в сталь тела проталкивая его в самую глубь взвывшей от боли глотки.

Снова взметнулась чудовищная лапа — Рейн отпрянул, и медведь промахнулся, зацепив его лишь кончиками когтей и тем не менее опять сбив с ног. Сталь шлема встретилась с крепким древесным стволом — и от удара граф потерял сознание. Но зверь уже бился в агонии, катаясь по земле и тщетно стараясь выдрать из пасти застрявший там меч.

Он очнулся от того, что кто-то лил ему на лицо холодную воду.

Глаза открылись, но сквозь туман, их застилавший, он мог разглядеть лишь самые общие очертания склонившейся над ним фигуры. В голове гудело, и он не слышал слов, хотя ему казалось, что его о чем-то спрашивают. И тут на лоб его легла нежная прохладная рука, которая, конечно, могла принадлежать только одному существу на свете — его милой, любимой Аманде.

Неясными тенями проскользнули воспоминания — зверь, взмахи могучих лап, женское тело, с хрустом ударившееся позвоночником о несокрушимый гранит, его меч, как в масло вошедший в глотку чудовища… он знал, что Аманда мертва и та ладонь, что сейчас лежит на его лбу, постепенно отгоняя боль и жар, вселяя в измочаленное тело новые силы, никак не может принадлежать погибшей. Но какая-то самая сокровенная часть его души просила, умоляла поверить в то, что случилось чудо и графиня уцелела.

Постепенно туман перед глазами становился все реже — теперь он уже стал различать цвета — контур склонившейся над ним фигуры был обрамлен черным — черные волны колыхались под порывами ветра.

Он вспомнил — у Аманды были черные волосы…

Кто бы это ни был — это не Аманда. Его любовь погибла, переломленная страшным ударом. Сейчас он понимал, сколь много она для него значила. Мысль о том, что он будет жить, все оставшиеся годы оплакивая ее, бросила графа в жар. Нет… такая жизнь ему не нужна!

И вновь пучина беспамятства надвинулась на него, грозя поглотить и навечно похоронить его разум в своих неизведанных глубинах…

— Не получается… — Аманда опустила руки и заплакала. — Он никак не приходит в себя.

— Еще бы, — немедленно вставил Тхел, хотя его мнения никто не спрашивал. — Он башкой так звезданулся, что чуть дерево не сломал. Вона гребень на шлеме всмятку.

— Заткнись, — очень вежливо посоветовал ему Тхай. — Леди, но вы ведь еще попробуете, да?

— Неужели вы не узнали у Модестуса, как лечить такие раны? — Зулин, кряхтя, пытался вытащить меч, намертво засевший в туше убитого медведя. — Он же с вами так много занимался.

— Знать и уметь… — всхлипывая, ответила Аманда, — это разные вещи. Я… я знаю… про травы… про лечебные настои… но я не умею… тут нужна… магия… Это не рана… он цел… он уходит куда-то… я не могу удержать…

Зулин покачал головой, бросив возиться с мечом. Тхай-Тхел, заметив это, протянул здоровенную ручищу, одним рывком выдернул клинок из пасти чудовища и протянул троллю. Тот взглядом поблагодарил его, затем снова повернулся к Аманде.

— Он не хочет жить без вас, — проскрипел он.

— Но я же здесь! — крикнула сквозь слезы Аманда.

— Он этого не знает…

— Но что мне делать? — Слезы текли из ее глаз, прокладывая влажные дорожки на измазанном грязью, но все равно прекрасном лице.

— Сказать ему об этом, — предложил Тхел, глупо улыбаясь.

Зулин укоризненно зыркнул на него. Тхай, наоборот, задумался, наморщив лоб и прищурив единственный глаз. Затем огр приподнялся и, проковыляв к лежавшему пластом графу, рывком поднял его, закованного в латы, и, держа на весу, заорал в самое ухо, надсаживаясь и срывая голос:

— Она жива-а-а! Аманда здесь!!! Приди в себя-а-а!!! Аманда жива-а-а!!! Просни-и-ись!!! Зулин зажал уши — крик Тхая сорвался на визг, способный, казалось, причинить физическую боль. Аманда тоже прижала ладони к голове, а Тхел, не имеющий такой возможности, поскольку руки огра сжимали болтающееся в воздухе тело Рейна, просто втянул голову в плечи и в ужасе закатил глаз.

Граф вздрогнул от этого дикого крика и медленно, нехотя открыл глаза.

— Она умерла… — прошептали его губы. — И не ори так… я не глухой.

Рейн сжимал Аманду в объятиях — казалось, теперь он ни на мгновение не отпустит ее от себя. Он целовал ее глаза, ее волосы, не желая замечать покрывающего ее лицо слоя пыли, его губы ласкали каждый дюйм ее кожи, и она страстно отвечала на его поцелуи, бесконечно счастливая от того, что ее любимый вернулся оттуда, откуда обычно не возвращаются. Он уже шел по последнему пути, и только отчаянный крик Тхая, пробившись сквозь немыслимую даль, отделявшую графа от мира живых, сумел донести до него весть… И, услышав этот крик, он решил вернуться.

— Любовь моя, — шептал он, — милая моя, господи, как я счастлив. Я думал, что потерял тебя навсегда… как мне благодарить провидение за то, что оно не лишило меня женщины, которая для меня важнее всего на этом свете, важнее жизни.

— Родной мой, — чуть слышно отвечала она, прижимаясь к нему, стараясь не задеть многочисленные синяки, которыми было покрыто его тело. Она знала каждый из них, хотя сейчас они и были скрыты одеждой. Латы с графа общими усилиями сняли, чтобы дать возможность раненому вдохнуть полной грудью. — Родной мой, я так боялась потерять тебя. Только сейчас я поняла, что не смогу без тебя жить…

Его руки, сильные и в то же время очень нежные, ласкали ее тело, никак не желая остановиться. И она отвечала на его ласки — страстно, самозабвенно, забыв об окружающих, о том, что еще совсем недавно все они были на волосок от смерти…

Тхай-Тхел демонстративно повернулся к парочке спиной, хотя Тхел откровенно страдал от невозможности посмотреть на объятия влюбленных. Зулин, со своим обычным меланхоличным видом, принялся укладывать вьюки — любовь любовью, но дело еще не закончено и необходимо двигаться дальше.

Кони мерно цокали копытами по лесной дороге. Впереди, настороженно оглядываясь, ехал Зулин — сегодня он по собственному почину взял на себя обязанности разведчика. Позади, пыхтя и шумно отдуваясь, шлепал Тхай-Тхел, ведя на поводу оставшихся лошадей и заодно навьючивший на себя едва ли не больше, чем любые две из них, вместе взятые.

Совсем недалеко виднелась могучая горная гряда, отдельные вершины которой, покрытые никогда не тающими снежными шапками, казалось, пронзали облака. Лес, шумевший своими кронами у их подножия, был малообитаем — по крайней мере по словам проводников, которые утверждали, что ни одной живой души не поселилось в этих местах за последние десятки лет. Причиной тому послужило и то, что недалеко находился Древний лес — давнее убежище эльфов, а ни один здравомыслящий человек не станет не то что вторгаться во владения бессмертных, но и жить в непосредственной близости от них. Охотники, правда, временами бродили по этим лесам, но эльфы, считавшие Древний лес своим домом, рассматривали окружающие земли как непосредственно прилегающие к этому дому территории и не очень-то привечали посторонних. О, их стрелы не летели из ветвей в спины трапперам, но и даже самые опытные следопыты обычно возвращались из этих мест без добычи — дичь как будто знала о приближении охотников и заранее уходила в безопасную лесную глушь.

Дорога, по которой двигались путники, не была совсем уж заброшенной. Напротив, издавна эта часть тракта считалась одной из наиболее безопасных, и издалека идущие караваны предпочитали сделать крюк и пройти этими местами, чем сэкономить время и пойти более короткой дорогой. Пожалуй, никто и никогда не рассказывал о том, что эльфы перебили бы банду разбойников, — Дивному народу было, по большому счету, безразлично, что творится в мире людей, и вмешивались они редко и только тогда, когда что-либо из творимого людьми угрожало им самим. Скорее, охранял эти места сам факт присутствия бессмертных — все, от мала до велика, знали о вошедшей в поговорку потрясающей меткости эльфий-ских стрел и никто не хотел проверить правдивость сказаний на собственной шкуре.

И все же постепенно тракт приходил в упадок. А после войны, когда по окрестностям бродили остатки орков, опасно стало даже здесь, и теперь во главе угла оказались денежные вопросы — купцы платили охранникам подённо, а значит, прямой путь сделался куда выгоднее.

Сейчас дорога порядком заросла, да и ветвистые деревья по обе ее стороны, больше повинуясь эльфийской магии, чем естественному росту, перебросили свои руки-ветви через дорогу, сплетая их в непроницаемую для дождя крышу, надежно скрывающую путников и от непогоды, и от полуденного зноя.

Граф и Аманда ехали рядом. Рейн снова был в доспехах — того требовала осторожность. Печально, если опытный воин погибает в бою, но еще более досадно, когда полный сил боец валится с коня, пронзенный шальной стрелой. Лишь шлем он позволил себе снять, и легкий ветерок, пробивающийся сквозь чащу, шевелил волосы молодого рыцаря. Аманда по-прежнему была в своем, уже изрядно потерявшем прежний вид, замшевом костюме. Ее лошадь шла рядом с жеребцом Рейна, и люди могли разговаривать вполголоса — шуметь в этой пуще казалось чем-то немыслимым.

— Я же видел, как ты ударилась… Аманда, пойми, хоть я и молод, но видел я достаточно. После таких ударов не выживают.

— Ты же выжил, — улыбнулась она, поправляя волосы. — Между прочим, это в тебе, любовь моя, говорят чувства, ты принимаешь увиденное чересчур близко к сердцу. На самом деле не так уж сильно я и стукнулась, можешь посмотреть, даже синяка на спине не осталось.

— И посмотрю, — серьезно ответил он.

— Когда? — промурлыкала она, сладко потягиваясь. — Я надеюсь, скоро? С этими поисками я начинаю забывать, что такое быть в постели с любимым мужчиной. И мне бы очень хотелось это вспомнить.

— Мне бы тоже, — вздохнул он. — И все же я никак не могу понять…

— Дорога разветвляется, — сообщил выехавший из-за поворота Зулин. — Основной тракт уводит на север, а другой идет к горам. Куда нам?

Граф взглянул на перстень. Стрелка все так же жизнерадостно трепетала, показывая направление. Ее веселые сполохи утверждали, что Лотар жив.

— К горам.

— Я никак не пойму. — Аманда упорно пыталась увести , разговор с опасной темы. Сейчас она увидела для этого подходящую возможность. — Ты мне объяснил, как действует это кольцо. Я поняла, допустим, оно действительно указывает на то место, где сейчас находится твой брат. Но смотри, уже который день стрелка показывает в одну и ту же сторону. Если Лотар действительно там, то он не двигается. А ведь жилья здесь нет…

— Не знаю… — задумчиво обронил граф. — Может, ранен и не в состоянии двигаться. Может, его захватили орки и держат в плену.

— Это вряд ли, — заметил Зулин. — Зачем оркам сидеть на месте, им нужны набеги, добыча. Пленника скорее всего убили бы.

— Можно посадить под замок, оставить охрану. Хотя я, в общем, согласен — это не орочий стиль. Придется принять версию о ране.

Дорога начала постепенно идти в гору — лес становился все реже, теперь уже ветви не образовывали плотной крыши над их головой. Постепенно могучие стволы уступали место молодой поросли и кустарнику, а дорога из заброшенного тракта превращалась в каменистую тропу.

Лошади ступали медленно, обходя то и дело возникающие на пути препятствия — ямы, камни, неведомо каким ветром занесенные сюда высохшие шары колючего кустарника — в степях, бывало, эти сплетенные в шар и покрытые длинными и острыми иглами растения, высохшие до особой хрупкости, ветер отрывал от корней и долго гонял по полям, пока не запутывал окончательно в длинной траве.

Внезапно Зулин остановил коня и спрыгнул на землю. Тролль склонился к самой пыли, затем сделал шаг назад и снова уткнулся себе под ноги.

— Что там? — спросил Рейн, тоже сдерживая жеребца.

— Следы, — лаконично ответил Зулин, продолжая свои исследования.

— Чьи? — после продолжительной паузы поинтересовался граф, осознав, что в противном случае ответа не дождется.

— Мои, — оскалил зубы тот. — Очень похожи.

Граф бросил на Аманду обеспокоенный взгляд. Та пожала плечами. Нагнавший их Тхай-Тхел, не переставая что-то жевать, тоже заинтересовался, чем вызвана остановка. Причем Тхай проявил к этому совершенно неподдельный интерес, а Тхел воспользовался моментом и принялся смачно чавкать, обгладывая здоровенную кость, на которой еще осталось немало мяса. Рейн поморщился — кость была уже с душком. Впрочем, самого Тхай-Тхела такие мелочи волновали мало. Для него важно было количество, а не качество.

Рейн спешился и тоже принялся разглядывать следы. Спустя секунду к ним присоединилась Аманда. Граф, сделав несколько шагов в сторону, внезапно присвистнул и жестом подозвал к себе спутников. Тхай-Тхел дернулся было тоже принять участие в поисках, хотя лично он и не вполне понимал, что именно ищут его хозяева, но ему было в категоричной форме приказано стоять на месте, поскольку лапы великана вмиг уничтожили бы все следы.

Наконец, распрямившись, все трое переглянулись.

— Здесь проходили тролли и орки. И недавно.

— Да… — кивнула Аманда, теребя висящий на поясе кинжал. — По крайней мере трое троллей. И это не те, с кем мы столкнулись возле Йена.

— Ты уверена?

— Да. Те ушли в другом направлении, а эти следы совсем свежие. Вчера вечером, а то и сегодня утром.

Рейн медленно извлек из ножен меч, руки Зулина легли на перевязь с топорами. Аманда слегка сжала пальцами руку возлюбленного.

— Нужно проверить дорогу.

— Я схожу, — встрепенулся Зулин, но графиня покачала головой,

— Нет, ты ранен. Рейн, пойти должна я. Поверь, я умею быть совершенно бесшумной.

Граф, представив себя, закованного в сталь, со звоном и скрежетом дробящего камни железными сапогами, или Тхай-Тхела, который вообще имел привычку не замечать препятствий, а уж о бесшумности передвижения и вовсе никогда не думавшего, усмехнулся.

— Хорошо, любовь моя… но прошу, будь осторожней. Я не для того вернулся с того света, чтобы потерять тебя.

Она коснулась губами его щеки.

— Я буду сама осторожность, любовь моя.

Аманда скрылась за поворотом. Граф проводил ее взглядом, мысленно восхищаясь плавными, кошачьими движениями девушки. И в самом деле казалось, что она не идет, а летит над землей — ни один камушек не выкатился из-под ее ног. Теперь оставалось только ждать. Он поймал себя на мысли, что за нее он сейчас почему-то не волнуется — уверен, что ничего плохого с ней не случится.

— Думаешь, с ней все будет в порядке? — спросил, словно прочитав его мысли, Зулин.

— Мне кажется, да, — ответил граф. — И все же нечего торчать тут на самом виду. По крайней мере надо уйти с дороги. Думаю, вон за той скалой найдется достаточно укромное местечко, где мы сможем спокойно подождать ее возвращения.

Ждать пришлось довольно долго. Солнце уже перевалило зенит, когда рядом с путниками неслышно возникла графиня, ничуть не уставшая, но выглядевшая озабоченной. Никто не услышал, как она подошла, и Рейн восхитился столь совершенным умением свой подруги. Ему в голову не пришла мысль задуматься о том, откуда у благородной леди столь несвойственные дворянскому сословию навыки.

Оказывается, за истекшие часы она сумела увидеть достаточно много, чтобы хорошее настроение со всех присутствующих как ветром сдуло. Пока леди рассказывала о том, что ей удалось обнаружить, граф не раз нервно теребил рукоять меча, а Зулин поигрывал топором, хищно поглядывая по сторонам и выискивая для него подходящую цель.

Здесь действительно побывали орки, и побывали совсем недавно. Следы на дороге путники увидели случайно — дальше тропа становилась еще более каменистой и лапы зеленых тварей уже не оставляли в пыли отметин. Аманда прошла дальше, туда, где тропа вилась между скалами, и там обнаружила стоянку орды. Похоже было, что изначально орков было достаточно много, об этом она могла судить по крайней мере по огрызкам костей, разбросанным возле нескольких неглубоких пещер. Сотня или две — она не могла бы сказать точно.

Сейчас, похоже, основная часть орды ушла, но не все, далеко не все. Несколько клыкастых уродов сновали возле пещер, переругиваясь и время от времени чем-то чавкая. Кучей лежало награбленное добро — Аманда лишний раз удивилась орочьей неразборчивости — они с равной радостью хватали и найденный в каком-нибудь храме золотой сосуд, украшенный россыпью драгоценных камней, и подвернувшийся под руку старый и дочерна закопченный чугунок, в котором не одно поколение крестьян варило свою немудреную похлебку. И здесь было свалено много всякой всячины, большую часть которой даже нищий посчитал бы слишком малоценной, чтобы нагружать свою спину.

Аманда нашла тропу, по которой можно было обойти лагерь, но вот в том, смогут ли пройти по той тропе кони, она очень сомневалась. А уж в том, что они смогут там пройти почти бесшумно… И тем не менее стоило попробовать, потому что в ином случае необходимо было схватиться с орками, а их отряд, усиленный Тхай-Тхелом, но ослабленный раненой рукой Зулина, насчитывал всего трех бойцов, если считать огра за двоих и не считать тролля.

Трепещущая стрелка настоятельно требовала идти дальше. Они двинулись вверх по тропе, и даже не в меру болтливый Тхел старался соблюдать тишину. Впрочем, Рейн, не рассчитывающий на понятливость молодого и безалаберного огра, позаботился о том, чтобы тому было что пожевать — все равно всех лошадей с собой увести не удалось бы. С благодарной ухмылкой огр свернул шею еще одной кобылке и быстро разделал, точнее будет сказать, разодрал ее на куски. Граф вздохнул — жаль животину, но ничего не поделаешь, великана надо постоянно кормить.

— Здесь надо повернуть налево, — шепнула Аманда, однако граф, нахмурившись, замер на месте. — Ну что же ты, давай. Мы в двух шагах от их стойбища, они могут нас заметить в любой момент.

— Прости, моя дорогая, — печально вздохнул Рейн, и его ладонь накрыла вычурную голову медведя на эфесе меча. — Но нам придется драться.

— Почему? — удивленно уставилась она на графа.

— Он там, — коротко ответил Рейн, медленно опуская на голову шлем.

— Он? Лотар?

— Да.

И действительно, теперь стрелка в перстне недвусмысленно показывала прямо в ту сторону, где находился лагерь орков. Похоже, они обогнули цель своих поисков по дуге.

— Нападаем? — шепотом спросил Зулин.

— Да, — так же тихо ответила ему Аманда, отстегивая притороченный к седлу арбалет и закидывая за спину колчан со стрелами. — Я постараюсь забраться вон на тот утес, оттуда прикрою вас стрелами. Скажи Тхай-Тхелу, что нам предстоит драка.

На это известие огр отреагировал даже с некоторой радостью. Он не забыл раны от орочьих ятаганов и горел желанием отомстить.

Месть, может, и не самый лучший мотив, но в данном случае она подействовала лучше всего остального — ждать наличия у огра, по сути, еще ребенка, обостренного чувства долга или особого мужества было по меньшей мере смешно. Зато стремясь отомстить, он способен своей дубиной проложить достаточно широкую дорогу для Рейна и остальных.

Тхай-Тхел ухватился двумя руками за свою дубину и уже вознамерился было прореветь боевой клич, как он его себе представлял, но Рейн его одернул. Даже если бы путники и были бы полностью уверены в своей победе, то и тогда не стоило поднимать в стане врага тревогу раньше времени. Сейчас, когда нависшая скала скрывала их от взглядов врага, можно было спокойно приготовиться к атаке.

— Есть идея! — Рейн показал спутникам довольно узкий проход, который они недавно миновали. — Если заманить их сюда, то один Тхай-Тхел способен будет перебить целый легион.

— Это можно, — прошептал тролль. — Заманить их сюда я смогу.

— Отлично. Ладно, Тхай, ты занимай позицию и готовься молотить по головам тех, кто сунется в эту щель. После Зулина, разумеется. Тхел, ты оглядывайся по сторонам на тот случай, если они найдут другую лазейку. Зулин, не геройствуй, как только они кинутся за тобой, сразу возвращайся. Они бегают быстрее тебя. Ну, всем все ясно? Тогда пошли…

— Ты иди! — прорычал здоровенный орк, наливаясь кровью. — Я в прошлый раз ходил.

— А почему я? — возмутился второй. — Вожак тебе приказал следить, вот ты и следи. А мне и здесь хорошо.

— А потому, Снагг, — злобно прошипел первый, — что я так хочу. Я тут командир, ясно?

— Командир, ха-ха-ха… — заржал Снагг, отхватывая зубами здоровенный кусок мяса, и с набитым ртом продолжил: — Пока вожак не явится. А потом ты будешь такой же шавкой, как и мы.

— А ты до того времени еще доживи, — угрожающе прошипел орк, сжимая рукоять ятагана.

— Да ладно, Шварк, ладно… шучу я, понял?

Снагг нехотя поднялся и вперевалку направился к одной из пещер. По дороге он то и дело переступал через спящих вповалку орков. Мелькнула мысль, что надо было бы выставить стражей, но тут же и погасла — что ему, больше всех надо? В конце концов, Шварк командир, так пусть у него голова и болит. А его, Снагга, это совершенно не касается.

Орк добрел до пещеры. У входа сидели двое стражей и, разумеется, дрыхли. На шум шагов один из них лениво приоткрыл глаз, убедился, что к пещере подходит не Шварк, и тут же умиротворенно снова закрыл его и захрапел.

Снагг ругнулся, поминая незлым тихим словом кретинов охранников, пнул одного из них в бок— тот лишь лениво рыкнул, но просыпаться не захотел. Орк пришел к выводу, что быстрее выполнить приказ самому, чем искать и будить идиота, на которого это дело можно было бы свалить, и нехотя направился в глубь пещеры.

Куча соломы, на которой лежал связанный по рукам и ногам человек, располагалась недалеко от входа. Да и сама пещера была неглубокой — единственное, чем она, пожалуй, отличалась от остальных нор в этих скалах, была ее относительная сухость. На этом почему-то настоял вожак, хотя, по мнению Снагга, сырые пещеры были куда более приятными. Впрочем, с вожаком не спорят, это не урод Шварк, вожак — он на то и вожак, чтобы ему подчинялись.

Человек пребывал в беспамятстве. Его руки и ноги были крепко скручены веревкой, хотя сейчас это была излишняя предосторожность. На этот счет у сторожей тоже были соответствующие распоряжения, и, хотя делать это и было довольно противно, Снагг принялся за работу. Развязав узлы, он снял с человека путы, чтобы кровь снова могла свободно струиться по его жилам. Неясно, к чему такие нежности, тем более что этот человек — неслабый маг и шутить с ним опасно. Снагг, на месте вожака, давно убил бы колдуна, но приказ есть приказ — по мнению командира, этот колдун будет неплохим подарком лорду.

Он едва удержался, чтобы не пнуть лежащего без сознания человека. Тот внезапно зашевелился, дыхание стало прерывистым, пальцы на руках слегка зашевелились. Он еще не пришел в себя, но срок близился. Снагг поежился и сплюнул. Бодрствующий маг — опасная штука, он до сих пор помнил запах горелого мяса — это вонял обугленный труп Шлугга. Проклятый маг сжег его на месте, его и еще два десятка отличных бойцов. Они никак не могли достать его, пока вожак не послал нескольких в обход. А потом камень из пращи Шварка влепился магу в башку и он надолго отрубился. За это вожак назначил кретина Шварка командиром…

Подумав, Снагг все же пнул лежащего человека — не сильно, а так, для порядка. Затем подошел к стоявшему в углу бочонку и зачерпнул ковшом неприятно пахнувшую жидкость — она сразу вспенилась, пошла через край, выплескиваясь на лапы орку. Он выругался и пошел обратно. Склонившись над человеком, он кончиком ножа разжал ему зубы и принялся лить в глотку пузырящийся напиток. Человек захлебывался, большая часть жидкости выливалась изо рта, но Снагг продолжал процедуру, пока не убедился, что по крайней мере треть напитка попала по назначению.

Он присел на корточки, ожидая знакомой реакции. Она не заставила себя долго ждать — человек задышал ровнее.

— Ну, падаль, дрыхни дальше, — прошипел он.

Теперь уже, совершенно не торопясь, он принялся связывать руки и ноги пленника. В этом деле Снагг достиг отменного мастерства — будь этот человек хоть трижды магом, развязать веревки он не сможет. Затянув последний узел и убедившись, что пленник не сможет даже шевельнуть руками, орк поплелся к выходу из пещеры. Выходя, он еще раз пнул спящего стражника, но тот по-прежнему не желал просыпаться. У Снагга возникло подозрение, что этот урод приложился к напитку из бочонка — хотя не раз было говорено ублюдкам, что не все то, что пенится, является пивом.

Ладно, теперь его, значит, ничем не поднять, пока время не выйдет. Вожак знатно готовил сонное зелье, никого и никогда оно еще не подводило.

Спустившись с откоса, Снагг остановился перед кучей награбленного добра. Оружие, кухонная утварь, завернутый в холстину здоровенный окорок и тюк с домотканой холстиной — все лежало вперемешку. Хищные глаза высмотрели в этом дерьме неплохую вещицу, и спустя секунду когтистые пальцы держали в руках длинный толстый кинжал.

Профессиональный солдат в сторону этой железки даже не бросил бы взгляда. А если бы и бросил, то тут же равнодушно отвернулся бы. Барахло, дешевка. Больше похоже на неумелую поделку нерадивого ученика, чем на серьезное оружие. Баланс никудышный, клинок откован плохо, да и сталь перекалена, хрупкая, такая легко сломается при ударе.

Впрочем, орку такие тонкости были ни к чему. Он с довольным урчанием сунул кинжал себе за пояс и радостно оскалился — когда добычу будут делить, про клинок никто и не вспомнит, значит, его, Снагга, доля не уменьшится. Тут он краем глаза заметил, что на него кто-то смотрит… Из-за скалы выступил тролль и буквально прожигал Снагга взглядом. Орк неуклюже склонился — троллей уважать его научили, крепко научили — как-то он проявил неуважение к одному из их племени, так его долго секли плетьми, пока он не начал ползать в пыли и целовать лапы носатого ублюдка. С тех пор Снагг твердо заучил — увидишь тролля в толпе, прояви уважение. А встретишься с ним один на один — считай, что ему не повезло. Можно уроду и шею свернуть. Но тут могло быть слишком много посторонних глаз, и орк еще ниже склонил свою бычью шею.

Тролль повел себя странно — он внимательно осмотрел стоянку, как будто был здесь в первый раз. У Снагга появилось нехорошее предчувствие… хотя, на его взгляд, все тролли были одинаковы, ему вдруг показалось, что этого он видит впервые. К тому же на нем была кольчуга…

И тут до него дошло. Кольчуга, да… ну бывает, ну нравится некоторым уродам таскать на себе холодное железо — сам он такого не выносил. Но этот… мало, что на нем кольчуга, так ведь и плащик был — черный с голубым. Точь-в-точь как у того урода, что связанный в пещере валяется.

— Эй, ты кто? — заорал он, надсаживаясь, вкладывая в крик всю силу.

Хитрый был ход — ежели это свой, ну, поворчит малость. А ежели нет, так от его крика, почитай, пол-лагеря проснется. Вряд ли этот тролль здесь один.

— Снагг! Чего разорался, придурок! — взревел Шварк, роняя с испуга полуобглоданную кость.

Странный тролль, повернув уродливую башку в сторону Шварка, вдруг одним, едва заметным глазу движением, сдернул с перевязи топор и метнул его. Лезвие точно вошло командиру между глаз, брызнули в стороны кровь и мозги. Орк еще какое-то мгновение стоял, затем тяжело рухнул вперед. По его позе ясно было видно — готов.

— А-а-а!!! — завопил Снагг, бросаясь на незваного гостя и с радостью видя, как вскакивают, тараща спросонья глаза, еще мгновение назад мирно спавшие орки. — Ну, теперь не уйдешь, тварь!

Тролль-убийца не принял боя и бросился бежать. Бежал он неловко, похоже, левая рука его не слушалась. Орк припустил за ним, не забывая все время орать остальным, чтобы подключались к погоне. Он заметил черно-голубой плащ, мелькнувший в расселине, в стороне от тропы. По всему видать, этот урод решил спрятаться.

В душе Снагга все пело — вот он, его звездный час, миг, о котором он так давно втайне мечтал, которого ждал, можно сказать, чуть ли не всю жизнь. Сейчас он убьет тролля, и не исподтишка, как ранее, а при всех — о, он с наслаждением будет раз за разом загонять ятаган в корчащееся у его ног тело, какую же радость ему доставит эта картина!

С разбегу влетев в расселину, он внезапно остановился — выход был перегорожен чем-то массивным. Взгляд орка уперся в огромный, колышущийся живот, свисавший между двумя столь же жирными, но твердо стоявшими на земле ногами. Снагг медленно поднимал взгляд, уже понимая, что увидит. И точно, выше чудовищного брюха располагалась массивная грудь, также “украшенная” складками сала, а еще выше торчали две уродливые одноглазые головы. А еще он увидел, как две толстые руки, сжимающие тяжеленную дубину, медленно поднимают это оружие вверх и вот-вот нанесут удар.

И тогда Снаг завизжал…

Тхай-Тхел опустил дубину, вбив голову орка ему же в брюхо и резко оборвав его пронзительный визг. В следующую секунду в проход влетел еще один — удар дубины отбросил его к скале — часть костей была уже переломана от столкновения с палицей, остальные развалились от встречи с неподатливым гранитом. Тхел завопил от восторга, ему вторил трубный бас Тхая, дубина описала полукруг, впечатав в камень еще одного нападавшего.

Рейн спокойно наблюдал за этой картиной, сжимая в руке меч и в любой момент готовый прийти на помощь могучему союзнику.

Впрочем, этого пока не требовалось — орки, в который раз подтверждая свое звание круглых идиотов, лезли поодиночке в проход, неизменно попадая под дубину Тхай-Тхела, который наслаждался этим делом и готов был крутить свое неподъемное оружие хоть до темноты. Раздавая удары направо и налево, Тхай-Тхел победно рычал, и было интересно, как сливаются в один мощный рык бас Тхая и дискант Тхела. Уже не менее десятка зеленых тварей валялось на земле, не подавая признаков жизни, когда очередной сунувшийся в расселину орк, с неожиданной прытью увернувшись от дубины, вдруг бросился бежать.

Такого огр стерпеть не мог. Занеся над собой дубину, он неуклюже понесся вслед за удирающим противником.

— Наза-а-ад!!! — заорал Рейн, но Тхай-Тхел уже ничего не слышал. — О дьявол! Зулин, вперед! Малыш, похоже, сейчас попадет в переделку.

Огр вылетел на просторную поляну и тут же оказался в окружении по крайней мере полутора десятков обозленных орков. Зазвенели арбалеты, и две стрелы по самое оперение ушли в бок великана.

Боль была дикой и нестерпимой, Тхел взвыл — это был его бок, стало быть, ему было больнее. Тхай сжал тяжеленную дубину, и деревянный вихрь пронесся сквозь толпу орков, вдребезги разбивая черепа. Оставив на траве три бездыханных трупа, орки отпрянули, и тут же еще одна стрела впилась в бедро Тхай-Тхе-ла, а вторая, пущенная второпях, чиркнула по пальцам правой руки, слегка их оцарапав.

От неожиданной резкой боли огр выронил дубину и сунул в рот порезанные пальцы. Стена орков качнулась вперед — сейчас, когда огр безоружен, можно попытаться его уложить.

Орк-арбалетчик вскинул свое оружие, но тут же выпущенная откуда-то стрела навылет пробила ему горло, заставив завертеться волчком. Спустя несколько секунд вторая стрела вошла в спину наиболее ретивой из клыкастых бестий. Тхай-Тхел все еще стонал, не столько от боли в ранах, сколько от вида собственной крови — еще чуть-чуть, и орки изрубили бы его на куски, но тут на их пути выросла закованная в сталь фигура.

Рейн смахнул мечом когтистую кисть с зажатым в кулаке ятаганом, чиркнул кончиком клинка по горлу другого орка, оказавшегося слишком близко, и глубоко утопил лезвие в брюхе третьего. Мимо свистнул топор — Зулин нашел и достал свою очередную жертву. Сверкали клинки, и, в очередной раз парируя нацеленный в него удар, граф вдруг понял, что у них возникли проблемы.

Орков не становилось меньше — пожалуй, сейчас их, как и вначале, было десятка полтора, не считая того, что примерно столько же были уже перебиты и валялись здесь же, существенно мешая передвижениям Рейна. Зулин снова вступил в бой, истратив свои топоры, но пользы от него было мало, его уверенно теснили и вскоре должны были прижать к скалам. Потеряй он равновесие хоть на миг, и его изрубят в капусту, пока же ему удается более или менее сносно защищаться, уже и не думая о нападении.

— Тхай! — заорал Рейн. — На помощь, скорее!

То ли его крик возымел нужное действие, то ли в душе обозленного полученными ранами огра снова проснулась жажда мести — Тхай-Тхел вскочил на свои массивные, как колонны, ноги и опять вступил в драку. Дубина осталась позади, но он этого уже не видел — схватив своими толстыми, увенчанными короткими тупыми когтями пальцами двух ближайших к нему орков, он с такой силой столкнул их головами, что черепа треснули и мозги, смешанные с кровью и осколками костей, разлетелись во все стороны, забрызгав и Рейна, и самого Тхай-Тхела. Тут же, выпустив трупы, которые бессильно шмякнулись на землю, огр, с неожиданной для него прыткостью, пнул еще одного орка — удар ноги оказался не хуже, чем удар дубины, тело пролетело по воздуху несколько метров и врезалось в скалу, голова от удара неестественно выгнулась — тело сползло на землю, больше не подавая признаков жизни.

— Убью! — вопил Тхай. Тхел просто улюлюкал, радостно повизгивал и ухал при каждом наносимом ударе.

Рейн проткнул еще одного противника. Ятаган скользнул по латам, высекая искры, и сломался о наплечное украшение.

Воспользовавшись моментом, Рейн полоснул по брюху орка, клинок легко рассек шкуру, и наружу вывалились кишки твари. Арбалет Аманды вновь спел заупокойную очередному уроду — графиня стреляла без промаха, теперь одного за другим снимая противников Зулина, который, будучи еще раз раненым, оказался в отчаянном положении.

— Тхай! Помоги Зулину! — крикнул Рейн, получая еще один удар, к счастью, опять не пробивший доспехов.

— Ага, — осклабился огр, неуклюже разворачиваясь. Увидев приближающуюся фигуру, орки бросились бежать. Один тут же споткнулся и рухнул на землю — Зулин воспользовался моментом и всадил меч ему в спину. Второй не пробежал и трех шагов, как повалился со стрелой в затылке — Аманда постаралась. Третий же с разбегу уткнулся прямо в брюхо огра.

Толстые пальцы схватили орка за ноги и подняли над землей. Он извивался и визжал от страха, выронив ятаган и закрыв от ужаса глаза. Тхай взглянул на Тхела, тот ответил ему тем же. Оба улыбнулись, и одним могучим движением огр разорвал попавшую к нему в руки тварь на две части.

Оставшиеся орки решили покинуть поле боя — тем более что для продолжения сражения с вышедшим из себя огром их было явно недостаточно. Рейн свалил еще одного, но остальным удалось проскользнуть в ложбину и скрыться.

Теперь, когда опасность, можно сказать, миновала, Тхай-Тхел позволил себе поплакаться — Аманда насчитала на этой туше почти два десятка ран, серьезных и не очень. Больше всего пришлось повозиться со стрелой, чуть не на всю длину ушедшей в жирную ляжку — зазубренный наконечник благополучно соскочил и остался в ране — пришлось его доставать оттуда под визг и причитания малолетнего огра, который, впрочем, проявил достаточно мужества, чтобы этим и ограничиться — по крайней мере не дергался. Рейн, поминутно поглядывая на перстень, быстро нашел нужную пещеру и вытащил на свет божий Лотара. Однако все попытки привести брата в себя оказались тщетными — он был, безусловно, жив, но и не более.

Пока Аманда безуспешно пыталась привести Лотара в чувство, израненный Тхай-Тхел, страшно огорченный невниманием к своей персоне, бродил по отвоеванной территории, рассматривая трофеи.

Огромная туша скрылась в одной из пещер, откуда спустя непродолжительное время раздалось довольное уханье. Спустя минуту огр выполз на свежий воздух, сжимая в руках здоровенный бочонок, из которого обе головы по очереди делали внушительные глотки. На лице Тхела сияла счастливая, как у дебила, улыбка, Тхай смачно причмокивал и закатывал глаза.

— Хзяин, хочшь глотнуть? — заплетающимся языком предложил Тхай, пока Тхел вливал в себя очередную порцию напитка. — Как хочшь… и зря, ха-а-ароший эль, бде ндравится!

С этими словами огр грузно сел на свою массивную задницу, прислонившись спиной к скале: Тхай душераздирающе зевнул, а Тхел, оторвавшись от бочонка, тупо посмотрел на него, аккуратно поставил рядом с собой и, сладко потянувшись, закрыл единственный глаз. Спустя мгновение до Рейна донесся молодецкий храп, издаваемый двумя глотками одновременно.

Аманда с подозрением взглянула на великана, затем подошла, понюхала напиток, слизнула капельку его с пальца…

— Проклятие!

— Что случилось, любовь моя? — спросил Рейн, оставляя попытки растормошить Лотара и укладывая его поудобнее.

— Сонное зелье… было у меня такое подозрение, но… Не помню случая, чтобы орки сами приготовили такой отвар.

— О черт…

— Вот именно, этот “эль” и быка надолго с ног свалит, да что быка — вон, наш малыш уже готов. Оклемается в лучшем случае к утру. А учитывая, что он выжрал не менее чем полбочки, может, и к завтрашнему вечеру. А до этого его можно тупой пилой пилить, ничего не почувствует.

— Значит, и Лотар тоже?

— Пожалуй… орки хоть и глупы, но не могут не понимать, что мага мало просто связать, даже если при этом заклеить ему и глаза, и рот, и уши. А вот держать в полном беспамятстве — это то, что надо. И если орки вернутся, то ни он, ни Тхай-Тхел нам здесь больше не помощники.

— Здорово — криво усмехнулся Рейн, извлекая из ножен меч и задумчиво рассматривая лезвие. Сегодня его драгоценный меч принял много ударов и не меньше нанес сам, но острая кромка была цела и невредима, ни одной щербины или заусеницы. — Приятная перспектива. Лично я сомневаюсь, что они так вот сразу смирятся с поражением, хотя и досталось им… И уйти мы отсюда не сможем, поскольку этого, как ты говоришь, малыша никакая лошадь не утянет. Придется занимать оборону. Как ты считаешь, мы сможем затащить огра в какую-нибудь пещеру?

Аманда с сомнением посмотрела на храпящую тушу, затем покачала головой:

— И не думай. Сдвинуть с места огра может только другой огр. Если ты, конечно, не согласишься переносить его по частям.

— Жаль, — вздохнул Рейн. — Пещеру оборонять куда легче. А теперь придется защищать проход. Боюсь, ночью они обязательно полезут. Ладно, я пошел занимать оборону.

— Хорошо, я пока займусь одним хорошим делом. Думается, книга Лотара тоже должна быть где-то здесь, вряд ли орки потащат ее в набег. Надо поискать ее в этой свалке.

Аманда развязала очередной тюк и принялась просматривать его содержимое. Копаться в вещах, снятых, возможно, с трупов, ей до смерти надоело, но книгу найти было совершенно необходимо. Зулин, со взведенным арбалетом в руках, уютно устроился за камнем на вершине небольшой, нависающей над проходом скалы. Оттуда чертовски удобно стрелять, в то время как до него добраться можно было только изнутри этой природной крепости, в которой они, волею случая, оказались.

Рейн, сняв доспехи, таскал камни, заваливая ими проход.

Работа была в самом разгаре, хотя Аманда и понимала — пока что до ее завершения более чем далеко. Необходимо сделать вал хотя бы на уровне груди, чтобы создать оркам хоть какое-то препятствие.

…чугунок, тулуп, женское платье с пятнами крови…

Об орках она знала много, даже слишком много. Одно время они одни составляли ей компанию, пока не произошел тот памятный конфликт с Вейрой, в результате которого она была вынуждена бежать. О, Вейра, к ее удивлению, оказалась достаточно мстительной, чтобы заставить их Вождя объявить ее, Эмию н'Дасюр, вне закона. И это несмотря на то, что она приходилась родственницей главе Клана. Она поежилась — Вейра была жестока, хотя, при желании, могла казаться и доброй, и милой. Жаль, что она не спросила у Жеара, что именно наговорил Брюс старейшинам Клана. Вряд ли правду. Хотя, откровенно говоря, так ли уж это важно — Клан не посмеет ослушаться приказа Королевы, даже если ее аргументация хромает на обе ноги.

…серебряный кубок, молитвенник в кожаном переплете с серебряными застежками, тяжелый медный крест на толстой цепи, в звеньях которой застряли слипшиеся от крови черные волоски — похоже, какому-то отцу-настоятелю больше не придется приглядывать за своей паствой…

Дважды Эмиа участвовала в набегах и показала себя с неплохой стороны. О, она знала свои возможности, недаром даже самые задиристые орки всегда уступали ей дорогу, а заносчивые тролли низко и подобострастно кланялись и стремились ни в коем случае не ссориться. Ее и ей подобных ценили высоко — в армии орков их было мало, а в бою она одна стоила двух, а то и трех десятков этих безмозглых зеленых уродов.

Да, она была отважна, она не отступала перед клинками, смотрящими в ее грудь. Пусть теперь она считает иначе, но тогда Эмиа рассматривала это как свой долг, долг перед Кланом, перед Королевой, перед родными и, главное, перед теми, кто пал на полях сражений до нее.

…молот, еще один, клещи — похоже, местный кузнец недосчитается кое-какого инструмента, если жив остался, конечно…

Да, она видела свой долг в том, чтобы сражаться. А Вейра считала, что долг Эмии — убивать. О, для нее между этими словами пролегала огромная разница. Одно дело — плечом к плечу отражать натиск врага… или того, кого ты для себя считаешь врагом, даже если по